Таков рассказ, записанный Рикардо со слов Целии и подтвержденный признанием Адели Россиньоль. Все, что было для него темного в этой истории, теперь разъяснилось. Не понимал он только одного, — каким образом Гано разрешил эту загадку.

— Вы обещали все разъяснить мне, — сказал он Гано, когда на следующий день они кончили завтракать и пили кофе.

Гано закурил сигару.

— Без затруднений, конечно, не обошлось, — сказал он. — Преступление было тщательно обдумано, учтены самые ничтожные подробности — следы ног, отсутствие грязи на туфлях девушки в машине, обед в Аннеси, покупка веревки, отсутствие всяких следов борьбы в маленькой гостиной, все, одним словом. Не было бы одной случайности и одной ошибки, нам вряд ли удалось бы захватить шайку. Ошибка, которую вы, без сомнения, заметили…

— Неудача Везермилля с драгоценностями госпожи Доврей, — сказал Рикардо.

— Нет, мой друг, — ответил Гано. — Это удержало их от убийства Целии, а нам помогло спасти ее. Но это не могло способствовать поимке шайки. Нет! Случайность, о которой я говорю, — это появление нашего друга Перрише в саду в ту самую минуту, когда убийцы находились в комнате. Представьте себе эту сцену, Рикардо! Бешенство убийц, не нашедших того, из-за чего они рисковали своей головой, тело старухи на полу, девушка, с трудом под угрозой пытки пишущая связанными руками: «Я не знаю», и вдруг среди ночной тишины ясный звук щеколды у ворот, и вслед за этим размеренные шаги. Что удивительного, если они были поражены ужасом? И в спешке они оставили зажженную свечу в комнате Елены Вокье. Вот где они сделали небольшую ошибку! Убийство было открыто раньше, чем они рассчитывали. Ведь на вилле вставали не так рано. Поденщица приходила только в семь.

Они планировали, что это она сообщит об убийстве. Машина была бы на месте за три часа до этого. Серветац вернулся бы из Шамбери утром, почистил машину, заметил, что бензина в ней меньше, чем день назад, когда он уходил из дому, но не обратил бы внимания на то, что некоторые из канистр, полные накануне, теперь пусты. Около четырех часов дня мы узнали, что машина находится недалеко от «Розового павильона» и что на ней ездили, между двенадцатью ночи и пятью утра за сто пятьдесят километров.

— Вы сразу догадались о Женеве, — сказал Рикардо. — За завтраком, когда мы не знали еще о находке машины, вы уже догадались.

— Это было сказано наудачу, — ответил Гано. — Мне хотелось посмотреть, как отнесется к этому Везермилль. Он был удивлен. Он подскочил на месте. Он не высказал ничего, кроме удивления. Вы были не менее удивлены, чем он, мой добрый друг! Но испуга у него я не увидел. Вы, однако, подозревали его, когда говорили об уме и смелости. Вы достаточно наговорили ему, чтобы удержать от переписки с рыжеволосой женщиной из Женевы. Вы изолировали его. Да, вы подозревали его.

— Начнем разбор этого дела с самого начала. До того, как вы в первый раз пришли ко мне, комиссар уже был у меня. Он сообщил, что Адольф Рюэль, который видел Везермилля и Елену Вокье вблизи казино, слышал восклицание Везермилля: «Да, это правда, мне нужны деньги». Я знал уже об этом, когда Гарри Везермилль пришел ко мне с просьбой, чтобы я взял на себя это дело. Это был смелый шаг. Шансы были сто против одного, что я не захочу прерывать отпуск из-за того только, что вы когда-то угостили меня обедом в Лондоне. Да я и не прервал бы его, не знай я уже показаний Адольфа Рюэля, а тут я не смог устоять. Смелость Везермилля восхитила меня. Я почувствовал, что обязан выступить против него. Мало преступников, отличающихся умом, Рикардо! Подумайте, в каком прекрасном положении он очутился бы, если бы я отказался. Он сам пригласил первого сыщика во Франции. А главный его аргумент: он любит Целию, поэтому она должна быть невиновна! Как он упирал на это! Люди сказали бы: «Любовь слепа!» и продолжали бы в то же время подозревать Целию. Но трудно было бы поверить, что Гарри Везермилль принимал участие в преступлении.

Рикардо ближе подвинул свой стул к столу.

— Признаюсь вам откровенно, — сказал он, — и я считал Целию сообщницей.

— И неудивительно, — ответил Гано. — Всякий в доме мог быть сообщником, факт говорил сам за себя. Взлома не было. Всем распоряжалась Целия, по словам Елены Вокье, и это казалось правдой. Она постаралась отделаться от Серветаца. Горничную нашли без сознания после наркоза хлороформом.

Было вполне правдоподобно, что Целия устроила сеанс и, когда был погашен свет, впустила убийцу через стеклянную дверь.

— И ясные отпечатки туфель, — сказал Рикардо.

— Да, по ним-то я и догадался о невиновности девушки, — ответил Гано. — Все остальные следы постарались затоптать. Только эти были видны так ясно, что я начал думать, не отпечатаны ли они искусственным образом. Убийцы, как видите, сделали все, чтобы свалить вину на Целию и отвести подозрения от Вокье. Как бы там ни было, но следы были. Целия выпрыгнула из дверей так, как я описывал Везермиллю. Но я все же был поражен. В комнате я нашел смятый и изорванный кусок бумаги из записной книжки со словами: «Я не знаю», написанными рукой Целии. Слова могли быть написаны медиумом, они могли означать все, что хотите, кроме того, что вы думали, мой милый друг! А в комнате меня поразил диван. Я был смущен, очень смущен.

— Да, я видел это.

— И не вы один, — сказал Гано с улыбкой. — Помните его громкий крик, когда мы вернулись в комнату и я снова остановился у дивана? О, он хорошо вывернулся. Я сказал, что преступники во Франции не отличаются деликатностью к своим жертвам, а он ответил, что вскрикнул при мысли о том, сколько должна была выстрадать Целия. Но это неправда. Он испугался, смертельно испугался, но не за Целию, а за себя. Он испугался, что я понял, о чем говорят эти подушки.

— Что же они сказали вам? — спросил Рикардо.

— Вам это теперь известно, — ответил Гано. — Подушек было две и на них следы, но только разные. Где была голова, там были неправильные вмятины. Это могли быть очертания лица, но могли и не быть; затем маленькое темное пятнышко — кровь. На второй подушке были две вмятины. Я измерил расстояние между двумя подушками и нашел, предположив, что подушки эти не были сдвинуты с того момента, как на них появились вмятины, что если девушка роста Целии лежала на диване, то лицо ее было на одной подушке, а ноги на другой. Вмятины на второй подушке могли быть сделаны только туфлями, тесно прижатыми друг к другу. Такое положение тела не могло быть естественным, а вмятина на головной подушке была очень глубокой.

Если мои заключения верны, то так могла лежать только беспомощная женщина, потому что ее бросили туда, и она не могла подняться сама, потому, одним словом, что руки и ноги ее были связаны. Следите хорошенько за этими рассуждениями, мой друг! Предположите, что мои заключения верны. Женщина, брошенная на диван, была не Елена Вокье. Она сказала бы об этом, ей незачем было скрывать. Это была Целия! Далее — загадка следов за стеклянной дверью. Как же могла выбежать Целия, если она лежала связанной? Это был вопрос, на который нелегко было ответить.

Далее, я нашел весьма интересное вещественное доказательство, касающееся незнакомой женщины — длинный рыжий волос. Весьма важная вещь. Это волос не Целии — у нее белокурые, и не Елены Вокье — у нее черные, не госпожи Доврей, у которой волосы темно-каштановые и крашеные. Волос принадлежал посетительнице. Ну-с, отправимся в комнату Целии.

— Да, — сказал Рикардо. — Добираемся до баночки с кремом.

— В этой комнате мы узнали, что Елена Вокье уже была в ней. Правда, комиссар сказал, что он все время не спускал с нее глаз. Но не тогда, когда увидел меня, чего он не мог сделать, не высунувшись из окна и не повернувшись спиной к Вокье. В то время я не составил определенного мнения о Вокье и был склонен думать, что она не принимала участия в этом деле. Но кто-нибудь должен был участвовать: либо она, либо Целия, либо обе вместе! Это было несомненно. Поэтому я спросил, какой ящик осматривала она после того, как комиссар высунулся из окна. Если у нее была причина посетить эту комнату, то она могла сделать, что хотела, когда комиссар отвернулся. Он указал мне этот ящик; я вытащил платье, встряхнул, думая, что она спрятала там что-нибудь. Но из платья ничего не выпало. Зато я увидел свежие сальные пятна от пальцев. Я спросил себя, каким образом Вокье, которой только что помогала одеваться сиделка, могла запачкать пальцы жиром. Затем я заглянул в ящик, который она осматривала раньше. Здесь на платье не было сальных пятен. Она осматривала его до того, как комиссар выглянул из окна. Из этого следовало, что она трогала что-то жирное в течение трех секунд, когда он смотрел на меня. Я оглядел комнату и на туалетном столике увидел баночку с кремом. Вот это и был жир, к которому притронулась Елена Вокье. Для чего? Не для того ли, чтобы спрятать одну маленькую вещицу, которую она, во-первых, не смела держать в своей комнате, во-вторых, желала спрятать в комнате Целии, и которую, в-третьих, ей потом не удалось бы спрятать. Соедините эти три условия и скажите, что это была за вещица?

Рикардо кивнул головой.

— Я знаю теперь, — сказал он. — Вы сказали мне. Серьги Целии. Но в то время я не мог догадаться.

— И я тоже… в то время, — сказал Гано. — Вопрос о Елене Вокье оставался открытым, но я запер дверь и взял с собой ключ. Мы поднялись наверх и выслушали рассказ Елены Вокье. Он был составлен ловко и многое в нем было правдой. Рассказ о сеансах, суеверии госпожи Доврей, желании ее видеть Монтеспан подробности не были выдуманы. Я был очень заинтересован, узнав, что в тот вечер готовился сеанс. До этого момента она говорила правду, затем стала лгать. Да, лгать. Плохая это была ложь, мой друг! Она сказала нам, что у Адели черные волосы. У меня в записной книжке был спрятан рыжий волос. Не для того ли она лгала, чтобы сделать невозможным установление личности неизвестной женщины? Это был первый ложный шаг Елены Вокье. Каким же был второй? Я не видел ничего неестественного в ее ненависти к Целии. Елена Вокье — суровая крестьянка, немолодая, несколько лет была доверенной служанкой госпожи Доврей: она должна была ненавидеть молодую и красивую девушку, которой вынуждена была прислуживать. Но если бы она каким-нибудь образом участвовала в заговоре, а ложь указывала на ее участие, то сеансы натолкнули меня на новые предположения. Елена помогала Целии. Допустите, что сеанс состоялся, что недоверчивая посетительница с рыжими волосами оказалась недовольной тем способом, который Вокье употребляла при испытании медиума, и прибегла к другому способу. Целия не могла возражать и была лишена возможности сопротивляться — до того момента, как у нее явилось подозрение в том, что тут затевается что-то нехорошее. А если это правда… Подушки на диване объяснили мне это до некоторой степени.

— Да, понятно! — с энтузиазмом воскликнул Рикардо. — Вы — удивительный человек. Нельзя сказать, что Гано был недоволен энтузиазмом своего собеседника.

— Погодите минуту. Мы довели наши заключения до того факта, что Елена Вокье солгала относительно цвета волос незнакомой женщины. Возьмем теперь второй факт. У Целии были пряжки на туфлях. На одной из подушек оказалась порванной материя. Когда ее бросили на диван, что она сделала? Дернула ногами. Это, конечно, предположение. Я не намерен настаивать на этом. Я не уверен, что Целия невиновна. Я хочу, чтобы факты опровергли мою теорию. Напротив, каждый факт, открываемый мною, способствует ее подтверждению. Перехожу ко второй ошибке Елены Вокье. В тот вечер, когда вы увидели Целию в саду рядом с казино, вы не заметили на ней никаких драгоценностей, кроме бриллиантовых серег. На фотографии, показанной мне Везермиллем, они также на ней. Можно допустить, что она постоянно надевала их. Когда я осматривал ее комнату, я нашел футляр для серег, — он был пуст. Весьма естественно вывести заключение, что она надела их, спускаясь вниз для сеанса.

— Да.

— Я прочел описание, тщательно составленное описание пропавшей девушки, сделанное Еленой Вокье после осмотра гардероба Целии. В нем не упоминалось о серьгах. Я спросил ее. «Были серьги на Целии?» Елена Вокье была поражена. Откуда я мог узнать о серьгах? Она колебалась. Она не знала, как ответить. Почему? Она сама одевала Целию и помнила, что она надела их зачем же ей было колебаться? На это была причина. Она не знала, что мне известно об этих серьгах, не знала, нашли ли мы их. Не зная этого, она не могла ответить. Возвращаясь снова к нашей баночке с кремом.

— Да! — воскликнул Рикардо. — Они были там. Но как?

— Погодите немного, — сказал Гано. — Посмотрим, как все разыгрывалось… Вспомните условия. У Вокье есть небольшая вещица, которую она должна спрятать, и она хочет спрятать ее в комнате Целии. Она сама предложила осмотреть комнату Целии. Не потому ли она выбрала эту комнату, что если бы эту вещь нашли, это было самое подходящее место для нее, так как она принадлежала Целии? Затем, еще одно условие. Эту вещь Вокье не могла спрятать раньше. Она овладела ею в ту ночь. Почему она не могла спрятать ее сразу? Она была не одна. Там были мужчина и женщина, ее сообщники. Эту вещь она решила скрыть от них. Нетрудно догадаться, что вещь эта входила в добычу, которую она должна была разделить с ними. Вещь эта принадлежала Целии. А у нее ничего не было, кроме бриллиантовых серег. Предположите, что Вокье осталась одна с Целией, пока те двое грабили комнату госпожи Доврей. Она воспользовалась этим. Девушка не могла двинуть ни рукой, ни ногой, чтобы защитить себя. Вокье поспешно вырвала серьги из ее ушей. Вот откуда та капелька крови, которую я нашел. Вокье спрятала серьги в карман. Она знает, что ее комнату могут обыскать прежде, чем она придет в сознание от хлороформа или оправится настолько, что будет в состоянии двигаться. Есть только одно место, где она может спрятать их и где они будут в безопасности, — ее постель. Но утром она должна отделаться от них, а с ней сиделка. Она выдумывает предлог, чтобы отправиться в комнату Целии. Если серьги найдут в баночке с кремом, то подумают, что сама Целия спрятала их туда.

Но это предположение, и я желаю его проверить. Я сказал Вокье, что она может уехать, и оставил без всякого надзора. Однако я приказал отвезти ее в полицию и там обыскать. У нее нашли баночку с кремом, а в ней — серьги Целии. Она прокралась в комнату Целии и спрятала в карман серьги так она и должна была поступить, если моя теория верна. Я уже не сомневаюсь, что она участвовала в убийстве. В комнате госпожи Доврей мы нашли бриллианты и другие украшения. Значение кусочка бумаги с записью Целии стало совершенно ясным. Ее спросили, где спрятаны драгоценные вещи. Она не могла ответить, потому что рот ее был завязан. Ее заставили писать. Все подтверждало теорию о невиновности Целии. Оставались только следы ног, для которых я не находил объяснения. Помните, я просил всех хранить молчание о находке драгоценностей госпожи Доврей. Я думал, что раз они увезли девушку, чтобы подозрение пало на нее, а не на Вокье, они по-своему распорядятся ею. Они будут держать ее до тех пор, пока будет надежда выпытать у нее, где находятся драгоценности госпожи Доврей. Шансы ничтожны, но других не было. Тут появилось наше объявление и письменное показание госпожи Гобин.

«Она легко и быстро перебежала тротуар и вошла в дом, как будто боялась, что кто-нибудь увидит ее». Вот ее слова, а женщина эта была, судя по всему, правдива. Что стало тогда с моей теорией? Девушка могла бежать, могла позвать на помощь, если бы пожелала, но не сделала этого. Я не мог найти объяснение до вечера, пока не увидел глаз Целии, ужасом обращенных на бутылочку, и не вылил жидкость на мешок, где она тотчас же прожгла дыру. Я понял все: она боялась купороса. Этого достаточно, чтобы испугать кого угодно. Я могу это сказать вам. Нет ничего удивительного, что она, как мышь, тихо лежала на диване. Нет ничего удивительного, что она выбежала из дома. Вот вам объяснение всего. Моя теория оказалась верной. Я наводил также справки относительно Везермилля. Мои друзья в Англии помогли мне. Он жал и в Эксе, и в самом отеле. Автомашина послужила нам указанием, что человек, которого мы ищем, вернулся в Экс. Дело приняло худой оборот для Везермилля. Вы дали мне важные сведения.

— Я! — воскликнул Рикардо.

— Да. Вы сказали, что возвращались с Гарри Везермиллем в отель вечером перед убийством и расстались с ним до десяти часов. Я заглянул в его комнату (помните, когда мы нашли машину, я предложил пойти в комнату Гарри Везермилля и поговорить там), это дало мне возможность удостовериться в том, что он мог выйти из комнаты на веранду, затем из отеля через сад, никем не замеченный. Достаточно было четверти часа, чтобы добраться до «Розового павильона». Он мог быть в гостиной около половины одиннадцатого. Самый подходящий для меня час. Как вышел он незамеченным, так и вернулся. Друг мой, на подоконнике окна в комнате Везермилля и на столбе под ним есть следы. Загляните туда, Рикардо, когда вернетесь в отель. О, у меня были уже доказательства, когда произошло убийство Марты Гобин. Теперь мы знаем, как он совершил его. Он шел рядом с кэбом, просунул голову в окно, спросил: «Вы приехали по объявлению?» и вонзил ей в сердце длинный тонкий нож. В то утро он был в вашей комнате, думая найти телеграмму. Он в свою очередь получил извещение от Ипполита Тасе. Везермилль походил на лису в капкане, которая хватает каждого, бросается то туда, то сюда, готовая на все, только бы спасти свою жизнь. Марта Гобин стояла у него на дороге. Он убил ее. Целия опасна. Ее нужно уничтожить. Он отправил телеграмму в женевскую газету, передав через служителя кафе на станции Шамбери, перед пятью часами. Везермилль ездил в Шамбери, когда мы уехали в Женеву. За ним, конечно, следили.

Гано откинулся на спинку кресла.

— А теперь, мой друг, — сказал он, — поговорим о том, как быть с Целией?

Рикардо вынул из кармана письмо.

— У меня есть сестра в Лондоне, она — вдова, — сказал он. — Это добрая женщина. Я также думал о том, что делать с этой девушкой. Я написал сестре и получил ответ. Она охотно примет Целию.

Гано крепко пожал руку Рикардо.

— Целия быстро оправится от полученного ею потрясения. Она такая милая и хорошенькая. Если она никого не полюбит, и никто не полюбит ее, я, да, я сам, хотя был ее папашей в тот вечер, буду готов сделаться ее мужем.

Он от души расхохотался над собственной шуткой. Таков у был нрав Гано. Затем он серьезно прибавил:

— Очень рад, Рикардо, рад за Целию, что попал на ваш обед в Лондоне.