Три дня пролетели с нелепой и пугающей скоростью. Меня крутили как куклу в карусели абсурда.

Портные, щёлкающие языками, обмеряли меня с головы до пят, обсуждая вырез, «который подчеркнёт линию ключиц, столь ценимую Владыкой». Ювелиры демонстрировали ожерелья, от тяжести которых могла сломаться шея у слона. А «учитель церемониала» — сухонький старичок с голосом, как шелест пергамента, — заставлял заучивать клятвы на древнем наречии, которое звучало как рык с кашлем.

— Вы должны произнести: «Ан-ра’шал вэн Каэллан, эт фэрн дот аштар…»

— Что это значит? — прервала я его на пятом повторе.

— «Я, кровь и пламя, принимаю Каэллана, и да станет пеплом всё, что разлучит нас».

— Мило. Прямо как открытка ко Дню всех влюблённых, — фыркнула я. — А где вариант «Я, Лия, принимаю ваши извинения и первый рейс на Землю»?

Учитель посмотрел на меня, будто я только что предложила надеть на церемонию тапки в форме уток.

Наступил день «представления двору». По замыслу Каэллана, это должно было быть изящным намёком: смотрите, какая у меня будет драгоценность, дрожите от зависти. По моему — публичной демонстрацией пленницы перед стаей хищников.

Меня облачили в платье цвета тёмного вина, с тяжелым парчовым шлейфом, который тащила за мной молчаливая Элира. Волосы убрали в сложную, давящую на голову причёску, в которую воткнули шпильки с крошечными рубинами. Я чувствовала себя ёлкой на корпоративе у олигарха — дорого, блестяще и совершенно не в своей тарелке.

Большой Зал был полон. Существа с холодными, оценивающими глазами, в богатых одеждах, стояли полукругом. Шёпот, похожий на шелест змей, затих, когда я появилась в дверях. Каэллан ждал меня на возвышении у трона. Сегодня он выглядел особенно непроницаемо: в чёрных одеждах, расшитых серебряной нитью, напоминающей чешую. Его взгляд скользнул по мне — быстрая, безличная оценка товара. Ни тени того непостижимого смягчения, что было в саду.

Хельдон, исполнявший роль церемониймейстера, огласил что-то велеречивое о «новом цветке, что украсит наш род» и «чести для избранной». Меня подвели к Каэллану. Он протянул руку — не для поддержки, а как повелитель, ожидающий, что на неё положат свою.

Я медлила, чувствуя, как сотни глаз впиваются в меня. В зале повисла тишина, заряженная ожиданием скандала. А я была как раз в настроении его устроить.

— Я полагаю, по вашим обычаям, — сказала я громко, нарочито чётко, — невесту ещё можно осмотреть? Проверить зубы? Или у драконов иной критерий отбора — громкость крика при похищении?

В толпе пронёсся сдержанный смешок, мгновенно заглушённый. Лицо Каэллана оставалось каменным, но в его глазах вспыхнули синие огоньки опасного свойства.

— Молчи, — тихо произнёс он, но так, что слова прозвучали на весь зал.

— О, простите! — воскликнула я с фальшивой почтительностью. — Я забыла, главное правило — «сиди и украшай». Но знаете, у нас, у «человечишек», есть правило получше: не трогай чужое без спроса. Особенно людей. Может, переняли бы? Полезно для межвидового этикета.

Тишина стала гробовой. Даже Хельдон побледнел. Каэллан не сказал ни слова. Он просто резко шагнул вперёд, схватил меня за подбородок одной рукой, грубо и без всякого предупреждения наклонился и прижался губами к моим.

Поцелуй не имел ничего общего с нежностью. Это был акт подавления. Печать. Демонстрация власти над тем, кто осмелился дерзить. От его прикосновения веяло холодом, металлом и безграничным высокомерием.

Во мне что-то сорвалось с тормозов. Не страх. Чистая, неконтролируемая ярость.

Он отпустил меня. А я, не помня себя, набрала полную грудь воздуха и закричала. Не визгливо, не истерично. Низко, хрипло, от самой глотки, как зверь в капкане.

— НИКОГДА! СЛЫШИШЬ? НИКОГДА ТЫ НЕ БУДЕШЬ МОИМ МУЖЕМ! Я ТЕБЯ ВОЗНЕНАВИЖУ ДО ПОСЛЕДНЕГО ВЗДОХА! ПУСТИ МЕНЯ!

Мои слова, грубые, земные, чужеродные, гулко отдались под сводами, повисли в ошеломлённой тишине. Я видела, как он замер, и в его ледяных глазах впервые проскользнуло нечто большее, чем гнев. Шок. А затем — тёмное, бездонное обещание расплаты.

Нарушил тишину Хельдон, зашипев:

— Удержите её! И заткните ей рот!

Ко мне бросились две стражи с каменными лицами. Я вырывалась, плевалась, но их руки, сильные как тиски, сомкнулись на моих руках. Ко мне подошла Элира, её лицо было мокрым от слёз. В руках у неё был узкий кляп из мягкой, но прочной ткани.

— Простите, госпожа, простите… — шептала она, пока стражи грубо заставляли меня открыть рот.

Кляп впился в губы. Звук прекратился. Осталось только бешеное, беззвучное рычание и слезы ярости, которые я отчаянно не хотела показывать, но они катились сами.

Каэллан медленно обвёл взглядом потрясённый зал. Его лицо снова было маской абсолютного, леденящего спокойствия.

— У невесты, — произнёс он чётко и громко, — нервы. От волнения. Отведите её в покои. И пусть она там… успокоится. До церемонии.

Меня потащили прочь из зала, как мятежную рабыню. Последнее, что я увидела, — его спину, разворачивающуюся к двору, и как он одной рукой делал жест, отменяющий всё дальнейшее представление. Скандал был исчерпан. Порядок восстановлен. Невеста наказана.

В покоях стражи ушли, заперли дверь. Элира, рыдая, пыталась развязать кляп. Я отстранилась от неё, сама выдернула ткань изо рта и швырнула её в камин.

— Не надо, — хрипло сказала я. — Всё в порядке.

— Но вас наказали… при всех…

— Он хотел унизить, — прошептала я, глядя на языки пламени, пожирающие ткань. — Но я заставила его потерять лицо при своём драконьем дворе. Считай, ничья.

Тело дрожало от адреналина и стыда. Губы горели от того поцелуя-нарушения. Но в глубине души, под всеми слоями страха и ярости, теплилась маленькая, горькая искорка удовлетворения. Я показала клыки. Пусть и ценой кляпа и публичного позора.

Я подошла к окну, вглядываясь в багровеющее от заката небо.

— Три дня, — прошептала я в стекло. — Всё равно у тебя ничего не выйдет, Каэллан. Я не сдамся. Я не буду твоей.

И в этот момент, покусывая распухшую губу, я почувствовала не только вкус крови, но и нечто другое. Железную решимость. И странную, едва уловимую тревогу. Почему его реакция на мой крик — этот миг шока — показалась мне… знакомой? Как будто я уже видела в его глазах что-то подобное, но в ином контексте.

Путаница в мыслях была хуже любого наказания.