Многие ученые, изучающие современный Китай, писали о том, что «указания» Мао Цзэ-дуна зачастую противоречат друг другу. Уже одно это говорит о зыбкости его идеологии, ее аморфности, ее антинаучной сути. Очевидно, главное для Мао Цзэ-дуна в идеологии — ее, так сказать, «управленческая» функция, ее способность манипулировать сознанием и поведением людских масс. Мао Цзэ-дуна, по всей видимости, не волновал ползучий утилитаризм разработанной им системы взглядов. Что касается противоречий между «указаниями», то они как бы «снимались» непомерно раздутым авторитетом Мао Цзэ-дуна: каждое его «указание», без конца прокручивавшееся всей огромной пропагандистской машиной страны, навязывалось всем и каждому, являлось «истиной» само по себе. «Истиной», которую полагалось вызубрить назубок, неукоснительно выполнять. Пока не последует новая…

Назвав китайский народ «чистым листом бумаги», Мао Цзэ-дун не только оскорбил его, он просто сказал неправду. Кому-кому, а Мао Цзэ-дуну было прекрасно известно, какая прочная паутина предрассудков, реакционных феодальных традиций пока еще опутывает сознание определенных слоев населения Китая, особенно неграмотных крестьян. Мао Цзэ-дун не только знал об этом. Он старался активно использовать эти предрассудки, эти реакционные традиции в своих политических целях.

Как-то Мао Цзэ-дун сказал: «Нельзя управлять большим числом людей, опираясь только на законы. Управление большим числом людей должно опираться на усвоенные обычаи». Мао Цзэ-дун, как видим, не разделял обычаи на прогрессивные и реакционные. Это ему не было нужно. Лишь бы можно было, используя «усвоенные обычаи», вкрасться в душу человека, заставить его служить своим целям.

Приведем любопытный образчик того, как китайская пропаганда цинично использовала предрассудки. Это поведал один из очевидцев. Вот его рассказ:

«Уже в начале 50-х годов „мессой“ в честь Мао Цзэ-дуна отмечалась каждая суббота в лагере трудового перевоспитания, созданного в Яньани для членов религиозных сект. Здесь партийные кадровые работники, ответственные за „освобождение от религии“, раз за разом повторяли заклинание: „Дадут ли вам хлеб с неба ваше суеверие и поклонение, ваши повторенные 10 тысяч раз восхваления Будды, ваше стократное „аминь“ или тысячекратное „вера несет спасение“? Все, что вам следует сделать, — это сказать однажды: „Спасение в вере Мао Цзэ-дуна“ или „За Мао Цзэ-дуном к спасению“, и вы тут же получите „причастие Мао Цзэ-дуна“.

„Причастие Мао Цзэ-дуна“ — это продовольственный паек, который маоцзэдуновские власти выдавали всем, кто посещал „мессы в честь Мао“. Он составлял четыре таэля (в те времена таэль, или лян, — мера веса, равная 31,25 грамма) пампушек, два таэля вареной свинины и четыре таэля сахара на человека. Кадровые работники подчеркивали, что религия — порождение феодального общества, но говорили христианам: „Иисус был внебрачным ребенком Марии и сыном плотника Иосифа. Поэтому Иисус и вся его семья были представителями пролетариата, и позже он был распят за то, что повел класс пролетариата против правящего деспотического класса““».

Пекинское руководство мало заботила проблема освобождения сознания людей от религиозного гнета. В первую очередь его интересовало совсем другое: придавить человека к земле гнетом культа личности Мао Цзэ-дуна, этого новоявленного «бога», призванного заменить в сознании людей всех остальных богов. И власти не останавливались даже на том, чтобы цинично спекулировать на голоде людей, стремясь выработать у них нечто вроде условного политического рефлекса: проявишь лояльность по отношению к Мао Цзэ-дуну — получишь еду.

Рассказанное выше происходило давно. Однако и потом, оплачивая труд человека, в городе или в деревне, власти учитывали не только проделанную им работу, но и обязательно его политическую благонадежность. За рвение, именуемое «сознательностью», выдавалась ощутимая надбавка в разных формах.