Первому из этих высказываний — 25 веков, второму — 22, третьему нет еще и 20 лет. Разные века, разные люди, разные слова, а мысль одна: народ лишен разума, он не творец истории, не субъект ее, он лишь объект воздействия «мудрого» правителя. По этой схеме выходит, что историю творят «великие правители», а народ — всего лишь ком мягкой глины в их жестких руках. Или, как говорили в старом Китае: правитель — ветер, народ — трава.

Подобный взгляд на трудовой народ стародавних китайских мыслителей был обусловлен их эпохой. Через законы истории не перепрыгнешь. Но в этой же компании оказался и Мао Цзэ-дун, живший в XX веке, претендовавший на самую передовую систему взглядов и вместе с тем сохранявший самые отсталые, самые реакционные воззрения.

Этому есть свое объяснение. В книгах советских и зарубежных ученых-марксистов показано, что враждебная марксизму-ленинизму, маоистская идеология собрана «с бору по сосенке». В ней причудливо сочетаются представления древних китайских мыслителей с утопическими взглядами на идеальное общество вождей китайского крестьянского восстания тайпинов в XIX веке. В ней соседствуют, как-то уживаясь, анархистские и троцкистские идейки. Вместе с тем маоизм использовал ряд понятий, категорий и установок марксизма-ленинизма, придавая им свое, националистическое, антимарксистское содержание.

Главное влияние на маоизм, выросший на мелкобуржуазной почве Китая, оказали традиции великоханьского шовинизма. Эти реакционные традиции составляют его становой хребет. Они были нацелены на то, чтобы превратить Китай в «первую державу мира», установить его власть «на пяти континентах». Подобные же цели ставил перед собой Мао Цзэ-дун. Заявил же он еще два десятилетия назад: «Мы должны стать первой страной в мире по развитию культуры, науки, промышленности». Конечно, желание Китая догнать другие страны вполне естественно. Но, во-первых, Мао Цзэ-дун не договаривал; за него это сделали во время «культурной революции» его штурмовики — хунвэйбины, кричавшие: «Водрузим красное знамя идей Мао Цзэ-дуна над всем миром!» Во-вторых, методы, с помощью которых Мао Цзэ-дун стремился к достижению своих гегемонистских целей, густо настояны на великоханьском шовинизме, на древних китаецентристских представлениях, на уверенности в том, что китайская цивилизация самая высокая в мире.

Китайскому народу антинаучная, волюнтаристская политика Мао Цзэ-дуна принесла неисчислимые беды и страдания. Ведь к своей великодержавной цели Мао Цзэ-дун шел путем максимальной милитаризации всей общественной жизни страны, которая была превращена в огромную казарму. В жертву своим великоханьским амбициям группа Мао Цзэ-дуна приносила и труд, и жизнь народа. Много лет подряд не поднимался крайне низкий жизненный уровень китайского народа. Много лет подряд народ получал продовольствие по карточкам, по предельно низким нормам. В ряде случаев эти нормы еще и понижались. Пропаганда усиленно стремилась внушить народу, что бедность якобы благо. Она призывала людей ходить в старой, заплатанной-перезаплатанной одежде, почаще есть «суп из горьких трав» (диких растений), чтобы воспитать в себе нетребовательность к еде, прославляла «дух голытьбы», составной частью которого является изматывающий до предела физический труд. Чего стоят, например, такие лозунги пропаганды, как «Сегодня съедать впятером пищу, которую вчера съедали втроем», «Упорно трудиться и не думать о вознаграждении», «Не бояться трудностей, не бояться смерти» и т. д.

Таковы были призывы пропаганды. Так выглядели реальные черты политики Мао Цзэ-дуна, который высказывал презрение к трудовому народу Китая, называл его «чистым листом бумаги».