По ночной тундре шёл одинокий мальчик.

Переливающееся северное сияние над Кольским полуостровом сегодня было необыкновенно красиво. Оно бросало на снег различные краски, в основном зеленоватого оттенка. Ветер гнал позёмку, срывал с застругов колючую крошку и швырял её в лицо любому, кто осмелился бы пройти по белой пустыне.

Но осмелился только один!

Мальчик лет десяти брёл через овраги и сугробы. Его ботинки давно расползлись — подошва отвалилась ещё километров двадцать назад, и теперь он шлёпал по снегу босыми ступнями. Однако, белая кожа не посинела, не покрылась трещинами обморожения. Казалось, что мальчик даже не замечает мороза!

Он проваливался в сугробы по пояс, выбирался, отряхивался и шёл дальше. Упорный мальчишка. Неутомимый. Его тянула вперёд незримая нить — тянула туда, где за сотни километров пульсировала цель.

Ярославские…

Внезапно снег перед ним зашевелился. Позёмка закрутилась воронкой, поднялась столбом и превратилась в маленький вихрь. Снежинки внутри заиграли перламутровыми искорками.

Мальчик остановился. На его губах появилась улыбка — детская, наивная. Но её такой можно назвать, если не смотреть в глаза. Да-а-а, в глаза лучше было не смотреть. Сплошная чернота без белков, как будто на лице появились две дыры в никуда.

— Ну здравствуй, мама, — звонко проговорил мальчишка.

Из центра вихря вышла женщина.

Неимоверно красивая женщина. Белые одежды чуть колыхались под дыханием ветра. Белокурые волосы развевались над плечами так, словно жили собственной жизнью. Всю эту картину венчало невероятно красивое лицо. И добавляла прелести лёгкая ухмылка на губах. Как будто она появилась не посреди снежной пустыни, а вышла на подиум, чтобы показать лёгкое платьице!

— Ну что, сын? — со вздохом произнесла Госпожа. Голос её звучал отовсюду сразу: из метели, из-под снега, из самого воздуха. — Как я вижу, у тебя опять не получилось. Опять не вырвал победу у Ярославских.

— Почти вышло, — пожал плечами Чернобай. — Чуть-чуть осталось дожать. Вот этого «чуть-чуть» и не хватило. У Ласковатого оказался амулет ментальной защиты. Старая реликвия, сфера подавления. Он смог закрыться от моих волн, и я не успел прочитать, что он предал меня. А этот старый пердун тянул время и ждал Ярославских…

Госпожа усмехнулась. От этой усмешки метель на секунду притихла, будто испугалась.

— Ты же понимаешь, что это только отговорки. Ты должен был уничтожить Ярославских! У тебя сгорела вторая попытка! — она сделала шаг ближе, и снег под её ногами даже не скрипнул. — Хотя… твои братья и сёстры не смогли пережить даже первую. А ты пока жив. Выходит, ты самый хитрый и самый изворотливый из всего моего выводка. Пока что самый хитрый, но тебе уже хотят наступить на пятки! Учти это…

Чернобай поклонился. Глубоко в пояс, как кланяются те, кто очень хочет сохранить голову на плечах.

— Мама, я приложил все силы. Я построил для Ярославского идеальную ловушку. Я воспользовался тем, что он поссорился с Романовыми, с императорской семьёй, и выдернул его на север, подальше от столицы и подмоги. Ты прислала Прорыв — а я почти захлопнул капкан. Они должны были оказаться между двух огней. Почти получилось. Но Ласковатый… — мальчик поморщился, и на миг его детское лицо исказила злобная гримаса. — Он переиграл меня. Должен признать: его предательство было… неприятным. Впрочем, я отомстил ему! Ух, представляю, как он рад был видеть своих жену и дочь внутри Курганного Мертвяка… Ха-ха-ха!

Мальчик рассмеялся и тут же осёкся. Он сам понял, что его смех звучит очень лживо.

— То есть ты хочешь сказать, что проиграл из-за человеческого обмана? — вкрадчиво спросила женщина.

И в её руке из ниоткуда возник серп.

Изогнутое лезвие серебристого цвета. Серп лениво крутанулся в тонких пальцах, и воздух взвизгнул, словно раненный серпом. Чернобай невольно сделал шаг назад.

— Нет, мама! Нет! Я не проиграл. Я взял паузу. И я выявил слабые стороны Ярославских.

— Ты мне уже говорил об их слабых сторонах, — серп крутанулся ещё раз. Свист стал громче. — Может быть даже не один раз…

— Мама, я клянусь тебе: теперь я сделаю всё как надо.

— И что мне с твоей клятвы? — Госпожа склонила голову набок. — Это всего лишь слова. Слова всего лишь шелуха, которой люди набивают пустоту между делами. Мне нужны действия.

— Будут действия! — с жаром ответил Чернобай. — В самом скором времени ты услышишь, как Ярославские начнут пожирать друг друга. Я больше не буду ломать их стену снаружи. Я стану трещиной в фундаменте!

Женщина помолчала. Снежинки кружили вокруг них весёлым хороводом. Они не касались этих двоих, но плясали в ночном воздухе и не улетали прочь.

— Что ж, — произнесла она наконец. — Мне даже интересно наблюдать, как ты бьёшься с этими Ярославскими. Ты сходился с ними дважды… и дважды ушёл целым. Трое твоих братьев и сестра не пережили и одного раза. Ты подаёшь надежды, сынок. Определённые надежды.

— Третий раз будет финальным, — выдохнул Чернобай. — Я уверяю тебя: никто из них не устоит.

— Я пока занята на другом направлении, — Госпожа отвернулась, глядя куда-то на юг, сквозь тысячи километров тьмы. — Поэтому не стану убивать тебя сейчас. В конце концов, ты заставил поволноваться Ярославских. Ты ослабил их с севера. А я… я пойду с юга. Отвлекай их, сынок. Отвлекай, кусай, трави. И если ты всё-таки справишься… — она обернулась через плечо, и её улыбка стала почти нежной, отчего сделалась совсем уж жуткой. — Тогда я подумаю. Может быть, я оставлю эту планету тебе. Сделаю тебя властителем.

Серп в её руке растаял, рассыпался снежной пылью. И эта пыль начала снова вихриться под ногами.

— Но не разочаруй меня, — добавила она уже из глубины поднимающейся воронки. — После третьего промаха я лично отрежу тебе голову.

Воронка взметнулась и тут же опала. Мириады снежинок осыпались на наст, и в тундре снова остались только ветер, ночь и одинокий босой мальчик.

Чернобай постоял немного, глядя туда, где только что была мать. Потом пожал плечами и двинулся дальше.

Через два часа он вышел к автотрассе. Встал на обочине, поднял тонкую руку. Первые три машины пронеслись мимо — водители лишь прибавляли газу, инстинктивно чуя неладное. Четвёртой шла фура, старый работяга-КамАЗ с прицепом, и её водитель оказался человеком сердобольным.

Пневматика зашипела, фура остановилась. Дверца распахнулась и шофёр, мужик в засаленной телогрейке, вытаращился на замёрзшего мальчишку:

— Ёшкин кот! Пацан⁈ Ты откуда здесь⁈ Ты как тут очутился⁈ Давай, залезай, что ли…

— Наш вертолёт упал, дяденька, — дрожащим голоском ответил мальчик, забираясь в тёплую кабину. — Мама, папа, сестрёнка… Все погибли. Только я один… Я долго шёл. Я даже не знаю, где он упал.

— Господи ты боже мой… — мужик засуетился, стягивая с себя телогрейку. — Да ты же босой! Ноги-то, ноги отморозил поди!

— Не переживайте, дяденька, — мальчик улыбнулся и легонько коснулся руки шофёра.

Лицо мужика разгладилось. Тревога, здравый смысл, желание вызвать спасателей и полицию — всё это стекло с него, как вода с лобовухи. Он расслабленно, блаженно улыбнулся.

— Ну что же, малец, — проговорил он, трогаясь с места. — Раз ты выжил в такой пурге — значит, тебя ждёт великое будущее.

Чернобай расхохотался. Его звонкий смех наполнил кабину КамАЗа, перекрывая рокот дизеля.

— Да, дяденька. Возможно, меня ждёт великое будущее, — он устроился поудобнее на сиденье и посмотрел в большое стекло, за которым плясали снежные вихри. — Может, стану шофёром.

Водитель хмыкнул, ухмыльнулся и порулил на юг. Почему-то ему захотелось ехать именно в ту сторону.

А мальчик смотрел на дорогу и кривил губы в загадочной улыбке.