Маркс и Энгельс считали, что революция нужна трудящимся не только для того, чтобы изменить существующие условия, но и для того, чтобы изменить самих себя.[14]

Социалистическая революция предоставляет в распоряжение трудящихся материальные и духовные богатства. На основе коренных политических и экономических преобразований в обществе развивается и культурная революция. Целью ее является переделка духовного облика человека, постепенное формирование всесторонне развитой, гармоничной личности. Личности, которая умело, творчески пользуется всеми богатствами отечественной и мировой культуры.

Процесс формирования нового человека сложен и длителен. Мелкобуржуазная спешка, применение насилия могут принести этому делу огромный вред. В. И. Ленин предупреждал: «Культурная задача не может быть решена так быстро, как задачи политические и военные… Политически победить можно в эпоху обострения кризиса в несколько недель. На войне можно победить в несколько месяцев, а культурно победить в такой срок нельзя…»[15]

Совершенно иными, антисоциалистическими методами пользовались в идеологической работе пекинские руководители. Они фактически отрывали процесс воспитания человека от его материальной базы — необходимых политических и экономических преобразований в стране, обеспечивающих все условия для развития человеческой личности.

Если социализм последовательно обеспечивает все более высокий материальный уровень жизни членов общества, то маоисты проповедовали бедность как благо, призывали к аскетизму, к самоотречению.

Если социализм обеспечивает условия для все более полного духовного развития личности, то пекинские идеологи призывали «убьем свое „я“», намеренно обедняли духовный мир человека, пытались превратить его в политическую марионетку.

Власти, по существу, стремились оторвать сознание от бытия, проявляя мелкобуржуазный фанатизм и спешку, неустанно «промывая мозги» людям, стремились «усовершенствовать» человека. При этом все их установки превращались в худшего толка моральный догматизм, внедрившийся в сознание людей с помощью насилия.

Между тем какой бы то ни было моральный догматизм совершенно чужд научному коммунизму. В «Немецкой идеологии» мы читаем: «…коммунисты не выдвигают ни эгоизма против самоотверженности, ни самоотверженности против эгоизма и не воспринимают теоретически эту противоположность ни в ее сентиментальной, ни в ее выспренней идеологической форме; они, наоборот, раскрывают ее материальные корни, с исчезновением которых она исчезает сама собой».[16]

Таков материалистический подход к этой проблеме. Китайские власти придерживались подхода субъективно-идеалистического. И корни его находятся в традиционных социально-этических воззрениях китайских мыслителей прошлого, прежде всего в воззрениях конфуцианских. Неоконфуцианский мыслитель Ван Я-мин (XV–XVI вв.) писал: «Все вещи есть порождение моего мышления». Он видел смысл своего учения в том, чтобы «в сердцах людей не осталось ни единой частицы зла, ни единого эгоистического устремления». Ван Я-мин, как, впрочем, и все остальные конфуцианцы, отдавал идее, а не материальным условиям приоритет в регулировании общественных отношений. Отсюда призывы конфуцианцев к моральному «самоусовершенствованию», отсюда навязывание всему обществу морально-догматических канонов.

Этим же путем, нынче, правда, модернизировав свою политическую фразеологию, придав ей архиреволюционный оттенок, шли пекинские лидеры. Недаром во многих высказываниях Мао Цзэ-дуна звучит мысль о том, что в развитии общества превалирующую роль играет идея. Отсюда маоцзэдуновский лозунг: «Политика — командная сила». Отсюда стремление властей решать все общественные проблемы с помощью политического воспитания масс, неустанного идеологического нажима на людей, бесконечного «промывания мозгов» населению Китая с помощью постоянных массовых кампаний.

Размышляя над всем этим, трудно не прийти к выводу о том, что маоизм все больше и больше напоминал некую государственную религию и что в некоторых слоях общества происходил процесс подмены знаний верой.