Они вышли в хмурый осенний вечер. Темнело, загорались тусклые фонари, похожие на запоздалые подсолнухи, и дождь то ли шел, а то ли нет, скорее туча просто упала с неба на асфальт, и они проходили сквозь нее. Мелкая и холодная водяная пыль оседала на лицах, под ногами растекались черные зеркала луж.

— Замерзла? — спросил Дима, взяв Зою за руку. — Пальцы холодные.

— И у тебя. Холодные и мокрые, как свежие сосиски.

— Фу. Ну мне не страшно, а тебе руки надо беречь. Хочешь, пойдем к Колдунову погреемся?

— Нет, не хочу.

— Почему?

— Потому что, — фыркнула Зоя, — если я надоем ему у него дома, то он не станет заниматься со мной на работе. А хирургия, Дима, это все, что будет в моей жизни после того, как мы расстанемся.

— Мы не расстанемся.

— А как тогда?

Дима промолчал. Зоя тоже ничего не сказала, и они просто шли, взявшись за руки, по Невскому и хотели, чтобы этот путь никогда не кончился.

Они поравнялись с тем самым кафе, куда когда-то загнал их другой, сильный и шумный летний дождь. Дима притормозил:

— Зайдем?

— Нет.

— Почему?

— Потому что нельзя дважды войти в одно и то же кафе.

— А, ну да. Пойдем тогда в другое.

— В пирожковую на Восстания давай пойдем.

Они развернулись и зашагали обратно. Теперь шли быстро, потому что впереди возникла ясная цель. «Роскошь по нынешним временам, — хмыкнула про себя Зоя, — когда мы целыми днями слоняемся и не знаем, что делать».

— Мы не расстанемся, — повторил Дима, — знаешь, Зоя, если бы я верил в бога, мне было бы проще, наверное, выразить свои чувства…

— Ну да, бога конечно нет, но без него у нас, похоже, не обошлось.

— Да. Полное ощущение, что это он нас соединил. Иначе я не знаю, как сказать.

— Может, это тот дедок из библиотеки был богом? Помнишь, который нас на Неву послал целоваться?

Дима улыбнулся:

— Наверняка.

Они замолчали, вспоминая дни, когда счастье виделось вечным и безоблачным. Иногда казалось, что с первой встречи прошел миг, иногда — вся жизнь. Время менялось, то раздувалось, как мыльный пузырь, то лопалось.

В пирожковой, как всегда, было жарко и уютно пахло запекающимся тестом. С трудом найдя свободный столик со стульями, они взяли по стакану кофе цвета верблюжьей шерсти и по паре булочек с сахарной пудрой. Зоя знала, что от этих булочек у нее вырастают белые усы, и это, наверное, не очень приятное зрелище для молодого человека, но булочки были такие вкусные, что стоило рискнуть.

— Я думаю, что они скоро поймут… — Дима под столом крепко пожал ее коленку.

— Ну мои пока что даже не начинали. — Откусив добрый кусок булочки, Зоя быстро вытерла губы салфеткой, которые тут были нарезаны экономными треугольничками.

— Мои тоже.

Зою вдруг зазнобило, то ли от резкого перехода с холода в тепло, то ли просто от волнения.

— Может, они быстрее помирятся, если мы распишемся и начнем жить сами, — сказала она, — снимем самую дешевую комнатуху, и все. Если денег не будет хватать, устроюсь медсестрой на полставки. Не пропадем.

— Ты предлагаешь порвать с родителями?

— Это долго не продлится. Они же нас любят. Поскучают немного, а там поймут, что были неправы, и помирятся.

— Не факт.

— Как раз факт. Это же родители.

— Вот именно. Зоя, пойми, у моей мамы и бабушки никого нет, кроме меня. Они посвятили мне свои жизни в буквальном смысле этого слова, а теперь, если мы поженимся, получится, будто мне девушка дороже, чем родная мать.

Зоя очень хотела есть, но нельзя говорить о серьезных вещах с сахарными усами. Она отдернула руку от булочки и сказала:

— Это их выбор, не твой. Если бы ультиматум поставила я и ты бы выбрал меня, тогда да, тогда ты предатель первого сорта, но я-то готова быть самой почтительной и любящей невесткой. И родители мои, кстати, тоже в принципе не прочь пойти навстречу, потому что думают о моем счастье, а не о старых обидах.

Дима вдруг убрал руку с ее коленки:

— Прости, Зоя, но ты сама понимаешь, что сейчас сказала?

— А что я сейчас сказала?

— Представь, что мы с тобой поженились, а потом некто подвел меня под расстрел, а тебя с маленьким ребенком выгнал не просто на улицу, а вообще из города. А потом встретил тебя как ни в чем не бывало и заявил, что нечего вспоминать старые обиды. Ты как на это отреагируешь?

Сердце Зои сжалось от предчувствия тоски. Прошлое поднималось со старых, будто утопленных в крепком чае фотографий, выскальзывало из потертого кожаного портфеля с латунным замочком, с которым до самой смерти ходил дед, стекало с пожелтевших и пыльных архивных страниц и холодным стальным клином вторгалось в их с Димой настоящее и будущее.

— Ни я, ни мои родители ничего плохого не сделали твоим, — отрезала она, — а деда я любила. Он меня фактически растил. На балет водил, и вообще был мой лучший друг, так что я тоже не прямо сразу разбежалась верить твоей бабушке.

— Так она лжет, по-твоему?

Зоя пожала плечами:

— Откуда я знаю? Может, она что-то неправильно поняла, ну и вообще, конечно, тогда ей трудно было сохранять хладнокровие и объективно разбираться, кто прав, кто виноват. Я знаю только одно — дед был честный и благородный человек, он здесь провел всю блокаду. Кстати, а твоей бабушке не приходило в голову, что, может, мой дед ей жизнь спас? Не выслали бы ее, так она бы здесь умерла от голода.

— Очень сомнительный аргумент, Зоя, — сказал Дима сухо.

— Ну а мой дед тут был и не каких-то липовых врагов народа изобличал, а ловил настоящих бандитов. Знаешь, скольким людям он спас жизнь? Наш сосед дядя Сережа остался жив только потому, что дед с ним последней коркой делился. Знаешь, тогда часто бывало, что родители уже погибали от голода, а дети оставались еще живы, так вот мой дед сам еле передвигался, а обходил квартиры и находил таких детей. Он честно служил стране и людям, что бы там ни говорила твоя бабушка.

Дима молчал и смотрел куда-то в сторону. Стальной клин из прошлого врезался в живую ткань их любви все глубже и безжалостно рвал ее.

Зоя больно ущипнула себя за бедро, надеясь, что ей снится и эта пирожковая, и Дима, и серая тоска, затопившая сердце.

— Знаешь, Дима, а почему если мы любим друг друга, то я должна во всем с тобой соглашаться? — процедила она, вставая со стула. — Мы не знаем, кто прав, и никто этого не знает, почему я должна сразу встать на твою сторону?

— Не должна.

— Вот именно. — Она, путаясь в рукавах, надевала куртку, а он продолжал сидеть, не глядя на нее. — Надо принять, что это уравнение не имеет решения, и жить с этим дальше.

— В смысле расстаться?

— Ну если ты так хочешь…

Куртка была уже надета, и Зоя пошла к выходу, лавируя между столиков. Каждая мышца тела трепетала и тянула ее обратно, немедленно обнять Диму, признать, что он прав, во всем прав! Существует ли загробная жизнь, неизвестно, но Зоя точно знала, что если да и дедушка сейчас наблюдает за ней с небес, то он не обидится на это предательство. Счастье внучки для него всегда было превыше всего. «Хоть горшком назови, только в печку не ставь», — любил повторять он. Он даже сбрил свою любимую ленинскую бородку, потому что Зоя не хотела быть единственным человеком в семье, который никогда не видел деда без бороды.

Всего-то сейчас согласиться, что родной дед, который к каждому празднику мешками получал открытки от спасенных им в блокаду людей, был беспринципной сволочью, и все. И она снова будет вместе с любимым.

Одно только слово, но Зоя шла, не оборачиваясь, надеясь, что вот сейчас Дима ее догонит. Но шаг следовал за шагом, секунда за секундой, а она все еще брела вперед одна.

* * *

Гортензия Андреевна наконец разобралась с самыми неотложными учительскими делами и приехала к Ирине. Приехала и мама с новостями и внушительным отрезом древней, стало быть, добротной ткани, случайно обнаруженным на антресолях.

Изучив это наследие далеких предков, Гортензия Андреевна немедленно расчехлила швейную машинку, решив пошить Егору «прекрасные брючки», а Володе «замечательный костюмчик с жилеточкой». Следующие полчаса все три женщины гонялись за будущим обладателем костюмчика, который решил, что снятие мерок — это увлекательная игра, нечто среднее между прятками и пятнашками. Когда же его ловили, Володя извивался под сантиметром, как пролетарий под своими цепями, и снять точные показания было совершенно невозможно.

Когда это все-таки удалось, все так устали, что шить уже не могли, поэтому немного перевели дух и отправились гулять в парк.

Мама купила Ирине мороженое, Володя набрал полные карманы желудей, а Женя впервые в жизни увидел белочку, снующую вверх и вниз по узловатому шершавому стволу старого дуба, и пришел в неописуемый восторг.

Не спеша дошли до площадки с аттракционами. Володю прокатили на самой детской карусельке, а Ирина с Егором пошли на клетки-качели.

Они вдвоем стали синхронно раскачиваться, и так хорошо пошло у них дело, что их клетка подлетала выше всех. Почти выше старого приземистого дуба, а далеко-далеко внизу они видели Гортензию Андреевну с мамой и младшими детьми. Володя энергично махал Ирине свободной рукой и подпрыгивал.

И так ей вдруг стало хорошо, что она сильная, а рядом почти взрослый сын, такой же сильный, как она, и они работают слаженно и дружно. Ветер треплет волосы, а они забираются все выше в небо…

Бывает, что самый обычный день вдруг дарит самое яркое воспоминание, жемчужину чистой радости, не замутненную обязательствами и обманутыми ожиданиями.

А какое-нибудь эпохальное, долго предвкушаемое событие оставляет тягостный, даже грязноватый след, а то и вовсе испаряется из памяти.

Пользуясь хорошей погодой, они пробыли в парке до самого вечера, и младшие дети так нагулялись и пропитались кислородом, что заснули, едва поужинав.

Ирина полагала, что тоже отключится, как только голова коснется подушки, но ничего подобного. В первый раз после рождения Володи ей не хотелось спать.

«Жаль, что Кирилл в Тихвине, — хихикнула она про себя, — сейчас бы мы ух!»

Снова захотелось кота, чтобы он лег рядышком и мурчал, она бы гладила его и не заметила, как уснула.

Но кота не было, и сон не шел.

Ирина встала, надела халатик и осторожно постучалась к Егору в комнату. Он сидел за письменным столом и срисовывал с учебника карту какой-то древней битвы, изменившей ход истории. Ребенок честно старался, но даже любящий материнский глаз не мог не заметить, что рисование — это не его конек.

— Помочь?

— Не, мам, спасибо, я лучше запомню, если сам нарисую.

— Ну смотри, — она невесомо провела ладонью по стриженной ежиком голове сына.

Как удивительно и странно бывает прожить день, когда твой сын впервые качается на качелях с тобой на равных. Такое чувство, будто река времени журчит и сверкает под солнцем у тебя между пальцев… Ирина засмеялась, а Егор удивленно взглянул на нее:

— Что, мам?

— Ничего… Хорошо просто. Егор, а у тебя случайно нет ничего интересного почитать, а то мне что-то не спится.

Он нахмурился:

— Ой, а я Алису Рабину дал.

— Он читает?! — изумилась Ирина.

— Про Алису-то? Естественно. Ничего, что я дал?

— Егор, это твоя книга.

Она посмотрела на книжные полки. Так, учебники, «Занимательная физика», Даррелл, Шерлок Холмс, Дюма, все читано-перечитано. Ага, вот несколько томиков «Библиотечки пионера», маленьких книжечек в бумажных обложках, рассыпающихся на отдельные странички после первого же прочтения. Осторожно, чтоб не развалился прямо в руках, Ирина вытянула «Мальчика из Уржума» Антонины Голубевой. Она знала, что это повесть о детстве и юности Кирова, но никогда не хотела ее читать, предполагая, что там содержатся стандартные сусально-святочные рассказики из серии «когда был Ленин маленький с кудрявой головой». Тема эта ее не интересовала, но раз уж судьба Кирова оказалась так плотно переплетена с жизнью ее знакомых, то надо знать, как все начиналось, а не только, как все закончилось.

Ирина взяла книжку и удалилась к себе, провожаемая удивленным взглядом Егора.

Она была уверена, что, прочтя пару страниц стандартного верноподданнического панегирика, со скуки отойдет ко сну, но не тут-то было! Ирина не смогла оторваться от книги, пока не дочитала до конца. Это, черт возьми, оказалась увлекательная и прекрасно написанная вещь!

Можно сказать, мужской вариант Джейн Эйр, только вместо мистера Рочестера фигурировали «крамольники» и коммунизм.

Естественно, автор не мог представить богатых людей в положительном ключе, но не впал в соблазн в угоду официальной доктрине рисовать угнетателей трудового народа исключительно черной краской. В общем, Антонина Голубева написала о жизни человека среди людей, хороших и не очень. Особенно понравился Ирине ребенок, который, набедокурив, сразу мчался в угол и становился там на колени, чтобы ему зачли это наказание и не лишили обеда, а когда она прочитала, как благотворители, оплатившие Сереже Кострикову учебу в училище, после первого полугодия лишили его субсидий, потому что он сдал все экзамены на отлично, то засмеялась в голос. Как это знакомо, боже мой! Помогать надо только посредственности, а талант пусть сам пробивается, оказывается, этот принцип не прерогатива позднего социализма.

В общем, книжка отличная, и образ Сережи Кострикова вырисовывался очень симпатичный. Круглый сирота, а выбился в люди и, что самое важное, не озлобился. С такими мозгами мог бы и дальше чесать к личному успеху, что называется, по головам и по трупам. Стал бы мастером, а то и инженером, и выжимал из работяг последнее. Потому что я хлебнул, и вы хлебайте. Я выбился в люди, а вы нет, значит, сами виноваты, сдохните под забором, туда вам и дорога. И зная, из каких человек вышел низов, никто бы его не осудил за подобное мировоззрение. Но Киров пошел другим путем. Зная, что такое нищета и безнадега, он не хотел, чтобы другие люди испытывали то, что выпало на его долю. И этот выбор нужно уважать. Одно дело, когда в революцию идет нищий, которому нечего терять, кроме своих цепей, или, напротив, скучающая состоятельная барышня, которая все равно много не потеряет. И совсем другое, когда перед тобой открываются вполне заманчивые перспективы карьерного роста, а ты выбираешь опасный путь подпольщика.

С этой мыслью Ирина крепко заснула.

* * *

Дима лежал на кровати и глядел в потолок. Подобное случалось с ним так редко, что мама зашла спросить, не заболел ли он. Тихо села рядышком, положила руку на лоб, проверяя температуру, совсем как в детстве, когда он болел.

— Сделать тебе чайку? — спросила она.

— Я бы лучше водки выпил, мамочка.

Она улыбнулась ободряюще, снова совсем как в детстве, когда градусник показывал тридцать девять и становилось ясно, что ни в какую школу он завтра не пойдет, и в давно предвкушаемый поход на Воронью гору не пойдет тоже, и пропадут билеты в Кировский театр на «Щелкунчика», и вообще неизвестно, останется ли он в живых. Мама умирала от страха за него, но всегда находила в себе силы улыбнуться и сказать, что беспокоиться не о чем.

— Все пройдет, Димочка, все пройдет.

— Пройдет.

— Водки нет, но можем выпить тети-Дусиной настоечки.

Мама встала, Дима поднялся вслед за нею.

Быстро достав из буфета графин с тягучей рубиновой жидкостью и две пузатых рюмочки, мама вышла в кухню, и через несколько минут вернулась с тарелочкой, где лежал нарезанный кубиками сыр.

— Как в лучших домах, — улыбнулся Дима, разливая настойку.

— Конечно.

Они чокнулись, и настойка сладкой теплой волной прошла по пищеводу.

— Все-таки дамское пойло, — сказал Дима.

Мама пожала плечами и улыбнулась.

— Я знаю, как тебе сейчас нелегко, — произнесла она осторожно, — но ты не пролеживай беду, Димочка. Когда тебе плохо, лежать — это самое последнее дело.

— А пить?

— Предпоследнее. Правда, дорогой. Я понимаю, что ты хотел создать семью с любимой девушкой и жить с ней счастливо, а тут вдруг такое… Но твоя бабушка тоже хотела жить счастливо со своим мужем, а видишь, не вышло. Но ничего, пережила.

— Но…

— Ты хочешь сказать, что у нее не было выбора, а у тебя он есть? — перебила мама. — Хорошо, другой пример. У меня был выбор.

Дима молча посмотрел на маму. Она вздохнула и жестом показала, чтобы он снова наполнил рюмки.

— У меня был выбор — выйти замуж за любимого человека и сломать ему жизнь.

— Почему?

— Потому что я была дочерью врага народа, а он происходил из хорошей и уважаемой семьи. Если бы мы поженились, то поставили бы крест на его блестящем будущем, которое ему предстояло благодаря удачному сочетанию происхождения и личных качеств. Я долго колебалась, но все же нашла в себе силы с ним расстаться. — Легкая улыбка вдруг тронула мамины губы. — Правда, позже, через много лет, мы с ним увиделись, и родился ты, но это уже другая история.

Дима нахмурился:

— Ты никогда не говорила мне об отце.

— Правильно, потому что что говорить? Он счастлив в браке, я тоже не жалуюсь. Пусть я прожила без мужа, зато у меня есть ты, есть мама. Есть интересная работа. Была настоящая любовь, в конце концов.

— Получается, я сын предателя?

Мамины брови взлетели вверх:

— В каком это смысле?

— Получается, он тебя предал ради карьеры. Прости, но суть такая, какими красивыми словами ни прикрывай.

Мама вздохнула:

— Давай-ка, сынок, еще по одной. Раз уж пошел у нас такой разговор… Это только в сказках и плохих романах влюбленные всегда соединяются, несмотря ни на что. А жизнь сложнее, любовь, Димочка, это не индульгенция, не нож-стропорез, которым можно разрубить путы всех остальных связей и обязательств. Задолго до того, как мы с ним познакомились, у твоего будущего отца были родители, которые его вырастили и которым он был обязан гораздо больше, чем мне. Наоборот, он бы стал предателем, если бы женился на мне вопреки их воле и тем самым создал им серьезные проблемы. Время тогда такое было, что за связь с врагом народа могли и дело пришить на ровном месте. Он не имел права так рисковать.

— И все-таки, мама…

— Сынок, ты теперь сам знаешь, что любовь порой сильнее человека.

Дима молча кивнул.

— Представь, что замужняя женщина и женатый мужчина вдруг полюбили друг друга. Такое ведь бывает сплошь и рядом, и далеко не всегда это легкая интрижка, порой людей связывают сильные и глубокие чувства. Но разве кто-то назовет их предателями, если они решат расстаться и сохранить свои семьи? Нет, совсем наоборот. Так же и тут. Иногда обстоятельства складываются так, что надо расстаться с любимым человеком, чтобы сохранить верность своим родным.

Дима нахмурился. Он чувствовал, что мама не права, но не понимал в чем.

— Послушай, сынок, если бы дело шло только обо мне, я бы смирилась. Пусть бы ты женился на этой девочке, лишь бы был с ней счастлив. Но бабушка не простит.

— Кого? — перебил Дима. — Покойника или его детей, которые ни в чем не виноваты?

— Тебя, — мама вздохнула, — наверное, приловчится общаться с тобой так, чтобы не сталкиваться с новыми родственниками, но доверие к тебе навсегда будет утрачено.

— А ты?

— А я что ж? Я твоя мать, буду как-то метаться между вами.

— А если Зоя порвет со своими?

— А она собирается?

— Нет.

— Тогда зачем ты за нее говоришь? Дима, откровенно говоря, я не знаю, что хуже — внучка палача или девочка, которая с легкостью отказывается от родителей ради парня.

Дима ничего не ответил, только заглянул в свою опустевшую рюмку, будто на дне ее таилось верное решение.

— Ах, Димочка, если бы я только могла тебе помочь! Но эту боль надо перетерпеть самому.

Он улыбнулся:

— Зачем же мы тогда пьем сейчас с тобой?

— Ну хоть что-то… хоть жалкий паллиатив.

— Рядом с тобой, мама, мне все-таки было легче.

— Но не сейчас?

— Не сейчас.

— Прости, Дима.

— Ну что ты, мамочка. Я не сержусь. Просто не знаю, как будет правильно.

Мама встала и положила руки ему на плечи, как в детстве, когда он, пропустив по болезни половину четверти, пытался самостоятельно овладеть математической премудростью.

— Дима, ты, главное, пойми, что жизнь больше любви. — Мама тяжело вздохнула, помолчала немного и добавила: — Правда, чтобы это понять, наверное, жизнь надо сначала прожить…

* * *

Мама помогла уложить младших и уехала, а Ирина села на кухне обдумывать строго научную и достоверную информацию, полученную мамой от тети Светы.

Узнав про беду Нинели Владимировны, мама сказала, что тут может помочь только правда, и отправилась за нею к своей подруге, заведующей библиотекой в университете марксизма-ленинизма. Тетя Света была знаменита, во-первых, своей идеальной дочкой Светочкой, эталоном хорошей девочки и усладой родительского сердца (много позже выяснилось, что для самой Светочки таким эталоном и путеводной звездой являлись дочки тети Маши), а во-вторых, тем, что она знала все и обо всех. Кто на ком женился, кто развелся, кто с кем спит, презрев формальности, все это было тете Свете известно доподлинно, так что выяснить, кто убил Кирова, не составило бы для нее никакого труда.

Мама, неожиданно для самой себя увлекшаяся историческими изысканиями, серьезно изучила все источники, имеющиеся в тети-Светиной библиотеке, а заодно попила чаю с некоторыми сотрудниками, благодаря чему составила довольно ясную картину преступления.

Итак, первого декабря тридцать четвертого года Сергей Миронович Киров работал дома, готовился к докладу на собрании партактива, которое должно было состояться в восемнадцать часов. Темой доклада была предстоящая отмена карточек, событие важное и ответственное и требующее от руководства города большого напряжения сил. Будущий убийца тем временем шатался по Смольному, выпрашивая у старых знакомых по партийной работе билет на конференцию. Если бы кто-то дал ему этот несчастный билет, то Николаев пошел бы домой и на этом дело и кончилось бы. Но никто с ним не хотел делиться, зато один приятель — видимо, человек мягкосердечный и не умеющий отказывать, — сказал, что сейчас билета у него нет, но, может, что-то появится во второй половине дня, так что пусть Николаев зайдет позже. На беду Кирова тот так и поступил: вышел на улицу, погулял, а около шестнадцати вернулся в Смольный за обещанным билетом.

Киров тем временем, видимо, закончил доклад и решил перед собранием заехать на службу, чтобы согласовать его со своими сотрудниками. В четыре часа вечера вызвал машину, прошел несколько кварталов пешком, у Троицкого моста (тогда моста Равенства) сел в автомобиль и поехал в Смольный.

Вошел через главный вход, где его встретил охранник, точнее, как их тогда называли, оперкомиссар Борисов, в чьи обязанности входило сопровождение Кирова по Смольному.

Охрану Кирова, как и других руководителей высокого ранга, усилили недавно, всего лишь около года до описываемых событий. До лета тридцать третьего года охрана Кирова состояла из трех человек, но позже увеличилась до пятнадцати. Общеизвестно, что Киров, который любил общаться с народом и вообще ощущать пульс вверенного ему города, тяготился новой навязчивой охраной, однажды даже сбежал от нее, вызвав тревогу и переполох. Оперкомиссар Борисов был уже немолодой человек, ему исполнилось пятьдесят три года, и объективно он, наверное, уже не годился для такой службы, но он был из тех первых троих охранников, Киров привык к нему, доверял и не хотел расставаться, поэтому Борисову был поручен самый спокойный участок — сопровождение Кирова внутри Смольного. Увы, охранник переживет своего патрона всего на один день…

Итак, Киров пошел к себе в кабинет, располагавшийся на третьем этаже. Между вторым и третьим этажом он встретил секретаря Хибиногорского горкома и на ходу поговорил с ним о праздновании пятой годовщины города, предложив зайти завтра утром для более подробного обсуждения. Он не знал, что завтра его уже не будет в живых, а через две недели город Хибиногорск будет переименован в Кировск.

Войдя в главный коридор третьего этажа, Киров остановился на несколько минут с референтом уточнить готовность проекта резолюции, которая должна быть принята на сегодняшнем собрании партактива.

Николаев тем временем находился в уборной, отдавал долг природе. Выйдя оттуда, он увидел, что навстречу ему идет сам Киров. Николаев развернулся и, пропустив Кирова вперед себя, последовал за ним. Оперкомиссар Борисов отставал. Он держался на расстоянии примерно двадцати шагов позади Кирова, а тут еще столкнулся со своим коллегой оперативником Дурейко, в чьи обязанности входило патрулирование третьего этажа, перекинулся с ним парой слов и от этого отстал еще больше.

Киров тем временем повернул в малый боковой коридор, где располагался его кабинет, кабинет второго секретаря Чудова (кстати, впоследствии оказавшегося врагом народа и расстрелянного), архив, столовая, секретная часть и комнаты инструкторов. Николаев повернул вслед за ним и, увидев, что в коридоре никого поблизости нет, подбежал к Кирову и с расстояния в два-четыре шага выстрелил ему в затылок, после чего пытался покончить с собой, но промахнулся и упал в обморок. Коридор оказался не совсем пуст, в противоположном его конце трое электриков ремонтировали проводку. Один из них утверждал, что после первого выстрела рефлекторно бросил молоток в Николаева, отчего тот и не попал в собственную голову. Может быть, так, а может, и нет. Скорее всего, этот электрик только хотел кинуть молотком в преступника, но в состоянии сильного душевного волнения память исказила события так, будто кинул на самом деле. В стрессовой ситуации человеку тяжело сохранять спокойствие и объективность, поэтому показания самых добросовестных свидетелей не могут быть истиной в последней инстанции.

У Чудова как раз проходило совещание, поэтому сотрудников, выскочивших на звук выстрелов, оказалось много. За исключением некоторых расхождений во второстепенных деталях, они показывали, что увидели в коридоре Кирова, лежащего лицом вниз, и рядом с ним еще одного человека, лежащего на спине, по-видимому, без сознания. Возле его руки валялся револьвер.

Кирова перенесли в его кабинет, положили на стол и стали пытаться вернуть к жизни. Реанимационные мероприятия продолжались больше часа, прибывали все новые доктора, пока наконец не появился знаменитый хирург Джанелидзе и не взял на себя смелость констатировать смерть. Николаева тем временем опознали, кое-как привели в чувство, но, поскольку он не проявлял особой адекватности, отправили в психиатрическую больницу.

Вот такая картина преступления. Ирина глотнула из своей кружки и с досадой обнаружила, что, пока она мысленно повторяла услышанное сегодня от мамы, чай совершенно остыл.

Она зажгла газ под чайником. В голубых лепестках пламени то и дело вспыхивали желтые искры, значит, вода или крупинки соли попадают в огонь.

Версий причин и мотивов много, но, пожалуй, одно считается установленным точно: Киров был убит рукою Леонида Николаева. Правда, никто, кажется, не проводил исследование этой руки на предмет продуктов выстрела, а криминалистическая экспертиза нагана, подтвердившая, что он принадлежал Николаеву, был исправен и пуля, убившая Кирова была выпущена именно из него, проведена только в 1966 году. Но, видимо, следователи решили, что при показаниях стольких очевидцев и признании самого Николаева нет смысла нагружать экспертов лишней работой.

Что ж, примем как данность, что исполнителем был Николаев. А дальше есть четыре основных версии его поступка. Первая и единственная, доказанная следствием и подтвержденная приговором суда: Николаев был членом подпольной террористической организации «Ленинградский центр» и убил Кирова по заданию своих товарищей. Вторая отражена в частушке «огурчики да помидорчики, Сталин Кирова убил, да в коридорчике». Насколько поняла мама, эта версия стала ходить в народе практически сразу, но быстро утонула в волне репрессий, а сейчас вновь сделалась популярной. Третья версия самая скучная: Николаев был психически не совсем уравновешен, подвержен бредовым идеям и убил Кирова, считая его виновником своих жизненных неудач. Ну и четвертая версия, пикантная, в которой Николаев представлен так же убийцей-одиночкой, только мотивом является ревность, ибо Киров крутил роман с его женой. Существует особо клубничная разновидность этой версии, которой придерживается тетя Света, что Николаев застал Кирова на месте преступления и грохнул прямо в процессе. Тетя Света голосует за этот вариант не просто так, не из любви к дешевым сенсациям, а, видите ли, есть компетентные эксперты, которые провели негласное исследование фуражки и пальто Кирова, и по следам от пули на этих вещах пришли к выводу, что в момент выстрела Киров не находился в вертикальном положении. Естественно, переменить свое вертикальное положение нельзя ни для чего другого, кроме как для того, чтобы согрешить с чужой женой.

Чайник закипел. Ирина не стала возиться с заваркой, просто долила в кружку кипятку и с сомнением посмотрела на бледную жидкость. «А, ладно, крепче посплю!» — решила она и потянулась за пряником.

Мама обещала еще сходить к тете Свете за новой информацией, но что можно сказать уже сейчас? Какую версию считать приоритетной? В каком направлении, исходя из картины преступления, сосредоточила бы усилия она сама, если бы работала следователем?

Что говорит в пользу официальной версии? Да, сейчас о ней стараются не вспоминать, суда с расстрельным приговором как будто не было, но официально, насколько Ирине было известно, подсудимые так и не реабилитированы, значит, являются террористами и убийцами Сергея Мироновича, а многолетнее молчание и почти полное забвение не снимает с них вины.

За участие в убийстве так называемого «Ленинградского центра» говорит только крайне удачное для преступника стечение обстоятельств. И оно же свидетельствует против них, ибо никто из подсудимых не имел сил и средств настолько филигранно все подстроить.

Николаев и его предполагаемые подельники не могли знать, когда Киров прибудет в Смольный, через какой подъезд войдет, соответственно, по какой лестнице будет подниматься. Убийца пришел в Смольный не убивать, а клянчить билет на собрание партактива. Именно там он планировал покончить с Сергеем Мироновичем. Но вот как раз билет на собрание подельники вполне могли достать и обязательно сделали бы это сами, чтобы не светить исполнителя. Когда преступление совершается группой лиц, то каждый вносит свою лепту. Один достает билет, другой — оружие, третий выясняет маршрут, четвертый организует пути отхода. Задача исполнителя состоит в том, чтобы поставить последнюю точку, и только.

Это делается не только из священного принципа разделения труда, но и чтобы все были помазаны и никому не пришло в голову стукнуть ментам, ибо сам-то он чистенький.

Допустим, Николаев просил билет на собрание просто для того, чтобы легализовать свое пребывание в Смольном, а сам караулил Кирова. Теоретически возможно. Пришел с утра с этой легендой, каким-то образом выяснил, что Киров будет около шестнадцати часов, погулял, чтобы не мозолить глаза охране, а в нужное время вернулся. Получается, как в поговорке, семеро с ложкой, один с сошкой. Николаев делает всю работу, а остальные террористы только идейно его вдохновляют.

Нет, если Николаев был идейный террорист в связке с другими идейными террористами, причем было их четырнадцать человек, взрослых, серьезных, прошедших суровую школу Гражданской войны (из всех членов «Ленинградского центра» не воевал один только Николаев), теракт должен был быть организован совсем иначе. Как минимум выбрали бы место, где у исполнителя есть пути отхода. Киров не боялся улицы, открытых пространств, свободно общался с народом. В конце концов он был заядлый охотник, а подстрелить человека на охоте — задачка вообще для первоклассника. Сплошь и рядом даже сейчас такое происходит, охотники принимают друг друга за дичь и палят почем зря. Не говоря уже об эпизодах неосторожного обращения с оружием. Короче говоря, варианты были.

И если вспомнить таких уважаемых террористов, как народовольцы, то во всех их покушениях на высочайших особ, успешных и не очень, участвовала группа. Никогда такого не было, чтобы отдувался один, а остальные даже не прикрывали.

Косвенно против организованного теракта свидетельствует и поведение исполнителя. Николаев сразу впал в острое психотическое состояние, потребовавшее вмешательства специалистов, значит, и до этого не отличался стальными нервами. Психическая конституция проявляет себя не только на пике стресса, но и в мелочах, и товарищи по терроризму должны были видеть, что Николаев собой представляет. Разве можно поручать столь ответственную миссию неуравновешенному человеку? То есть образцом психического здоровья для такого дела быть не надо, да и не пойдет нормальный человек в террористы ни за какие пряники, но одно дело пламенный психопат, а трусливый невротик — совсем другое. Ладно, допустим, члены «Ленинградского центра» поняли, что Николаев с приветом, а раз так, то его не жалко. Пусть попробует, получится — хорошо, нет — да и бог с ним. Но тогда надо признать, что у них самих были серьезные проблемы интеллектуального свойства. Все нормальные люди знают, что сумасшедший — это явление природы и, как и природа, опасен именно своей непредсказуемостью. Где гарантия, что он не сдаст товарищей, как стеклотару, по образному выражению уголовников?

Нет, если группа не хотела быть разоблаченной, подобрала бы исполнителя с психикой покрепче. С другой стороны, если вспомнить, что Николаев пытался покончить с собой сразу после убийства, и только метко брошенный молоток электрика помешал ему, то версия играет новыми красками. Николаев обещал товарищам застрелиться, и они, зная, что мертвые молчат, благословили его на подвиг. Так, кстати, получает объяснение и найденная при обыске довольно крупная сумма денег. Откуда она взялась, если Николаев был безработным, а жена его трудилась на скромной канцелярской должности? В семье, между прочим, подрастало двое детей, там копейки лишней не должны были обнаружить. Можно предположить, что Николаев согласился стать террористом-смертником, если товарищи по «Ленинградскому центру» позаботятся, чтобы его семья ни в чем не нуждалась.

Такой же сценарий, кстати, возможен, если Кирова приказал убить Сталин. Расторопные агенты нашли потенциального суицидника и сказали: «Если ты грохнешь Сергея Мироновича и сразу вышибешь себе мозги, то мы обещаем — твои дети не пропадут».

Возможно, конечно, но слишком много в этом уравнении неизвестных. Инстинкт самосохранения у человека очень могучий, может пробиться сквозь любое психическое заболевание. Где гарантия, что Николаев в последний момент не передумает и не пойдет вместо Смольного в ближайший отдел НКВД, где сидят честные товарищи? Или не бросится на шею своему объекту с воплем «товарищ Киров, вас хотят убить!».

Очень рискованный сценарий, опять-таки при практически неограниченных возможностях этой конторы. Да и почерк у Сталина был совсем другой: он уничтожал своих врагов руками закона, сначала шельмовал их, объявлял преступниками, и только потом они оканчивали свои жизни в расстрельных подвалах.

Глотнув чайку и откусив добрый кусок пряника с джемом, Ирина решила не принимать пока во внимание информацию, почерпнутую из бульварной прессы, а сосредоточиться на картине преступления.

Косвенным признаком причастности НКВД считают запаздывание охранника Борисова. Именно оно позволило Николаеву сделать роковой выстрел, поэтому есть основания предполагать, что отстал от Кирова он не просто так, а специально. Зная о времени прибытия Кирова в Смольный, приказал Николаеву занять позицию, а сам как бы случайно замешкался. Зачем? Чтобы не смущать исполнителя? Не смотреть под руку? Нет, если бы Борисов был замешан в убийстве, он бы не отстал. Наоборот, проконтролировал бы, что все сделано как надо, и в случае чего сам застрелил бы Николаева, на что имел полное право. Некоторые исследователи видят доказательство причастности Борисова в том, что он на следующий день погиб в автокатастрофе при подозрительных обстоятельствах. Якобы заговорщики избавились от опасного свидетеля. Но почему тогда сам Николаев не погиб при подозрительных обстоятельствах? Почему не повесился в камере, если уж не хватило духу сразу застрелиться? Трудно представить себе такое преступление, где исполнитель знает меньше, чем пособник. Нет, в зарубежных детективах часто фигурирует наемный убийца или дурак в руках ловких интриганов, но то книга, а то жизнь. Вряд ли найдется человек, согласный убить руководителя такого высокого ранга просто по просьбе товарища. Ладно, пусть даже так, пусть все связи с НКВД замыкались у Николаева на Борисове. Пусть он больше никого не знал, а Борисов соблазнил его деньгами или накачал высокими идеями. Борисова устранили, как единственное связующее звено, но если бы Николаев признался следствию, что убить Кирова его подговорил охранник, то клубок не так уж трудно размотать. Смерть подозреваемого, конечно, тормозит расследование, но не делает его невозможным.

Кстати, любопытный момент. Николаев убил товарища Кирова в нескольких шагах от его кабинета. На место преступления сбежались не случайные граждане, а ближайшие сослуживцы и соратники ленинградского вождя. Если судить по книжечке воспоминаний, все они любили своего руководителя, во всяком случае относились с теплотой и благодарностью. А даже если и нет, все равно обнаружить начальника в виде бездыханного тела — серьезнейший психологический шок. Кроме того, сам факт стрельбы из огнестрельного оружия вызывает ужас. Людей было много, Николаев — один и без сознания. Но при этом его не растерзали, даже не избили, наоборот, оказали помощь и отправили в больницу. Пожалуй, это говорит о хорошем психологическом климате, о том, что между людьми тогда существовали нормальные человеческие отношения, и даже самые преданные коммунисты не были еще пропитаны ненавистью к врагам народа.

Нет, то, что Николаева не прикончили на месте преступления, а позже в камере, даже, насколько известно, предотвратили попытку самоубийства и позволили дожить до суда, свидетельствует против заговора в коридорах власти.

Только, черт возьми, был второй охранник, который задержал Борисова. Всего на несколько секунд, необходимых для рукопожатия и обмена приветствиями, но этого хватило, чтобы Киров и Николаев исчезли из поля зрения оперкомиссара в боковом коридоре.

Случайность, стоившая человеку жизни, или заранее продуманный план? Поставили Николаева на позицию, а охранника остановили, чтобы не успел обезвредить убийцу. Реалистично? Вполне. И вполне логично, что Борисова на следующий день ликвидировали, чтобы не рассказал об этой встрече и не сообразил, что она была не случайной.

Ага, второстепенного свидетеля ликвидировали, а исполнителя оставили. Тогда надо признать, что вся верхушка НКВД участвовала в заговоре, и они фиксировали только те показания Николаева, которые не могли им повредить. Вероятно, им нужен был живой Николаев, чтобы сфабриковать дело «Ленинградского центра». Почему для этого не годился мертвый Николаев? Риск разоблачения, конечно, меньше, но зато наглядности больше.

Борисов же в заговоре не участвовал, был лично предан Кирову, поэтому его следовало устранить, чтобы не болтал лишнего. С другой стороны, он находился в тюрьме и в общем-то справедливо подлежал следствию и суду, как минимум за халатность. Зачем инсценировать автоаварию, когда можно спокойно удавить человека в камере?

Есть версия, что пришлось срочно устранить охранника, потому что Сталин потребовал его к себе на допрос. Но если убийство Кирова было организовано по приказу Сталина, то что такого мог ему сказать Борисов, чего он сам не знал?

Ирина вздохнула. Версия о причастности Сталина, конечно, привлекательная, остромодная, но, увы, подтвердить ее пока нечем. Как и исключить тоже.

Теперь любовный мотив. Сначала рассмотрим любимый сюжет тети Светы, как Николаев застукал Кирова со своей женой и убил его непосредственно в процессе. Это прямо точно так и было, не сомневайтесь. Подтверждено следами пули на воротнике пальто и на фуражке, а все остальное — наглое вранье.

Что ж, если поверить тете Свете, придется признать, что Киров, Николаев и его жена попали во временную петлю. Пока для всех остальных обитателей Смольного прошла миллисекунда, Киров успел заняться любовью с женой Николаева, а сам Николаев застукать прелюбодеев, застрелить Кирова, привести его одежду в порядок, успокоить супругу, которая наверняка была шокирована подобным поворотом событий, отправить ее на рабочее место, вытащить труп в коридор и упасть рядом с ним в обморок.

Пожалуй, всерьез эту версию рассматривать не будем.

Есть еще вариант, что преступление действительно носило столь скабрезный и непристойный характер, поэтому все свидетели договорились лгать из уважения к памяти Сергея Мироновича. Возможно? В теории — да. Но Николаев зачем участвовал в этой лжи? Оскорбленному самцу важно, чтобы весь мир узнал, как он восторжествовал над соперником, а кроме того, убийство из ревности — это убийство по бытовым мотивам, статья чуть полегче. Конечно, когда ты грохнул фигуру такого масштаба, надеяться тебе особенно не на что, но в борьбе за жизнь цепляешься за любую мелочь. Почему он на следствии и в суде ни разу не заявил, что убил Кирова из ревности? Берег репутацию жены?

И самый главный вопрос — зачем заниматься любовью в пальто и в фуражке? Ну в пальто, допустим, ладно, было холодно, но фуражка-то зачем? Находиться рядом с дамой в головном уборе крайне невежливо. Да он бы и упал с головы в процессе. Нет, следы пули на фуражке как раз свидетельствуют о том, что ничего предосудительного Киров в момент своей смерти не делал.

Чтобы поставить точку в этой идиотской версии, неплохо бы посмотреть протокол осмотра места происшествия. Тело Кирова сразу перенесли к нему в кабинет и положили на стол для реанимационных мероприятий, но на месте убийства должны были остаться следы крови, которая шла у него из носа и рта. Интересно, зафиксировали это следователи или тоже упустили из виду, как и экспертизу оружия?

Можно думать, что Киров был убит именно так, как показывают свидетели и сам Николаев, но это не исключает мотива ревности.

Мог Киров спать с чужой женой? В теории да. Он женился еще до революции, детей не было, жена, по слухам, много болела. В те годы развод не ставил точку в карьере партийного деятеля, так что ничто не мешало Кирову разойтись с супругой. Однако он этого не сделал, несмотря на отсутствие детей. Потому что так бывает, люди живут, потому что им хорошо и радостно вместе. Бывает, брак держится не на страхе карьерных потерь, не на привычке, не на совместно нажитом, даже не на благодарности, а просто на взаимной любви, которая не только больше плотского желания, но и возводит это самое желание на такую высоту, на которой уже не важно, как вы выглядите, насколько молоды, упруги и стройны.

Бывают, бывают такие браки, и если вам случилось в таком состоять, то измена для вас предательство и паскудство, а вовсе не прекрасное приключение, героический порыв к свободе и способ тайно отомстить своей постылой половине.

Судя по книжечке воспоминаний, Киров был глубоко порядочным человеком, а измена, тем более с чужой женой и матерью двоих детей, это такое дело, которого сторонятся порядочные люди.

Может быть, жена Николаева, работавшая одно время в Смольном, нравилась ему, как нравились артистки и балерины (Киров любил театр), но все-таки любить красивых женщин и спать с чужими женами — это разные вещи.

Ирина улыбнулась, подумав, что Кирилл наверняка тоже порой заглядывается на красоток. Доподлинно известно, что ему нравится артистка Вера Глаголева. Но Ирине она тоже очень нравится. Так же как артист Николай Еременко. И Бельмондо. И Ален Делон, но сильно меньше, потому что слащавый. Но не суть, главное, что, восхищаясь внешностью этих посторонних мужиков, она всем сердцем, телом и душой любит Кирилла и не изменит ему ни при каких обстоятельствах.

Не будем забывать, что Сергей Миронович Киров руководил огромным городом и областью, причем не восседал на троне, а самозабвенно занимался делами. Работал по двадцать часов в сутки, держал в голове огромное количество информации, а главное, именно на нем лежал груз окончательного принятия решения. Тут Ирина могла ему только посочувствовать. Ей по долгу службы приходится решать судьбу максимум десяти человек, если на скамье подсудимых преступная группа, и то она знает, что ее ошибка может быть устранена вышестоящей инстанцией, а все равно тяжело. Все нервы себе узлом завяжешь, все извилины в мозгу переплетешь, пока на что-то решишься. А от решений Кирова зависели сотни, тысячи, а может, и миллионы жизней. Тут столько душевных сил уходит, что уже не до романов на стороне.

Впрочем, если Киров не спал с женой Николаева, это еще не значит, что Николаев так не думал. Бред ревности — штука страшная. Невозможно посчитать, сколько человек сошли в могилу из-за него, сколько семей разрушилось…

Но только бред ревности, как любой другой бред, очень устойчив. Он не поддается никаким разумным аргументам и не проходит после убийства соперника, даже если соперник является таковым только в больном сознании убийцы. Страдая бредом ревности, Николаев должен был на всех допросах планомерно утверждать, что Киров спал с его женой, за что и поплатился.

Меньше всего вопросов вызывает версия, что Николаев действительно был психически не совсем здоров, но навязчивая идея убить первого секретаря обкома появилась у него не от ревности, а оттого, что он посчитал именно Кирова виновником своих постоянных жизненных неурядиц и неудач. Не бред ревности, а бред ущерба.

Самое грустное во всей этой истории состоит, наверное, в том, что Николаев не хотел убивать Кирова. Он хотел хотеть убить Кирова. Без конца планировать, прикидывать варианты, фантазировать, как все это произойдет, серьезно готовиться к акции, но в последний момент отменять под благовидным предлогом и таким способом получать психическую разрядку. Так бы, наверное, оба они, и Киров и Николаев, дожили до старости, но роковое стечение обстоятельств столкнуло их в коридоре Смольного. Николаев внезапно увидел своего врага на расстоянии вытянутой руки, так близко, как никогда прежде, и это активизировало в его голове патологический очаг. Как говорят в народе, ум зашел за разум…

А потом сам обалдел от того, что совершил, и упал в обморок.

Ирина встала и сполоснула чашку. Пора спать, а вопросов все равно больше, чем ответов. Надо отправлять дело на доследование, то есть вооружать маму коробкой конфет и посылать к тете Свете за новой порцией информации.

Улегшись в кровать, Ирина вдруг подумала, что с радостью предвкушает новую встречу с мамой и скучает по ней.

«Наверное, я наконец стала взрослой», — подумала она, засмеялась и провалилась в сон.

* * *

— Нет, это надо было докатиться до такого маразма! — энергично говорила Лиза, расставляя свои любимые безделушки в строгом порядке.

Подруга была аккуратисткой, она даже носки складывала безупречным бубликом, прежде чем засунуть их в стиральную машинку, и страшная судьба ждала храбреца, дерзнувшего потрогать статуэтки на этажерке. Все у нее было приглажено, разглажено, каждая вещь на своем месте. Могла бы стать лучшей в мире операционной сестрой, но подалась в филологи.

Зоя сидела в кресле с ногами. Жизнь была кончена, но, глядя на красивую деловую Лизу, Зоя почему-то верила, что все будет хорошо, и плакать ей не хотелось.

— Бред собачий! — Лиза тряхнула прекрасными золотистыми волосами, начесанными по последней моде. У Зои волосы были, пожалуй, погуще, но никогда не ложились такими роскошными волнами.

— Да бред, конечно, — согласилась Зоя, — только не объяснишь…

— А не надо ничего объяснять! — Лиза рубанула воздух, но тут же спохватилась и сдвинула статуэтку балерины на необходимую долю миллиметра, — вы хотели пожениться, так женитесь, да и все! Собирались же комнату снять?

— Ну да.

— Так и снимайте. А дорогие родители пусть сами решают, что им делать. Нафталин пересыпать из пустого в порожнее или внуков нянчить.

— Нафталин.

— Ну и дебилы! Так ты предупреди своего Димочку, что так оно и дальше будет. В следующий раз бабки какую-нибудь мумию из пирамиды Хеопса выкопают или вообще скажут, что вот в меловом периоде ваш динозавр нашему голову откусил, поэтому фиг вам, а не свадьба.

Зоя засмеялась:

— Ну ты не преувеличивай давай.

— Зой, прошлое прошло. Все. Ничего не изменишь, и без разницы уже, вчера это было или миллион лет назад.

— Ну в принципе да…

— Вот-вот! — закончив с композицией на полке, Лиза прыгнула во второе кресло, подтянув идеальные круглые коленки к идеальному же подбородку.

Зоя только руками развела.

— А твои что? — спросила Лиза.

— Радуются как дети. Мама говорит, бог отвел. Лучше я сейчас немного пострадаю, чем потом мучиться всю жизнь.

Лиза нахмурилась:

— Слушай, Зой, давай по-честному.

— Давай.

— Ты не сердись, но ты ведь не Мэрилин Монро. Второй раз тебе так не повезет, чтобы мужик оказался и красивый, и умный, и не алкаш, и с перспективой.

— Наверное.

— Не обижайся. Ну найдут тебе родители какого-нибудь, — Лиза энергично постучала по ручке кресла, — здравствуй, дерево! Ну выйдешь ты замуж, ну родишь, а радости никакой.

Зоя покачала головой:

— Нет, Лиза, после Димы мне никто не нужен.

— Ну так и хватай его, и бегите от этого маразма.

— Не все так просто. У его матери и бабушки никого нет, кроме него. Мама ради него замуж не вышла, карьеру положила на алтарь любимого сыночка. Что же он теперь плюнет на все их жертвы и уйдет?

— Вообще-то, когда человека не хотят потерять, то идут с ним на компромиссы. В первую очередь уважают его выбор, а не вытаскивают из шкафов древние скелеты.

Зоя кивнула. Она была согласна с подругой целиком и полностью, но каким-то тайным уголком сердца чувствовала, что Димины родные имеют право так себя вести, хотя словами не смогла бы это объяснить ни Лизе, ни себе самой.

— Главное, на кого баллон катят, — продолжала бушевать подруга, — на деда Колю! Квартирку он отжал, да, конечно! Делать больше было нечего ему!

— Я тоже в это не верю.

— Я в жизни не знала человека добрее, чем твой дедушка! Если уж вспоминать прошлое, так давайте все вспомним. Он отобрал квартиру у бабушки твоего Димы, поэтому вы не можете жениться, так?

— Так.

— А в блокаду твой дедушка отдал моему дедушке свою путевку в профилакторий, так нам с тобой теперь что делать? Я должна пойти к тебе в рабство, или что?

Зоя вздохнула. Лизина бабушка часто рассказывала ей эту историю. Дедушка получил путевку в профилакторий. Там истощенным людям давали скудное дополнительное питание. С этой путевкой на руках дедушка навестил своего товарища, который был уже на последней стадии дистрофии, потому что всю свою еду отдавал маленькому сыну. Все понимали, что эта стадия необратима, понимала это и жена товарища, будущая бабушка Лизы, поэтому, когда дедушка предложил свою путевку, категорически отказывалась ее брать. Говорила, что мужу уже не помочь, а у Николая есть шанс спастись. Но дедушка настоял. В профилакторий отправился его товарищ, где и умер через несколько дней.

Все прекрасно помнили эту историю, но семья Зои никогда не считала, что семья Лизы что-то им должна. Так почему это должно работать в обратном направлении? С какой стати?

— Вот именно! — Лиза вскочила с кресла, выбежала в коридор и тут же вернулась с красным телефонным аппаратом, тщательно следя, чтобы длинный шнур не задел любимой этажерочки. «Как связистка», — с улыбкой подумала Зоя.

Лиза втолкнула телефон ей в руки:

— Давай, звони!

— Кому?

— Димочке твоему. Скажи, если хочешь жить, беги, спасайся, а то так и будешь у мамки с бабкой в плодном пузыре сидеть.

Зоя аккуратно поставила телефон на журнальный столик.

— Нет, Лиз, это он сам должен понять. Да и вообще, как звонить, если я трезвая.

— Сейчас пьяная станешь, это вообще никакая не проблема! — Лиза мотнула головой в сторону горки, где вперемешку с фарфоровой посудой стояло несколько бутылок с яркими загадочными этикетками.

— А потом мертвая, — хмыкнула Зоя, — твой папа нам голову оторвет.

— Когда узнает, отчего мы напились, не оторвет. Звони давай. Скажи, что беременна, чтобы он там не расслаблялся.

— Не хочу врать.

— Скажи, что тебе кажется.

Зоя отмахнулась.

— Боишься, что мамаша подойдет? — фыркнула Лиза. — Ну хочешь, я позвоню?

— И что скажешь?

— Что новая девушка вашего сына, так что вперед, ищите теперь на меня компромат в каком-нибудь музее. Пусть подергается.

— Зачем? Она хорошая женщина, просто любит сына.

— Вообще-то любить и разрушать жизнь — это разные вещи. — Лиза снова свернулась в кресле, вздохнула протяжно и продолжала: — У нас есть один препод, так вот он говорит, что в конфликте отцов и детей есть две парадигмы. Мы не пожили, так пусть хоть дети поживут, и мы страдали, теперь ваша очередь страдать. И как-то так получается, что процветают те народы, у которых принята первая парадигма, а не вторая.

— Это научно не доказано.

— Зато логично. Каждое поколение должно преодолеть собственные трудности. Так что звони.

Зоя посмотрела на телефон с сомнением и надеждой. Она к Лизе-то приехала, чтобы убежать от своего чудовища — молчащего аппарата. Каждая секунда тишины была словно удар ножом, а здесь, у Лизы, можно было представлять, будто Дима звонит, а ее просто нет дома.

— Звони, звони.

Зоя послушно сняла трубку, услышала длинный гудок и сразу бросила обратно на рычаг.

— Нет, Лиз, не могу. Если я скажу хоть слово против его мамы, то это сразу будет все. Этого Дима никогда не простит.

— Скажи хотя бы, что искупление своих грехов облагораживает, а груз чужих тянет на дно.

— Ты чего это?

Лиза рассмеялась:

— Я же мастер слова! Нет, правда, если его мамаша не могла найти себе нормального мужика, чтобы принял чужого ребенка, так ты тут при чем? Почему должна отдуваться за ее дурость?

— Но ты же понимаешь, что этого я Диме никогда не скажу. Мать есть мать.

— А про бабушку тоже ничего нельзя? Например, чего эта старая карга столько лет сидела, язык в задницу засунув? Деда Коля умер сколько, лет пять назад?

— Шесть.

— Ну вот… Времени с ним разобраться был вагон и маленькая тележка. Пошла бы к нему, тем более она знала, где он живет, и потребовала бы справедливости. Сказала бы, слышь, ты моего мужа убил, а меня выгнал из дома почем зря, давай хату обратно, иначе тебе не жить! Да просто взяла бы и грохнула, раз ненависть ее до сих пор распирает.

— Лиз, она приличная женщина.

— Ну тогда пусть дальше сидит на попе ровно. Хорошо, убить — это перебор, но просто могла бы выяснить отношения с человеком. Нет, надо было молчать в тряпочку, а когда дед давно уже умер и не с кого спросить, тут эврика! Ура! Сломаю жизнь собственному внуку, зато отомщу покойнику. Очень хорошо, главное, безопасно.

Зоя не хотела, а засмеялась. Лиза умела так говорить, что сложные вещи казались простыми и ясными, а порой и просто глупыми. Если бы только Дима сейчас был здесь, он бы понял, что не прав, точнее, не правы его мама с бабушкой. Но нет, он бы Лизу даже слушать не стал. Как только она назвала бы Фаину Борисовну бабкой, сразу встал бы и ушел.

— А ты знаешь что? — Лиза вскочила и с азартным блеском глаз протянула ей трубку. — Ты просто позвони и послушай, что он скажет.

Зоя отшатнулась:

— Нет! А вдруг он скажет, что между нами все кончено и он больше меня не любит?

— Ты сама-то в это веришь?

— Нет. Но он может специально так сказать, чтобы мне было легче пережить разрыв.

Лиза фыркнула:

— Насколько я знаю мужиков, они редко что делают специально.

— Нет, Лиз, — Зоя аккуратно положила трубку на рычаги, — пусть он первый. Я перетерплю.

— Да, сила воли у тебя, конечно…

Тут уж ничего другого не оставалось, только расплакаться.

* * *

К удивлению Ирины, Гортензия Андреевна приехала с новой сумкой:

— Ваш подарок, Ирочка, это какое-то чудо, — воскликнула она, доставая оттуда целую стопку книг, — не говоря про неописуемую красоту, так точно помещаются тетради для проверки, как будто специально делали по заказу учителей начальных классов.

— В дамскую сумочку должен влезать мешок картошки и бутылка вина, — улыбнулась Ирина.

— А я вам книжки привезла, ту, что давно обещала, плюс еще парочку.

Тут подлетел обожатель Гортензии Андреевны Володя и от избытка чувств едва не сбил свою даму с ног.

— Тише, тише, — сказала Ирина, но Гортензия Андреевна подхватила Володю на руки и расцеловала в круглые щеки.

— Скоро уж не смогу тебя поднять, друг мой, — засмеялась она, — растешь…

— Васту, — согласился Володя. Звук В был у него на все случаи жизни, и для р, и для л, и для самого в. Мама с Гортензией Андреевной почему-то видели в этом признак аристократизма, а не мечту логопеда.

— Что, дружочек, пойдем на машинке шить? — спросила Гортензия Андреевна. — Эх, прогресс, прогресс… Так бы дала тебе ручку покрутить, а с электроприбора что возьмешь…

Ирина не боялась отпускать Володю шить с Гортензией Андреевной, зная, что та зовет его только на стадии сострачивания, когда все иголки и булавки убраны. И странное дело, Володя, мальчик не то чтобы непослушный, но энергичный, рядом с учительницей сидел тихо и с интересом наблюдал за работой, даже не пытаясь злостно нарушать технику безопасности.

Швейная мастерская теперь разворачивалась в бывшей спальне, с появлением третьего ребенка сделавшейся и детской, и кабинетом, и всем подряд. Но Ирину это не особенно напрягало. Кирилл предлагал, раз уж у него завелись деньжата, переехать в квартиру побольше, но Ирину пугал переезд. Гортензия Андреевна, с одной стороны, поддерживала идею, мотивируя это тем соображением, что явно грядут перемены, а практика показывает, что, когда они наступают, в первую очередь обесцениваются деньги, поэтому лучше всего сейчас быстренько обратить их в какие-нибудь вечные ценности типа недвижимости или золота. С другой стороны, она предлагала подождать, пока она совсем состарится и явно будет стоять на пороге смерти. Ибо если она умрет в своей комнате, то жилплощадь пропадет, а если они с Ириной успеют съехаться, то метры достанутся детям.

Ирина в принципе готова была съехаться с учительницей уже сейчас. На даче они жили дружно, не надоедали друг другу, и Гортензия Андреевна умела так поставить дело, что она и в семье, и как бы сама по себе.

Она обожает детей, особенно младших, и когда Ирине придется выйти на работу, присутствие еще одной женщины в доме будет бесценно. И жизнь есть жизнь, стариться в семье гораздо легче, чем в одиночестве.

Так что Ирина в принципе готова была переезжать хоть завтра, если только ей не придется руководить этим процессом. Останавливало только одно — не обидится ли мама? Не поймет ли это так, что Гортензия Андреевна заняла ее законное место бабушки?

Ах, как хорошо было бы построить дворец… В крайнем случае царский терем, где поселились бы все родные и любимые и сыновьям было бы куда привести жен…

Ирина зажмурилась и представила себе почему-то Баскервиль-холл из фильма с Ливановым и Соломиным.

Каменные лестницы, мрачные гобелены, а под ними детский хохот. А вместо Берримора Ирина с огромной кастрюлей овсянки. И вместо канонической фразы вопль: «Пока все не съедите, из-за стола не выйдете!»

Очнувшись от грез, она помогла Гортензии Андреевне поставить швейную машинку на стол, дала Жене в манежик новую пирамидку, а сама скромно села в ногах кровати и стала рассматривать принесенные Гортензией Андреевной книги.

Первым взяла томик «Товарищ Киров», изданный к первой годовщине смерти Сергея Мироновича. В нем были собраны воспоминания соратников и вообще людей, знавших его, в том числе и простых рабочих. Похожей по сути оказалась вторая книга, «Сергей Миронович Киров: воспоминания ленинградских рабочих». Эта была издана в тридцать девятом году и тоже содержала живые короткие рассказики. Какие-то, как поняла Ирина, дублировались с первой книгой, та просто была полнее, содержала сведения не только о Ленинградском периоде жизни Кирова, но и о его детстве, подпольной революционной юности в Сибири, работе в Закавказье и Азербайджане. Потрясло Ирину письмо бакинских коммунистов коммунистам Ленинграда. Азербайджанские товарищи простым человеческим языком писали, как им жаль расставаться с Сергеем Мироновичем, и единственное, что их утешает, — это радость за ленинградских товарищей, которым достается такой замечательный руководитель. Письмо своей искренностью тронуло Ирину до самого сердца.

Похоже, на основе этих двух книг и был скомпонован сборник «Наш Мироныч», доставшийся Ирине в нагрузку.

Все-таки какая прекрасная идея — создавать такие книги воспоминаний. Они гораздо дешевле в плане творческих затрат (ничего не нужно придумывать), а говорят о человеке гораздо больше, чем бронзовые памятники.

Вопреки ожиданиям, культ личности отбрасывал на страницы не такую уж густую тень. В некоторых воспоминаниях вообще не упоминалось имя Сталина. Например, в трогательном и поучительном рассказике работницы фабрики Володарского. Киров отругал коллектив за низкое качество продукции, за «плохо пришитые пуговицы». Работницы исправились (правда, время показало, что нет) и очень переживали, знает ли Сергей Миронович, что дело у них пошло лучше. Но на первомайской демонстрации Киров с трибуны высмотрел их колонну, помахал им и громко крикнул: «Да здравствуют товарищи володарцы!» Работницы очень обрадовались и стали пришивать пуговицы еще крепче.

Довоенные книги содержали живые, совсем свежие воспоминания, которые еще не успели покрыться патиной времени. Видно было, что людям приятно вспоминать Сергея Мироновича, ради этого они даже признавались в своих ошибках. Например, дорожный работник рассказал, как они сверх плана заасфальтировали Исаакиевскую площадь, но ошиблись с профилем, отчего там после дождя стали собираться лужи, а Киров расстроился и сказал, что чем так делать, лучше не делать.

Особенно позабавила Ирину зарисовка, как Киров ездил на строительство ГЭС, среди прочих объектов инспектировал столовую и возмутился, когда узнал, что там открыто два зала, на первом этаже для рабочих, на втором для ИТР, причем во втором те же самые обеды стоят дешевле.

Правда, в этих книгах имелся один раздел, полностью исключенный из издания шестьдесят девятого года. Раздел этот был посвящен борьбе Кирова с оппозицией. Собственно, он и был направлен из Закавказья в Ленинград, чтобы разгромить троцкистско-зиновьевское гнездо, и мемуаристы свидетельствовали, что это с блеском ему удалось.

Сборник даже открывался цитатой Жданова: «Под руководством товарища Кирова Ленинградская организация в кратчайший срок сумела разгромить презренных врагов народа — зиновьевцев, каменевцев, троцкистов. Он сумел в 1926 году организовать лучших передовых людей Ленинградской организации, собрать их силы, сколотить партийный актив и двинуть массы в бой за великие задачи, поставленные партией перед Ленинградской организацией. Сергей Миронович добился того, что Ленинградская организация в кратчайший срок преодолела и разгромила контрреволюционную зиновьевщину». А вот что по этому поводу говорил сам Киров: «Оппозицию нужно отсечь самым решительным, самым твердым и беспощадным образом. Этого ждет от нас наша партия, этого ждет рабочий класс, этого, товарищи, ждет от нас и международный пролетариат. Вот эта действительная основоположница Коминтерна, та партия, откуда родилась мировая революция, которая строит практически социализм, она должна оставаться действительно единой. Все то, что путается под ногами, что колеблется и сомневается, должно быть оставлено в исторической пропасти, а нам с вами дорога только вперед и только к победам!» Что ж, речь яркая, образная, зажигательная, но, увы, даже не приоткрывает сути проблемы. Авторы воспоминаний блока о том, как Киров громил оппозицию, тоже выражаются на этот счет как-то туманно, а то и вовсе обходят молчанием.

Можно понять, что ленинградские коммунисты во главе с Зиновьевым совсем распоясались, игнорировали решения съезда, навязывали ленинградским рабочим свою программу и распространяли клеветнические слухи о том, что на съезде московских делегатов кормили пирожками с мясом, а ленинградских — только с капустой.

Терпеть это было невозможно, но приехал Киров и на собраниях с помощью своего ораторского искусства убеждал коммунистов и беспартийных, что сила партии в единстве, а оппозиционеры кругом не правы.

Только в чем состояла суть вопроса, в чем именно заключалось принципиальное расхождение оппозиции с генеральной линией партии, об этом из воспоминаний невозможно было узнать. Разве что кроме того, что Сталин — великий вождь, а Зиновьев — гнусный козел, двурушник и перерожденец. А почему? Да по определению.

Восхищаясь ораторским мастерством Кирова, мемуаристы, тем не менее, не писали, о чем конкретно он говорил. Похоже, Сергей Миронович просто был харизматичный мужик и умел завести толпу.

Самое конкретное свидетельство Франца Гяча: «Сергей Миронович выложил перед нами всю сущность чуждых рабочему классу оппозиционных теорий, и поняли все рабочие, что оппортунисты испугались трудностей и хотели повернуть нас назад».

«Передо мной бы кто выложил эту сущность», — вздохнула Ирина и с надеждой перевернула страницу. Нет, только рассказ о том, как Киров разоблачил гнусное двурушничество Зиновьева, который наврал, что едет в Ленинград к больному отцу, а сам шляется по партсобраниям и мутит воду.

При этом борьба, хоть непонятно, чего против чего, все же проходила довольно остро. Зиновьевцы не хотели сразу сдавать позиции, доходило чуть ли не до драк, до листовок, которые сторонники генеральной линии распространяли в коллективе, как будто при царском режиме, до арестов с той и другой стороны. Но все же это была еще борьба идей, а не уничтожение людей. После победы Кирова зиновьевцев просто исключили из партии и сняли с руководящих постов. Что в принципе логично: если в партии, где ты состоишь, принята новая платформа, а ты с ней не согласен, то сам бог велит тебе покинуть стройные ряды. Правда, в демократическом обществе ты можешь пойти в другую партию, которая тебе ближе, и там спокойно продвигать свои идеи, а тут дорога тебе в историческую пропасть.

Впрочем, выражаясь так образно и поэтично, Киров в буквальном смысле не сталкивал своих оппонентов с обрыва в небытие. Вот свидетельство товарища Карпухина, который пишет о том, как хотели направить на руководящую партийную работу бывшего оппозиционера, а Киров сказал, что сначала надо делом доказать свою преданность генеральной линии и пусть товарищ поработает на хозяйственной работе, а на партийную вернется, только когда горком будет вполне уверен в его искренности. Формально вполне разумное решение. Например, Павел Михайлович, оставляя ее в должности судьи, должен быть уверен, что она судит по советским законам, а не по английским. Так же и партработник должен проводить решения партии, а не отсебятину, иначе начнется чехарда.

Эта беседа с Кировым дала товарищу Карпухину единственно правильный ключ в подходе к оппозиционерам. «Все последующие события, — пишет он, — подтвердили неоспоримую истину кировских слов. Раскаявшиеся когда-то зиновьевцы превратились впоследствии в наемных убийц, шпионов, диверсантов, в предателей нашей социалистической родины».

В воспоминаниях Карпухина содержится еще один красноречивый эпизодик: якобы зиновьевцы после своего разгрома не угомонились, а решили провести 7 ноября антисоветскую демонстрацию. Партия должна была дать решительный отпор продажным перерожденцам, но вдруг тогдашний секретарь Московско-Нарвского райкома партии Кадацкий, «ныне разоблаченный лютый враг народа», как уточняет Карпухин, заявил, что бороться с оппозицией не может. Все были потрясены такой антипартийной позицией секретаря, один Киров не растерялся и сказал, что поведение Кадацкого не должно обескураживать и удивлять, ибо он принадлежит к тем типам рабочих аристократов, от которых можно всего ждать. Кроме того, он якшается со Шляпниковым, и это его к добру не приведет. И если в трудную для партии минуту Кадацкий займет двурушническую позицию, Киров не очень удивится.

К сожалению, Карпухин не написал, удался ли план продажных перерожденцев или нет.

Любопытно, не идет ли тут речь об Иване Федоровиче Кодацком, председателе Ленгорисполкома, расстрелянном только в тридцать седьмом году? И если да, то почему Киров назначил его на эту должность, если так не доверял? Или считал, что для председателя исполкома главное — деловые качества, а партийная позиция — вопрос десятый? А может, товарищ Карпухин просто немного присочинил, естественно, из самых лучших побуждений, чтобы показать прозорливость товарища Кирова, который умел заранее распознать врага у себя под носом.

Бог его знает, не спросишь теперь…

Женя взял основу пирамидки и со зловещим хохотом заколотил ею по бортику манежа.

— Натуральный бандит, — с удовольствием резюмировала Гортензия Андреевна, элегантно проводя деталь будущего костюмчика под работающей иглой.

Интересно, когда человек по-настоящему умеет что-то делать, это всегда красиво выглядит со стороны. Даже красивее, чем балет.

Гортензия Андреевна шьет, Кирилл выковывает разные штуки, а она сама… Ирина вздохнула. Рукодельничать она не умеет и не любит, хобби нет, а работа у нее некрасивая, с какой стороны ни посмотри.

Она взяла Женю на ручки и села на стул в противоположном углу комнаты. Подходить с ребенком к старым книгам, среди которых есть библиотечные… Нет, старая учительница не вынесет такого кощунства.

— Итак, дружочек, готовься к примерке доспехов юного бюрократа. — Гортензия Андреевна встряхнула почти готовые брючки. — Ты сам уже научился штанишки надевать?

— Да! — гордо сообщил Володя.

Ирине стало немножко стыдно. Если сын и научился одеваться самостоятельно, то только благодаря заботам Гортензии Андреевны.

— В таком случае прошу, — учительница протянула Володе брюки, — перед там, где пуговичка.

— Как вам книжки? — спросила Гортензия Андреевна, пока Володя пытался натянуть новые штаны. — Я специально сходила в библиотеку.

— О, что вы, не стоило беспокоиться.

— Стоило, стоило! Мне самой жутко интересно.

— Я только не могу понять, из-за чего все копья ломались, — призналась Ирина, — наверное, плохо училась в университете.

— А, не берите в голову! — отмахнулась Гортензия Андреевна. — Там такие хитросплетения, что черт ногу сломит. Шла борьба за власть, а идеи как таковые вообще никого не волновали. Мои родители в то время говорили, что настоящему советскому человеку, чтобы не сойти с ума, надо иметь либо интеллект курицы, либо память рыбы. Действительно, например, троцкисты в свое время требовали усиления индустриализации, борьбы с кулаком, в том числе с помощью чрезвычайного налога, повышения цен и изъятия денег из кооперации. За это их объявили контрреволюционерами, разгромили, Троцкого сослали сначала в Казахстан, потом выгнали из страны. Но не успели перевести дух, как тут же Сталин погнал сверхиндустриализацию, надавил не только на кулака, но и на середняка, ввел карточки и объявил все это истинным ленинизмом. То напирал на умиротворение деревни, а через год уже, пожалуйста, обострение классовой борьбы по мере строительства социализма. Великие деятели революции вдруг раз — и презренные враги, а там, глядишь, благородные чекисты, их разоблачившие, тоже оказываются врагами. А потом и те, кто разоблачил разоблачителей, тоже враги. Такая, знаете ли, эстафета ненависти к советской власти и трудовому народу.

— И вы это понимали? Что враги народа не настоящие враги?

Гортензия Андреевна поправила на Володе штанишки и заметила, что сидят они, конечно, как влитые, но, чтобы удержались на фигуре, нужны подтяжки. Ирина вздохнула. Первые настоящие брюки у ребенка — это событие. Только на младенческом пузике они действительно долго не удержатся, упадут. Придется искать детские подтяжки, скорее всего, не найти, и пытаться соорудить что-то приличное из подтяжек Кирилла, которых у него нет. Муж еще слишком молод и ретив для этой солидной детали туалета.

— Так как, Гортензия Андреевна, понимали? — переспросила Ирина после долгой паузы.

— Понимала, Ирочка, я же не дура, — произнесла Гортензия Андреевна сухо, — но заставляла себя думать, что я ошибаюсь. Ведь когда вы находитесь в сумасшедшем доме без вариантов оттуда выйти, вариантов не так много. Или самому сойти с ума, или поверить, что вы тут не напрасно. Многие, чтобы держаться, уверовали в товарища Сталина как в господа бога, кто-то поверил, что жертвы неизбежны и что их оправдывает великая цель. А я верила во все понемножку.

— А сейчас?

— Сейчас у меня осталась только вера в то, что коммунизм когда-нибудь наступит. Но это будет не сейчас, не с нами и даже не с нашими детьми. А чтобы приблизить его, нам надо как следует изучить товарища Сталина и все, что он натворил. Хладнокровно, объективно, вдумчиво и аргументированно, не впадая ни в ту, ни в другую крайность. В шестидесятые я думала, что лучше забыть, не трясти нашим грязным бельем на весь мир, а сейчас понимаю: нет. Надо было это сделать, изжить, чтобы в будущем на пути к коммунизму снова не споткнуться о диктатора.

Ирина кивнула.

— Все, молодец, снимай, — сказала Гортензия Андреевна Володе, — я шовчики обработаю и верну тебе.

Володя без возражений принялся за дело.

— Так что не пытайтесь ухватить суть партийных споров тех лет, — продолжала учительница, — если вкратце, то в борьбе за власть из мух надували слонов и топтали друг друга этими слонами. Просто Сталин был самый больший психопат из всех, поэтому победил. Увы, но в борьбе за власть у нормального человека против психопата шансов мало.

Ирина засмеялась:

— Что правда, то правда.

— Нормальные люди могут его одолеть, только если объединятся, чего, увы, не произошло. Каждый хотел урвать свой кусок, всем властвовать и всем владеть, и топить конкурентов было так приятно… Между тем сведение счетов — это вернейший способ пригласить пулю в собственный затылок, — улыбнулась Гортензия Андреевна, — вернее, пожалуй, только предательство.

— Если бы не боялись, не держались за свои кресла…

— А я вам, кстати, принесла любопытный документ эпохи. — Гортензия Андреевна встала, отряхнула руки и подошла к лежащим на прикроватной тумбочке книгам. — Вы схватились за мемуары и не заметили, что следующие три книги одинаковые. Знаете почему?

Ирина посадила Женю в манежик, несмотря на протестующие крики ребенка, и приблизилась к святыням — библиотечным книгам.

— Вот, смотрите, — Гортензия Андреевна взяла в руки серый томик, на котором золотом было вытиснено «С. М. Киров» и годы жизни, — это мой экземпляр. Открываем и читаем: под редакцией Б. П. Позерна. Книга тридцать шестого года издания. Можете ознакомиться. А вот книга библиотечная, но уже тридцать восьмого года издания. Открываем и что видим? Редакция Б. П. Позерна куда-то исчезла. Почему, если текст тот же самый? Загадка, не правда ли?

Ирина молча улыбнулась.

— Не исключено, что нам поможет разгадать ее третий экземпляр, библиотечная книга тридцать шестого года, абсолютно точно такая же, из того же тиража, что у меня дома. Обратите внимание, на месте «под редакцией Б. П. Позерна» идет густая чернильная полоса. Вымарали врага народа из списка не только живых, но и живших.

— И вы специально взяли эти книги в библиотеке, чтобы мне показать?

— Конечно, Ирочка, — улыбнулась Гортензия Андреевна, — наглядное пособие — лучший способ повысить усвояемость материала.

— Спасибо…

— Да не за что, Ирочка. — Гортензия Андреевна машинально перелистала книжку. — Все-таки какая трагическая фигура… Сам по себе, кажется, Киров был человек справедливый и демократичный, но разгромом зиновьевцев положил конец свободе слова и поставил, так сказать, локомотив на рельсы террора, а смерть его запустила эту страшную машину. Интересно, думал ли Сергей Миронович, называя оппозиционеров политическими мертвецами, что пройдет совсем немного времени, и они станут мертвецами в буквальном смысле?

Ирина пожала плечами:

— Думал или нет, а если бы не был убит, так сам бы пополнил стройные ряды врагов.

— Кто знает, Ирочка, кто знает… Сталин был психопат, а не полный идиот, и понимал, что уничтожать такие способные кадры — это выдергивать стул из-под самого себя. Террор террором, но кто-то должен был держать государство на плаву.

— Гортензия Андреевна, а вы как думаете, кто в итоге убил Кирова?

— Тут, Ира, мнения ученых разошлись. Когда я была маленькая, то твердо знала, что Киров пал от руки врага трудового народа, а потом не думала об этом. Сплетни, конечно, ходили, но я к ним не прислушивалась. Мои родители были знакомы с кем-то из энкавэдистов, причастных к расследованию, как тогда официально называли, злодейского убийства товарища Кирова, к сожалению, я не помню фамилии этого папиного приятеля, и он в беседе с отцом как-то обмолвился, что ведущим дело чекистам сразу стало ясно: Николаев — психически больной человек и действовал один, повинуясь своим бредовым идеям. Но на следствие надавил лично Сталин, и пришлось фабриковать дело террористического зиновьевского центра. Папа мне это рассказал через много лет под строгим секретом, только вот некто товарищ Ежов, нарком внутренних дел, будущий враг народа и святая простота, озвучил эту страшную тайну на пленуме ЦК ВКП(б) еще в тридцать седьмом году. Он совершенно официально под протокол заявил, что товарищ Сталин сразу дал директиву ему и Косареву искать убийц среди зиновьевцев, а чекисты что-то все мутили, не собирались раскручивать цепочку дальше исполнителя, прятали агентурные сведения и вообще хотели спустить дело на тормозах. Пришлось Сталину вмешаться, позвонить Ягоде и сказать: «Смотрите, морду набьем!»

Ирина засмеялась:

— Да уж, простота хуже воровства.

— А ведь и вправду, Ирочка, враг, так публично дискредитировать руководителя государства.

— Ужас вообще.

Тут внимание Гортензии Андреевны отвлек Володя. Он подошел к ней с книжкой про усатого-полосатого в руках и решительно потянул за руку.

— Ну, пойдем, пойдем, мой хороший, почитаем, — тут же растаяла старушка.

Володя обожал, когда ему читала Гортензия Андреевна, и, надо признать, делала она это куда лучше Ирины. Поэтому Ирина не ревновала, а если и да, то только совсем чуть-чуть.

— Ах, Ирочка, вот о чем надо думать, — Гортензия Андреевна наклонилась и поцеловала Володю в макушку, — вот наше будущее, а прошлое, куда его девать? Похоронить только… Хотя я тут в роно встретила Нинель… Бедняга ужасно выглядит из-за всей этой истории. Похудела чуть не вдвое.

Ирина нахмурилась:

— А так они ничего и не решили?

— Нет. Димочка вроде бы расстался со своей девушкой, но так страдает, что Нинель уже не рада. Страшная ситуация, Ирочка, из которой я, честно скажу, разумного выхода не вижу. Даже если мы с вами и с Марией Васильевной как следует углубимся в тему и предложим стройную версию убийства Сергея Мироновича, Нинели это все равно никак не поможет. Слишком давно все это было. В историческом смысле мгновение, а в масштабах одной жизни — слишком застарелая рана, никак уже не заживет, не затянется. Все, Ира, простите, но мы с Володенькой читать.

Неожиданно позвонил Мельников с предложением отвезти на дачу в выходные. Ирина отказалась. Все же осень, везти маленьких детей в остывший дом опасно.

— Понимаю. — На другом конце провода Мельников вздохнул так тяжело, будто это действительно его огорчило. — Тогда я вам хоть в воскресенье вечером завезу яблок, хотите?

— Что вы, неудобно, — начала она отнекиваться.

— Хотите? — напористо перебил полковник. — У вас, кажется, в этом году с яблоками негусто.

— Ну если это вас не затруднит… — сдалась Ирина.

Яблоня на ее участке действительно была уже очень старая и несла скорее декоративную функцию.

Разговор этот тут же вылетел у нее из головы, поэтому она была весьма удивлена, обнаружив в воскресенье вечером на своем пороге Мельникова с огромным холщовым мешком через плечо.

— Как обещал, — улыбнулся он.

Ирина пригласила его в квартиру, от всей души радуясь, что как раз сегодня надела лучшие свои треники и новую футболку.

Мельников затащил мешок в кухню, где сразу же оглушительно запахло яблоками и летом.

— Ах, что ж вы, да зачем вы, — бессвязно бормотала Ирина, — столько хлопот ради нас…

— Детям нужны витамины, — сообщил полковник без тени улыбки.

— Давайте я вам хоть чайку налью…

— А не откажусь, — несмотря на ее бурные протесты, гость снял кроссовки, оставшись в до неприличия белых теннисных носках, вернулся в кухню и уселся на табуретку.

Лихорадочно пытаясь вспомнить, протирала она сегодня пол или нет, Ирина принесла ему тапки, совершенно новые, еще с этикеткой. Она собиралась подарить их Кириллу, но гордость хозяйки не позволяла, чтобы полковник ушел от нее в носках черно-белых, как старый телевизор.

Попросив Егора присмотреть за младшими, она принялась накрывать на стол.

— Один стакан чаю, — решительно заявил полковник, — и все.

Ирина послушно достала из буфета латунный подстаканник с изображением Московского университета и поставила в него тонкий стакан, которым обычно отмеряла муку.

Из открытой двери в комнату донесся басовитый хохот Володи.

Мельников улыбнулся:

— Хорошо у вас, Ирина Андреевна.

— Спасибо.

Он покосился на буфет:

— Красивая картинка. Если не секрет, что на ней изображено? А то я не силен в современном искусстве.

— Трактор, — засмеялась Ирина, — дерево, мамин лак для ногтей. Художник Владимир Мостовой.

— Знакомая история. Ацетоном не снимайте, только хуже сделаете.

— Мы с Кириллом решили: подождем, пока дети подрастут, тогда уж сразу уберем весь вандализм.

— А тут и внуки.

— Дай бог.

Подумав немного, Ирина все-таки достала баночку варенья Гортензии Андреевны, хотя его следовало хранить «до белых мух». Мельников был ей симпатичен, даром что кагэбэшник.

— Ах, Ирина Андреевна, вам, вероятно, трудно сейчас в это поверить, но я скучаю по временам детского вандализма, — вздохнул Мельников, — мы с женой ведь не просто так зачастили на дачу.

— О? — вежливо удивилась Ирина.

— Да, сбегаем из дому. Если бы мне кто-то лет пятнадцать назад сказал, что настанет время — и я не смогу провести рядом с родной дочерью два выходных дня, я бы ни за что не поверил.

Ирине не хотелось признаваться полковнику КГБ, что она в курсе его семейных проблем, поэтому она сочувственно вздохнула и выразила надежду, что вскоре все наладится.

— Да что-то не похоже, — буркнул Мельников, — вот вы, Ирина Андреевна, судья, так рассудите.

Она послушно опустилась на соседнюю табуретку, и Мельников рассказал то, что и так было ей известно.

— Что нам делать, Ирина Андреевна?

Она пожала плечами:

— Сложная ситуация.

Мельников нахмурился:

— Ирина Андреевна, когда оскорбляют память вашего отца, вам остается только захлопнуть дверь перед этими людьми. Абсолютно ничего сложного. Но моя родная дочь почему-то этого не понимает. Почему-то решила, что великая любовь дает ей право якшаться со всякими подонками и клеветниками.

— Любовь — великая сила. — Ирина решила ограничиться банальностями, чтобы не возражать по существу.

— Какое там! — отмахнулся Мельников. — В ее возрасте любовь — это великая глупость, и ничего больше. Чтобы говорить о любви, надо прожить с человеком двадцать лет, чтобы жизнь вас помотала, повозила брюхом о камешки, тогда да, тогда любовь.

Ответить на это было нечего, кроме очередной банальности, поэтому Ирина просто вздохнула.

— Только дочке этого не объяснить. Она дышать не может без своего Димочки, будь он неладен.

— Так, может быть, пусть… — произнесла Ирина с осторожностью сапера.

— Да я уже и сам подумал, что пусть, — перебил Мельников, — если Зойка счастлива только с этим идиотом, то пусть. Сам-то он в общем парень хороший и не виноват, что родился в семье врагов народа. Я другого счастья ей желал, но решил, пусть лучше будет счастлива по-своему, чем меня в конце концов возненавидит.

— Мне кажется, это правильное решение.

— А старой карге, представьте, так не кажется! Стоит насмерть. Представляете, чтобы она разрешила своему прекрасному Димочке жениться на моей дочери, я должен признать все ее клеветнические измышления за правду и покаяться. Но никогда этого не будет. Ни-ког-да! — произнес Мельников по слогам и с тоской взглянул на дымящийся стакан.

Под такой разговор, конечно, не чай нужен, а коньяк. И он где-то есть, но полковник за рулем, а она еще кормит и вообще больше никогда не прикоснется к рюмке.

— Мой отец был честный человек, — сказал Мельников тихо, — он честно служил Родине, изобличал настоящих преступников и врагов. То, что он якобы фабриковал дела и отправлял на смерть ни в чем не повинных людей, — это мерзкая клевета, антисоветские бредни, не имеющие ничего общего с реальностью. И старая карга прекрасно это знает. Она знает, что муж ее был виновен в том, за что его судили и расстреляли. Больше того, она знает, что ее выслали за дело, потому что, как жена, она не могла не знать, чем занимается ее муж, и не исключено, что даже помогала ему.

«Какое-то у вас слишком идеалистическое представление о браке, — усмехнулась про себя Ирина, — совсем не обязательно, что между супругами царит полное доверие и единодушие. Очень часто бывает, что брак — это борщ, секс и до свидания».

— Полвека сидела тихо, а сейчас вдруг вылезла на волне перестройки и гласности. Присоединяет свое имя к миллионам невинно замученных в ГУЛАГе! Готовьтесь, сейчас все они полезут изо всех щелей, каждый добавит свой шматок грязи в ком антисоветчины.

Ирина с удовольствием возразила бы, но Мельников был гость, да и подливать масла в огонь его терзаний не хотелось.

— Я вам дам с собой баночку варенья, — сказала она, — дочка пусть покушает. Помочь не поможет, а все чуть полегче будет.

— Спасибо, — Мельников улыбнулся, — это намек, что мне пора идти?

— Что вы, что вы! Ни в коем случае! Просто я не знаю, как вам еще помочь.

— Выслушали, и на том спасибо.

— А может быть, пусть женятся сами по себе, да и живут, а вы просто не будете семьями общаться?

— Я думал про такой вариант, но Димочка, будь он неладен — в отличие от моей дочери, слишком хороший сын, чтобы на него пойти. А я, черт побери, тоже хороший сын и клеветать на собственного отца не намерен ни при каких обстоятельствах. В конце концов, я советский офицер, и честь для меня — это не пустой звук.

— Понимаю.

Мельников встал.

— Благодарю за чай, Ирина Андреевна, и не смею больше злоупотреблять вашим гостеприимством.

Ирина в свою очередь рассыпалась в благодарностях за яблоки. Так, во взаимных восхвалениях, они дошли до порога квартиры, как Манилов с Чичиковым, и только когда Мельников открыл входную дверь, Ирина решилась:

— Иван Николаевич, а как вы считаете: на самом деле кто убил Кирова?

Мельников обернулся и посмотрел на нее с недоумением:

— Как кто? Николаев по заданию зиновьевского центра. Это доказано, и это правда, а все остальное — гнусные антисоветские измышления, и я даже знаю, откуда у них ноги растут.

— Откуда же?

— Ну как всегда, самый интересный разговор начинается на пороге, — улыбнулся Мельников и прикрыл входную дверь. — Вы мне очень симпатичны, Ирина Андреевна, поэтому расскажу вам, чтобы вы не утонули в этом вале дешевой пропаганды, который захлестнул сейчас нашу страну. Некий сотрудник НКВД перед самой войной сбежал за границу, там бедствовал, а в пятидесятых написал злобный пасквиль «Тайная история сталинских преступлений», где выдвинул идею, что Кирова убили по приказу Сталина. Причем в тридцать четвертом году его вообще не было в стране, он служил в Испании, а вернувшись оттуда, собрал все сплетни и байки, которые неизбежно циркулируют в любом коллективе и обычно не имеют с реальностью ничего общего. И вот на основании слухов и собственных домыслов он сделал такой вывод, который с удовольствием подхватили наши враги, сначала внешние, а теперь и внутренние. Так что вы уж решайте сами, Ирина Андреевна, кому верить — предателю родины или честным советским людям.

«Фактам надо верить, а не людям», — хотелось ей сказать, но она только поблагодарила гостя за интересную информацию.

— Сколько помоев льют сейчас на нашу историю, это же уму непостижимо! — воскликнул Мельников. — Главное, откуда взялось-то? Честные на первый взгляд советские люди, еще вчера у них даешь битву за урожай, а сегодня шокирующие откровения, как Берия насиловал школьниц, а потом растворял их тела в концентрированном, более чем стопроцентном растворе серной кислоты.

— Да, это была для наркома трудная задачка, — улыбнулась Ирина, — потому что ни один раствор по определению не может быть больше, чем стопроцентный.

Мельников на секунду задумался, потом сказал: «А и правда!» — и тоже засмеялся.

— Хотя, конечно, для советской науки нет пределов и границ, — сказала Ирина. — Под дулом револьвера ученые что-нибудь придумали бы.

— Точно-точно! Что ж, Ирина Андреевна, спасибо вам за вечер.

С этими словами Мельников ушел, а Ирина, посмеиваясь, закрыла дверь на все замки.

Вдруг она зацепилась за слово «антисоветский», которое сегодня много раз прозвучало из уст полковника. Затасканное, привычное, незаметное слово, как галька на морском берегу. Но если вдуматься, что оно означает? Что клеймят антисоветчиной?

Когда это слово вообще появилось на свет? По логике, сразу по установлению советской власти, ведь если есть советский, то должен быть и антисоветский. Но как-то оно пряталось в тени вредителей и врагов народа, террористов и троцкистов-зиновьевцев и вышло на первый план только после того, как эти термины приобрели нехороший, кровавый оттенок.

Столько придумано новых слов, а зачем? Правду всегда можно выразить старыми словами. Она не нуждается в специальных терминах. Это ложь заклеивает рот правде ярлыками, а правда бьет ложь фактами. И вопрос Мельникова, кому верить, как бы правильный, но по сути демагогия. Предатель может сказать правду, пусть и из самых гнусных побуждений, а советский человек — соврать. С прекрасными намерениями, самыми высокими мотивами, не ради собственной выгоды, но соврать.

«Антисоветчик, надо же, жизнь прожила, а не замечала, какое это идиотское слово, — усмехнулась Ирина, — что означает? Почему нельзя просто сказать — лгун, клеветник, злопыхатель? Великий и могучий русский язык где? Неужели во всем его богатстве подходящего определения не нашлось? Пожалуй, что так. Антисоветчина — это, если вдуматься, очень тонкая вещь. Такая как бы не ложь, но и не правда. Это когда ты видишь, например, холодный хлев с тощими коровами по уши в навозе, а тебе сообщают, что скоро тут будет коммунизм и современный животноводческий комплекс. И ты про навоз говоришь, а про комплекс и коммунизм нет. Нет, никто не спорит, есть откровенные злопыхатели, которые раздувают недостатки и несут чушь в угоду, может быть, своим западным хозяевам, пятая колонна, все такое. Только вот парадокс, если бы людям позволяли говорить правду, то этим клеветникам никто бы не верил. Но когда ты два часа стоишь в очереди за колбасой и в итоге ее тебе не хватило, то ты скорее поверишь тому, кто пишет, что в Союзе вообще есть нечего, чем тому, что у тебя тут изобилие и заря коммунизма».

В таких пустых размышлениях Ирина вернулась на кухню, увидела посреди нее огромный мешок яблок и с ужасом поняла, что это не просто мешок, а работа на всю неделю, причем срочная, яблоки ждать не станут.

Придется их перебрать, что покрепче — положить между оконными рамами, а остальные как-то переработать.

Чувствуя себя бедным чиновником, который выиграл в лотерею лошадь из рассказа Тэффи «Даровой конь», Ирина развязала мешок и заглянула внутрь. Так и есть, многие яблоки с бочком, значит, действовать надо быстро. Придется как минимум объявить сезон шарлотки.

* * *

Зоя надеялась утопить горе в учебе и работе, но испытанное средство сейчас помогало слабо и с каждым днем все меньше и меньше.

Дима не звонил, они не виделись, значит, получается, расстались. Выход один — забыть и жить дальше.

Зоя очень хотела последовать этому мудрому совету Лизы, только с каждым днем Дима становился все ближе и роднее. Она почти научилась не вздрагивать от каждого телефонного звонка и больше не надеялась, что Дима к ней вернется, но почему-то ненависть за то, что он ее бросил, никак не хотела рождаться в ее душе. Она думала о нем с теплом и нежностью, зная, что он любит ее и ему тоже сейчас трудно.

Она скучала по Диме, как по родному человеку, как по родителям, когда впервые поехала в пионерский лагерь, как по деду, когда он умер.

В первые дни после разрыва причина его представлялась ей ничтожной. Чтобы тени прошлого помешали влюбленным соединиться, такое бывает только в романах не самого лучшего сорта.

Казалось, Димины мама с бабушкой, произведшие на нее впечатление добрых и спокойных женщин, скоро поймут, что были неправы, что счастье их сына и внука выше старых обид. Зоя каждую секунду ждала возвращения Димы, но с каждой же секундой ей становилось яснее, что это не просто старые обиды.

В злости и ненависти было бы легче.

Чтобы хоть немного унять боль, Зоя прибегла к испытанному средству — работе, но в этот раз оно почти не помогало. На дежурствах она даже не рвалась в операционную, просто послушно выполняла задания докторов. Первая самостоятельная операция — это событие, воспоминание на всю жизнь, а ей не хотелось всю жизнь помнить, как она оперировала через силу, потому что сердце разрывалось от боли.

Обычно Зоя с удовольствием ходила в клинику, когда там дежурил Колдунов. Он умел объяснить, показать какой-нибудь оперативный приемчик, всегда давал что-нибудь поделать самостоятельно. Предвкушая интересную смену, Зоя погладила халат, наделала бутербродов, на всякий случай положила в сумку учебник по урологии (в дежурства Колдунова такого никогда не бывало, чтобы можно спокойно сесть и почитать, но вдруг), собралась и вышла из дому — и внезапно обнаружила, что ноги не идут в сторону клиники.

Ян будет ей рад, но, увы, не только как боевой единице, но и как девушке своего приятеля. Станет спрашивать, как там Дима, что поделывает, почему не приходите в гости, а у нее еще нет сил сказать вслух: «Мы расстались». Еще страшнее, если Ян ничего у нее не спросит, значит, Дима уже все решил и признался другу.

Ругательски ругая себя за трусость (столкнуться с Колдуновым все равно придется), Зоя сделала несколько трудных, как будто в песке, шагов к автобусной остановке, но тут силы покинули ее. Она развернулась и, как была, со спецодеждой и бутербродами в сумке, поехала в библиотеку с робкой надеждой, что там ей станет полегче.

Она ошиблась. Стало только хуже.

И все же Зоя поднялась по мраморной лестнице в зал и подошла к каталожным шкафам, достала нужный ящик и принялась механически перебирать карточки, не понимая, что на них написано.

— Зоя? — Она вздрогнула и замерла, не веря, что слышит его голос наяву. Сейчас обернется, а там пустота, никого нет.

— Зоя, — повторил Дима, и рука его легла на ее руку, закрывая карточки. Только теперь Зоя отважилась посмотреть ему в глаза.

— Как ты тут? — спросила она хрипло.

Дима сел на соседний стул и придвинулся к ней совсем близко.

— Мог бы сказать, что опять судьба, — произнес он еле слышным шепотом, — но я каждый день здесь сижу и жду, вдруг ты придешь.

— А нельзя было просто позвонить?

Кажется, она выкрикнула это слишком громко, потому что Дима пригнулся, будто хотел спрятаться под столом.

— Нельзя было просто позвонить? — повторила она уже нормальным библиотечным шепотом.

— Я думал, ты бросишь трубку.

— А ты бы поставил эксперимент. Чего думать на пустом месте?

— Да, прости. Прости.

Дима с силой сжал ее руку.

— Да я не сержусь, — сказала Зоя.

Кто-то, кого она не разглядела, потому что весь мир, кроме Димы, расплывался, как акварель, кашлянул многозначительно и сухо. Они расцепили руки и сели рядом, чинно, как на лекции.

— Я понял, что ты не должна была сразу верить моей бабушке, — сказал Дима так тихо, будто она сдавала экзамен, а он подсказывал ей правильный ответ.

— И не сразу тоже не должна.

— Да, Зоя. Но я знаешь что подумал?

— Что?

— Что все-таки в том, что я рос без отца, виноват не твой дед, а мой отец. Это он испугался жениться на дочке врага народа, и я не хочу повторять его поступок.

— У тебя другая ситуация.

— Отчасти да, но мне хочется думать, что отец сделал такой выбор не ради себя самого, а ради своей семьи.

Зоя кивнула:

— Я уверена, что так и было, иначе ты не получился бы таким хорошим.

Дима под столом сжал ее коленку.

— Только знаешь, — Зоя накрыла его ладонь своей, — моему папе тоже хочется думать, что его отец был честный человек.

— Да, — кивнул Дима, — да, конечно.

Это был странный разговор — под табличкой «соблюдайте тишину», среди людей, увлеченных своей работой, — и самые важные слова приходилось произносить едва слышно, и нельзя было обняться крепко-крепко, чтобы сразу понять друг друга без всяких слов.

— Давай поженимся, — шепнул Дима, — только пока тайно. Родителям пока не будем говорить.

— А ты думаешь, когда мы начнем жить вместе, они ничего не заподозрят?

— Давай пока оставим все как есть, просто зарегистрируемся.

Зоя нахмурилась:

— Зачем так делать?

— Зоя, я твой навсегда.

— И я.

— Но маму с бабушкой я тоже не могу предать, понимаешь?

— В принципе да.

— Поэтому и предлагаю, давай распишемся пока тайно, а там что-нибудь придумаем.

— Что? Ты заколешь Тибальта и уедешь в Мантую?

Дима улыбнулся:

— В Мантую вряд ли, а в Западную Лицу может быть. Зой, я же морской офицер, мы с тобой все равно будем разлучаться очень подолгу.

— А если дети у нас пойдут, мне их от родителей прятать, что ли, в старом ранце, как в детстве помаду и сигаретки?

— Нет, ну до этого все как-нибудь образуется.

— Как? Наши предки по разные стороны баррикады и никогда не помирятся.

— Время лечит и сглаживает углы.

— Нет, Дима, — перебила Зоя, — не помирятся, потому что для этого им надо будет вывернуться наизнанку. И моим, и твоим. Единственный реальный вариант — это мы женимся, но каждый общается со своими отдельно.

Дима пожал плечами.

— Это странно.

— Куча народу так живет, даже с гораздо меньшим поводом для разногласий, и у нас получится. Просто сразу договоримся, что никто никого не ограничивает и не ревнует, да и все. Знаешь, я даже особой проблемы тут не вижу, а ты просто боишься первый раз в жизни не послушаться маму.

— Ну да, боюсь, — кивнул Дима.

Зоя встала, убрала картотечный ящик на место и подумала, что ее детские мечты сдают свои позиции как-то слишком быстро и совершенно без боя. Нельзя сказать, чтобы она была когда-нибудь помешана на теме свадеб и невест, как, например, та же Лиза, у которой все куклы были оснащены фатой и без конца выходили замуж, но все-таки тоже мечтала о торжественной минуте.

Хотелось и белого платья, и «Волги» с кольцами, и поздравлений, и цветов, и фотографий в бархатном альбоме, который потом показывать детям и внукам…

После знакомства родителей Зоя поняла, что ничего этого не будет. Ее удел — скромная, можно сказать, подпольная регистрация с Димой. Что ж, ладно, ради того, чтобы быть с ним, она отказалась от всякой мишуры.

А теперь выясняется, что и быть с ним не придется. Он не перенесет ее через порог, не проснутся они вместе первый раз мужем и женой, не побежит она готовить первый в жизни общий завтрак.

Свадьба принесет ей лишь надежду, что когда-нибудь они будут вместе, и больше ничего. Особенно если вспомнить, что брачная ночь у них уже была, и не одна. Ну как ночь… Несколько брачных часиков урывками на хате Колдунова.

Ладно, главное, что они снова вместе.

Чувства родителей, наверное, важнее, чем белое платье и вся остальная мишура.

Стоит немного потерпеть.

Это у нее образ мыслей хирурга, если делать, то делать сразу, а Дима спецфизиолог, больше научный работник, чем клиницист, он умеет продвигаться шаг за шагом, методом проб и ошибок, и не делает выбор между нею и матерью не потому, что слабовольный, а потому, что такой выбор невозможен для нормального мужчины.

— Хорошо, Дима, давай пока распишемся тайно, — шепнула она.

* * *

Мама приехала на следующий день и с порога деловито заглянула в мешок.

— О господи, — только и произнесла она, — это нам страшная месть, Ира, что мы не поддержали его негодование по поводу «Детей Арбата».

— Но мы ведь с ним особо и не спорили.

— Если бы спорили, он бы три мешка притаранил. Ладно, делать-то что? Килограмма три я завтра Светке отнесу, как раз пойду за новой порцией науки, а остальное?

— Мам, а тебе не трудно к тете Свете идти?

— Что ты! Мне в жизни так интересно не было! Не о том сейчас думаешь, Ира! Сахар в доме есть?

Ирина с гордостью продемонстрировала полную банку и пятикилограммовый мешок, купленный еще в прошлом году на случай неистовых заготовок. Мама удовлетворенно кивнула:

— Так-так… Нет, без Гортензии Андреевны мы с тобой, пожалуй, не обойдемся. Банки имеются у тебя в хозяйстве?

Ирина молча открыла отделение буфета, где хранила всякие закаточные приспособления, и привычно понурилась, ожидая упреков в безалаберности и бесхозяйственности, но мама только сказала:

— Да, негусто. Но ничего, что-нибудь придумаем. Ладно, Ира, я начну сортировать, а ты занимайся детьми.

— Женя спит, а Володя в садике.

— Ну и ты иди поспи, отдохни. Наверное, пока Кирилла нет, совсем замоталась тут одна со своими бандитами.

Ирина присмотрелась, а точно ли это ее родная мама или подменили. Услышать от мамы такие слова она могла только в одном случае — если в нее вселилась инопланетная сущность.

— Я не устала.

— Одна с тремя детьми — и не устала. Ну-ну, охотно верю.

Мама села на табурет посреди кухни, разложив вокруг себя старые газеты.

Ирина молча поставила напротив вторую табуретку. Мама искренне о ней заботилась, но то, что нельзя отдыхать, пока мама работает, въелось в подсознание, и преодолеть этот барьер было уже невозможно.

— А Кирилл скоро вернется? — спросила мама.

Ирина пожала плечами:

— Точно не знаю. Как закончит свой великий труд.

Мама достала из мешка яблоко, придирчиво осмотрела и положила прямо перед собой:

— Смотри, тут у нас будут самые крепкие, которые можно сохранить до зимы, тут справа — чистые для еды, а слева положим те, что с бочком. Ты лучше пока приготовь место между рамами, мы сразу туда упрячем лучшие экземпляры, чтобы не мешались.

Ирина открыла внутренние створки окна, протерла между рамами и, немного подумав, принесла из ванной вату и принялась затыкать щели в наружной раме. А вдруг яблоки долежат до холодов?

Три горки яблок перед мамой тем временем быстро росли.

— Слушай, Ира, а ты не боишься отпускать Кирилла так надолго? — вдруг спросила она.

— Да вроде нет… Ты всегда рядом, Гортензия Андреевна, Егор уже большой. Есть кому помочь, если что случится.

— Это да, но я о другом.

— О чем? — Ирина наконец затолкала клок ваты в особо вредную щель, тонкую, но дуло из нее немилосердно.

— О том, что он может там сама понимаешь.

Ирина засмеялась:

— А, в этом смысле? Нет, не боюсь.

— Серьезно?

— Ну да. Я ему доверяю.

— Ну знаешь, доверие — дело такое…

— Конечно. Но дело даже не в этом. Просто мне кажется, я смогу это пережить, если что. Не сорвусь, во всяком случае, в штопор, если он вдруг со мной разведется.

Покачав головой, мама достала из мешка битое яблоко и положила его к самым лучшим. Вздохнула, спохватилась и исправила ошибку.

— А я, Ира, всю жизнь провела в страхе, что ваш папа меня бросит. Да что там в страхе, в ужасе.

От удивления Ирина отложила нож:

— Но папа был такой… Не знаю, просто наш папа.

Мама улыбнулась:

— Да, вы его любили больше меня. Нет, Ира, не волнуйся, никаких шокирующих тайн про твоего отца я тебе не открою. Он был честный человек и верный муж. Но в принципе, теоретически, мог разлюбить меня и разойтись со мной, а для меня развод был хуже смерти. Ведь если тебя бросил муж, то ты никто и ничто, хуже пустого места. Если мужчина от тебя отказался, то ты просто не имеешь права на существование. Так нас воспитывали, Ира.

Ирина промолчала. Не стала напоминать, как мама упрекала ее за развод.

— Стыдно признаваться, но все-таки скажу, — продолжала мама, — когда ваш папа умер, мне стало легче. Он стал уже точно навсегда мой, понимаешь? Да, ушел самый близкий человек, но в жизни сделалось одной опасностью меньше.

«Понимаю, и лучше, чем ты думаешь». Ирина снова промолчала. Да и что тут можно было сказать?

— А сейчас я смотрю на вас с Кириллом и понимаю, что можно было жить совсем иначе. — Мама поморщилась, будто собираясь заплакать, и Ирина поспешила отвернуться и с великим тщанием стала запихивать вату в щель. — Интересный вообще парадокс жизни, что одно и то же дело можно делать с ненавистью, а можно с любовью. А я все делала с ужасом. И вас воспитывала с ужасом, потому что боялась за вас еще больше, чем за себя. Я должна была сделать вас трудолюбивыми, заботливыми и самоотверженными, чтобы вас никогда не бросил муж. Иногда мелькали в голове какие-то искры сознания, что я вас ломаю, но я убеждала себя, что только так и надо для вашего же счастья…

Ирине неловко было слушать мамину исповедь. Неловко и больно.

Она подошла и обняла маму и сказала, что все было хорошо.

— Нет, Ира, не было.

— Но сейчас-то все нормально. Давай просто жить, пока мы живы. Хватит уже себя мучить и терзать. Главное, что ты хотела нам добра.

— Хотела. Ну все, Ирочка, иди отдыхай. Иди-иди.

Сообразив, что мама хочет остаться одна, Ирина послушно ушла в комнату и легла на кровать. Женя глубоко и важно вздохнул во сне.

Ноги гудели, и Ирина только сейчас поняла, как устала без Кирилла. Все-таки он здорово помогал с детьми, хотя и мало бывал дома.

Она хотела подумать о только что состоявшемся разговоре, но неожиданно провалилась в глубокий сон и пробудилась только от звонка в дверь. Еще в полудреме слышала лязг замка, веселый мамин голос: «А, добро пожаловать наконец, дезертир яблочного фронта!», смех Гортензии Андреевны, и только услышав ее быстрые шаги в направлении кухни, подскочила.

Сколько же она проспала? В комнате полумрак, Женина кроватка пуста… Какой ужас! Вскочив, Ирина выбежала в кухню прямо босиком. Володя сидел в детском стульчике и с упоением грыз яблоко, а Женю мама держала на руках и кормила пюрешкой. Гортензия Андреевна деловито повязывала фартук.

Ирина наконец выдохнула:

— Что ж вы меня не разбудили?

— А зачем? Мы прекрасно проводим время, — улыбнулась мама, — Володеньку Егор сходил забрал.

— А сейчас где он?

— Поехал ко мне за банками. Мы не стали просить у тебя разрешения, потому что он и раньше ездил ко мне сам. Все в порядке, Ира, не волнуйся.

Несколько раз энергично моргнув, чтобы прогнать остатки сна, Ирина оглядела кухню. Окно было уже закрыто, и между рамами лежал ряд прекрасных крутобоких яблок, желтых в красную полосочку. На столе в миске высилась гора белого налива, а самая большая кастрюля была через край полна яблочных четвертинок. Над всем этим великолепием висел густой упоительный аромат. Мама потрудилась на славу, пока она спала.

Гортензия Андреевна, сосредоточенно хмурясь, заглядывала в баночки со специями.

— Ира, у вас есть бадьян?

— Что?

— Звездчатый анис.

Ирина пожала плечами.

— Не совсем понимаю, о чем вы говорите, но скорее нет, чем да.

— Эх, молодежь… Сейчас бы такую пятиминутку сварганили!

Мама встала и передала Женю на руки Ирине.

— Не волнуйтесь, Гортензия Андреевна, я позвоню себе домой, и если Егор еще не уехал, то он захватит.

Она вышла в коридор.

— Егорушка, как хорошо, что я тебя застала, — раздался через минуту ее голос, — захвати, пожалуйста, еще одну пряность. Знаешь, что такое бадьян? Нет? Ну посмотри, пожалуйста, такие деревянные звездочки, только как цветочки. Понял? Нет? В банке с надписью «тмин», кажется, должны быть… Вот поживешь с мое, тогда узнаешь, почему бадьян надо хранить под надписью «тмин»… Ладно, дорогой внук, возьми по горсточке всех приправ, что не порошок. Да, и что не перец. Все, ждем.

— Привезет, — с удовлетворением сказала мама, вернувшись.

— Отлично. Мы пока первый раз вскипятим. А вы, Ирочка, пожалуйста, забирайте наше дорогое бандитско-подрастающее поколение и покиньте горячий цех.

— Да, Ира, иди. Мы с Гортензией Андреевной сейчас поведем наступление на эту неприступную крепость.

Мама гордо обвела рукой яблочные редуты.

Ирина отнесла Женю в манежик и вернулась за Володей, которого добрые бабушки посадили в детский стул не столько покормить, сколько стреножить.

До вечера они сидели в комнате на ковре, то катали трактор, то читали, а из кухни пахло яблоками, раздавался энергичный, но уютный звон посуды, видимо, стерилизуемых банок, скрип мельнички для взбивания белков и негромкие голоса. В неясном гуле разговора Ирина уловила фамилии Кирова и Сталина и улыбнулась.

Почему-то вспомнился давний-давний, кажется, она еще не ходила тогда в школу, новогодний вечер. Их с сестрой уложили отдохнуть перед встречей Нового года, а Ирина проснулась, лежала в темноте и слушала мамины легкие шаги в кухне, скрип духовки, негромкое бормотание радиоточки. Хлопнула входная дверь, на секунду потянуло холодом — это пришел папа с елкой. Мама выбежала к нему, они засмеялись, и Ирину вдруг накрыло чувство полного счастья. Она собиралась радоваться подаркам, а получилось раньше. Словами она и сейчас не могла объяснить, чему радовалась тогда, просто лежала, глядя в окно, за которым где-то наверху беспросветно чернело небо с парочкой звезд, а ниже в тусклом свете фонарей голые ветви деревьев плели свои загадочные кружева.

Наверное, вспомнилось, потому что тогда с кухни так же пахло яблоками, как и сейчас. Да, точно, мама тогда готовила гуся в яблоках. Первый и последний раз. Сестра еще с важным и загадочным видом изрекала, что у них будет Новый год как в рассказе «Голубой карбункул», а Ирина злилась, что еще не умеет читать.

Приехал Егор и, кажется, привез таинственный бадьян, потому что его назвали гением.

Наконец Ирина спохватилась, что детям пора ужинать.

Она заглянула в кухню. На плите умиротворенно булькала кастрюля, источая аптечный аромат, надо думать бадьяновый, а дамы сидели друг напротив друга и с бешеной скоростью чистили остатки яблок.

— Сейчас шарлотка поспеет, — бросила мама, не отрываясь от своего занятия, — а детям я сделала протертые печеные яблочки с творожком. Через десять минут заводи кормить, нам последняя партия осталась на сегодня.

— Мы, Ирочка, с Марией Васильевной сидим, мозгуем, как соединить юных влюбленных и не расстроить при этом Нинель.

— И как?

— Пока никак, — буркнула мама, — бедная Нинель Владимировна… Такая чуткая женщина, интеллигентная. Не то что большинство нынешних училок.

Гортензия Андреевна громко кашлянула.

— Простите, дорогая, но вы должны согласиться, уровень сейчас совсем не тот, что был, когда мы с вами учились в школе.

— Везде так, не только в образовании, — заметила Гортензия Андреевна, поджав губы.

Ирина поняла, что надо срочно переменить тему.

— Такое имя у нее красивое, Нинель! — сказала она быстро. — Романтичное такое…

— А между тем Нинель — это всего лишь Ленин наоборот. Ты разве не знала?

— Нет. Правда?

— Да, Ирочка, — кивнула Гортензия Андреевна, — и это символично, потому что Нинель родилась перед самой смертью Кирова, и после этого у нас пошел сплошной Ленин наоборот.

— Завтра снова поеду к Светке, — сказала мама, — вдруг получится доказать, что отец Нинели был осужден напрасно?

— Каким образом? Насколько я знаю, официально он не реабилитирован, а все наши домыслы и умозаключения — пустой звук без решения суда.

Гортензия Андреевна хмыкнула:

— Насколько я поняла, этот ваш Мельников — товарищ упертый, он и официальной-то реабилитации не вдруг поверит, а не то что там каким-то дамским штучкам.

— Тогда это будут уже его проблемы. Все, Ира, освобождаем тебе стол, корми детей.

* * *

Одевшись, Зоя протянула руку к полочке, где у нее всегда лежал паспорт, и вместо красной книжечки с золотым гербом на обложке обнаружила пустоту. Посмотрела внимательнее. На всякий случай влезла на стул и перебрала книги на всех полках. Безрезультатно. С трудом пытаясь вспомнить, когда видела свой паспорт в последний раз, она принялась трясти все сумки и карманы. Посмотрела даже в летней торбочке. Эффекта ноль.

Злясь на себя, что опоздает из-за такой ерунды, Зоя начала поиски по второму кругу. Нет, не может быть, чтобы она потеряла паспорт именно в тот день, когда они договорились подать заявление. Так не бывает. Иначе придется признать, что судьба, или, как выражались классики литературы, провидение, категорически против их с Димой брака. Вот так вот, сначала соединило их, а потом внезапно стало категорически против. Зоя вздохнула сильно, аж с подвыванием. Трудно найти логику в капризах судьбы, тем более что ее вообще не существует.

Нет, нет, паспорт не мог пропасть, и кому он вообще нужен? Если воры срезают сумку, документы и то обычно подбрасывают, но ведь с ней не случалось ничего такого. Все деньги и кошельки целы. Странная история!

Ни на что уже не надеясь, Зоя посмотрела в тумбочке под телефоном, заглянула в кухонные шкафчики. Вдруг у нее случился приступ маразма, и она положила паспорт в несвойственное ему место.

Нет, нет, паспорт точно мирно лежал на своей полочке еще пару дней назад. Она вытирала пыль, и если бы не нашла его на привычном месте, то насторожилась бы. Она не Лиза, не страдает сверхаккуратизмом, но все же помнит, как у нее расположены вещи.

Понимая, что опаздывает, Зоя решительно вытащила ящики из письменного стола и вывернула их содержимое прямо на пол. Среди горы старых конспектов, писем Лизы из «Артека», фотографий, черновиков и похвальных грамот паспорта не обнаружилось. Зато нашлась потерянная дефицитная методичка, за которую ей обещали открутить голову в институтской библиотеке.

Зоя с отвращением пошевелила ногой пеструю гору, предвкушая нудный вечер сортировки бумаг.

Но где же, черт возьми, паспорт? Следующим на пол отправилось содержимое комода. И снова безрезультатно.

В комнату заглянула мама и почему-то не особенно удивилась жуткому беспорядку.

— Ты, случайно, не паспорт ищешь? — спросила она с какой-то слишком милой и потому противной улыбкой.

— Да! Ты его видела?

— Видела.

— Дай, пожалуйста!

— А тебе зачем?

— Ни за чем. Дай!

— Боже мой, Зоя, что за тон!

— Извини. Дай паспорт, пожалуйста.

— Прости, не могу.

— А где ты его видела последний раз?

— Я имею в виду, Зоечка, что не могу дать тебе паспорт, потому что его нет в квартире. Не трудись больше искать.

— В смысле?

Мама сделала вид, будто загляделась в окно, потом вздохнула и сказала:

— Я попросила одну свою хорошую приятельницу сохранить его на всякий случай.

— Какой случай, мама?

Она все с той же приторной улыбкой пожала плечами:

— Ну, например, сегодняшний. Тебе ведь паспорт понадобился не билет на самолет купить?

— Мама, я взрослый человек и сама знаю, для чего мне понадобился паспорт.

— И я знаю, Зоечка. И пока я твоя мать, этого не будет.

— Ты не имеешь права отнимать у меня документы!

— Господи боже мой, да разве я отнимаю? Ни в коем случае. Просто помогаю тебе их не потерять, в таком-то беспорядке. Если тебе будет нужен паспорт, пожалуйста, скажи мне, я его привезу, куда надо, и покажу.

— Хорошо, поехали.

— Куда?

— В загс. Мы хотим подать заявление.

— Вот как? Неужели сумасшедшая бабка наконец стала пить таблетки и поняла, что ее обвинения в наш адрес абсурдны?

— Нет, не начала.

— Как же тогда? — Мама аккуратно, по широкой дуге обошла Монблан бумаг вперемешку с колготками и опустилась на краешек Зоиной кровати. — Маменькин сынок решил проявить самостоятельность?

Зоя призналась, что не совсем.

Мама нахмурилась:

— То есть, прости пожалуйста, вы решили паспорта проштамповать, а вместе не жить? Такой, знаешь ли, довольно странный компромисс.

— Ну а как, если иначе не получается? Мам, дай, пожалуйста, паспорт, Дима меня ждет.

— Подождет твой Дима, не развалится. А ты пока сядь и подумай.

— Сяду, но думать не буду. Мы уже все решили.

Мама тяжело вздохнула и притянула Зою к себе:

— Подумай, доченька, вот о чем… Зачем это ему? Тебе понятно, ты девушка, хочешь уверенности, какой-то стабильности в отношениях, статуса законной жены, а не любовницы. Короче говоря, как женщина, я понимаю, почему ты согласилась на эти унизительные условия, но он-то? Молодые мужики боятся штампа в паспорте как огня, а если он к тому же ничего особо вместе со штампом не получит… От своих старух не удерет, и в доме не появится постоянно доступное тело с функциями кухарки и уборщицы. Прости за цинизм, но ты будущий врач, не должна бояться жизненной правды. Так зачем ему?

— Мы любим друг друга и хотим быть вместе.

— Раз так, пусть своим ставит ультиматум, а не лишает тебя законных прав жены. Или что, он надеется, что бабка скоро помрет, а мать он как-нибудь уболтает?

— Как будущий циничный врач, скажу, что было бы неплохо, — буркнула Зоя, — но это лишь пустые мечты.

Мама засмеялась и сказала, что знает, дочка у нее добрая девочка, но посторонних может шокировать такой черный юмор.

— Если серьезно, мам, то с чего-то надо начинать. Шаг за шагом…

Мама поморщилась:

— Он просто хочет иметь тебя на скамейке запасных, вот и все. Ты будешь как бы жена, но об этом никто не будет знать. Ни одна живая душа.

— Почему, друзьям скажем.

— Да? А мне почему-то кажется, что нет. Он уговорит тебя хранить ваш брак втайне от всех, потому что вдруг слухи разойдутся и достигнут ушей его обожаемой мамаши, а этого она не перенесет. Нельзя так рисковать. Да ты и сама не захочешь никому рассказывать, потому что, как только получишь свой вожделенный штамп, сразу поймешь, как это было глупо. После вашей так называемой свадьбы он продолжит жить как хочет, а ты нет. Ты будешь сидеть и ждать, когда у него появится лишний часик и свободное помещение, чтобы исполнить супружеский долг. А когда наиграется или в поле зрения появится девушка, подходящая для его мамаши, он с тобой быстренько разведется. И слава богу, если у вас еще не появится детей.

— Мама, так не будет. Дима никогда со мной не разведется.

— Ой ли?

— Представь себе!

Мама обняла ее крепче и поцеловала в макушку, совсем как маленькую:

— Скажи, пожалуйста, дочь моя, когда у вас в клинике сложный случай, кто утверждает диагноз: профессор или студентка четвертого курса?

— Надеюсь, это риторический вопрос?

— Так вот, Зоя, что касается любовных отношений и жизни в целом, я — профессор, а ты, прости, студентка. Только, видишь ли, в клинике своей если не послушаешься профессора, то зарежешь пациента, а в жизни — сама себя.

— Профессор, верните паспорт.

— Нет.

В коридоре послышался звук открываемого замка. Пришел папа. Зоя выскочила ему навстречу. В семье не было принято ябедничать. Что случалось между двоими, оставалось между двоими. Рассказывать о мамином поступке папе было, наверное, не очень хорошо, но Зоя боролась за всю свою будущую жизнь.

— Папа, — закричала она, — скажи маме, пусть отдаст мой паспорт!

Аккуратно повесив куртку на плечики, папа обернулся:

— Мариночка?

— Я забрала ее паспорт, чтобы она не натворила глупостей.

Папа снял ботинки.

— Пусть отдает, — буркнула Зоя, — я взрослый человек.

— Действительно, Мариночка, не кажется тебе, что это слишком?

— Нет, не кажется! — отрезала мама. — Слишком будет, когда ее, разведенную, никто замуж не возьмет.

Папа энергично провел пятерней по таким же густым и жестким волосам, как у нее, и шумно выдохнул. Зоя видела, что он устал и больше всего на свете хочет спокойно пообедать и лечь на диван перед телевизором, а любимая доченька чтобы поцеловала его и принесла чайку с конфеткой. А потом устроилась бы в соседнем кресле с книжкой и сидела бы тихонько, а не скандалила с матерью, и уж тем более не выходила бы замуж.

— Зоя, мама сделала это только ради твоей пользы, — сказал он сухо.

— Человек не должен ходить без документов, ты это знаешь лучше меня.

— У тебя есть студенческий билет, хватит на первый случай, и я уже говорила, что, если понадобится предъявить где-нибудь паспорт, я поеду с тобой и покажу.

Папа похлопал дочь по плечу с неестественной, но добродушной улыбочкой:

— Вот видишь. Ты сейчас не способна мыслить здраво, но, поверь, пройдет совсем немного времени, и ты скажешь нам спасибо. Если не вслух, то про себя, но нам этого будет вполне достаточно.

Зоя фыркнула:

— Пройдет совсем немного времени, и я получу новый паспорт. Завтра же пойду в милицию и скажу, что потеряла.

Мама рассмеялась так неестественно приторно, что Зое сделалось за нее стыдно:

— Ой, доченька, а куда же ты пойдешь? Случайно, не в отделение по месту жительства, где начальником паспортного стола моя хорошая приятельница Наталья Леонидовна? Как думаешь, быстро она восстановит тебе документы?

— Если будет затягивать дольше установленных законом сроков, я пойду в городскую милицию. Как думаешь, захочет твоя Наталья Леонидовна получать ради тебя выговор?

— Ой, я тебя умоляю! И вообще, пойдешь в милицию, я тогда предъявлю им твой паспорт, и будешь объяснять, зачем тебе понадобился второй, ради каких мошеннических дел.

— Так? Ну что ж… — Зоя первый раз в жизни смотрела на маму как на врага, и это было жутко. — Хочешь войны — будет тебе война! Я сейчас пойду в дежурную часть и заявлю, что ты украла мой паспорт. Тебя заставят его отдать, плюс еще получишь штраф за самоуправство. Так нормально тебе будет?

— А очень хорошо, доченька, очень хорошо! — Мама улыбнулась совсем уж противоестественно. — Иди же скорее. Твой воспитанный ярыми антисоветчицами Димочка ни за что не женится на Павлике Морозове в юбке, и проблема решится раз и навсегда.

Зоя отмахнулась. Она бы сама ни за что не пошла жаловаться на маму в милицию, но неужели нет нормального способа забрать свое?

Тут она сообразила, что раз уж родители пошли на похищение документов, то следующим шагом могут тупо запереть ее в квартире. Пока они не додумались до этого лежащего на поверхности решения, она быстро схватила кроссовки, сдернула с вешалки куртку и выскочила на лестницу. Стремительно переобулась, бросила тапочки в коридор через полуоткрытую входную дверь, прокричала туда же «Ждите ментов!» и понеслась вниз по лестнице.

Зоя первый раз так серьезно ссорилась с родителями. Это было страшно, тяжело, но сквозь чувство вины пробивался какой-то предательский азарт, радость, что она не уступила, не сдалась. Пусть не победила, но и не капитулировала.

На этом азарте она сама не заметила, как добежала до метро. «Теперь понятно, откуда взялся образ ведьмы на помеле, — хмыкнула она, шаря по карманам в поисках мелочи, — такая реактивная тяга от этой злости…»

Прямоугольник электронных часов над входом в тоннель показывал семнадцать пятьдесят девять. Черт, она опоздала на полтора часа, пока доедет — будет на два. Наверное, уже нет смысла торопиться, Дима давно ушел. Лучше сразу к Лизе, она сварит кофе, может, с коньяком из отцовских запасов, и что-нибудь придумает своим четким педантичным умом.

Хотя что тут придумаешь, когда весь мир против тебя… Зоя в последних рядах втиснулась в вагон и оказалась туго прижатой к дверям с заботливой надписью «Не прислоняться».

Вот сейчас они случайно откроются, и все. Полетит бедная Зоя под колеса, хорошо, если рельс с электричеством с ее стороны, тогда сразу убьет током. Но все равно придется в гроб мозаику собирать. Интересно, мама додумается, что если бы не мудрая инициатива с паспортом, то Зоя проехала бы до часа пик и осталась бы жива? Или так и будет винить Диму во всем, в том числе и в ее безвременной кончине?

Зоя вздохнула, насколько это позволяла обстановка. Отдавая себе отчет, что растет в привилегированной семье, она все же понимала, что жизнь щедра на трудности и пройти по ней как по проспекту не получится, даже если у тебя папа полковник КГБ.

Однако ей представлялось, что они с Димой поженятся и вместе будут преодолевать препятствия, терпеть лишения и невзгоды. Другими словами, бороться с судьбой и настоящими врагами, а не с собственными родителями.

Самые близкие люди вдруг обернулись самыми злыми врагами и готовы воевать с ней до последнего, пока она не капитулирует. Как это произошло? Почему? Зоя не могла этого понять, а когда перед глазами вставала холодная и сладкая мамина улыбка, ее мороз по коже пробирал.

Она так глубоко погрузилась в свои тягостные раздумья, что вышла из метро не на Лизиной станции, как собиралась, а на Горьковской, где они с Димой назначили свидание, чтобы идти в загс.

Очнулась, только когда спустилась по серым гранитным ступенькам на аллею, ведущую к зоопарку, успела подумать «зачем я сюда приехала», как кто-то с разгона схватил ее за плечи.

— Наконец-то! — воскликнул Дима и поцеловал ее ледяными губами. — Пойдем скорее, у нас еще двадцать минут.

— Ты все это время меня ждал?

— А как же? Пойдем, пойдем!

Потупившись, она сказала про паспорт.

— Так… — Дима насупился.

Зоя взяла его за руку, после двухчасового ожидания промозглым осенним вечером холодную, как у трупа.

— Зайдем куда-нибудь погреемся. — Она потащила его к высоким окнам, над которыми мерцала голубая неоновая вывеска «Мороженое». Половина букв не горела, но смысл был ясен.

Войдя, они взяли по чашке кофе.

— Спасибо, Зой, — сказал Дима, обнимая свою чашку ладонями, — я так волновался, что не заметил, как замерз.

— Грейся. Я тоже в летней куртке. Схватила с вешалки первое, что под руку попалось.

Дима придвинулся к ней вплотную и накрыл полой куртки, как крылом. Вообще он не любил такие проявления чувств на людях, они даже на эскалаторе не целовались почти никогда, но поступился принципами, чтобы ее согреть.

— Мы как старая супружеская пара под одеялом, — улыбнулась Зоя.

— Делать-то что?

Она пожала плечами:

— Не в милицию же заявлять на родную мать!

— Да, это было бы непорядочно, — согласился Дима, а Зоя подумала, что мама хоть во многом неправа, но все же знает жизнь и понимает людей.

— Может, забеременеть? Когда появится малыш, он всех примирит.

Дима с сомнением взглянул на нее:

— Думаешь? Бабушка так заранее его ненавидит как правнука своего палача.

— Так правнука же, а не самого палача. Надо различать.

— Да вот что-то пока не получается у нее.

— Ну мама твоя точно растает. Она ведь любит детей?

— Зой, она двадцать лет работает в школе, так что не факт.

— Мои точно не позволят мне родить внебрачного ребенка. Еще и сами тебя в загс потащат как миленькие.

— Или тебя на аборт.

— Да нет, они не такие.

— Зоя, а ты могла представить, что мама у тебя паспорт отберет? Нет, нельзя так рисковать твоим здоровьем.

У Зои в ушах снова раздался фальшивый лязгающий смех мамы. Черт знает, вдруг она действительно способна на такое? Вдруг ей важна победа любой ценой, даже такой чудовищной?

Вдруг дело вообще не в Диме и не в памяти дедушки? Вдруг весь-сыр бор из-за того, что дочь посмела ослушаться родительской воли и поступить по-своему? И теперь необходимо всеми силами и средствами принудить ее к послушанию, указать ей ее место покорной дочери, а не самостоятельного человека?

Нет, это со злости у нее такие мысли. Родители ведь разрешили ей поступить в медицинский и позже выбрать хирургию, хотя были совсем не в восторге от такой карьеры для хрупкой и нежной девочки. Они никогда не были деспотами, просто сейчас точно знают, как для нее будет лучше, и это знание придает им силы.

— Давай тогда хоть повенчаемся, — вдруг сказал Дима.

— Что? — от удивления Зоя выскользнула из-под его куртки.

— В церкви, — пояснил он, — там паспорт, наверное, не нужен.

— Ты хочешь, чтобы моего папу инфаркт хватил? Дочь коммуниста в церкви — это ничего себе такое!

— Сейчас концепция изменилась. Ходи, пожалуйста, сколько хочешь. Даже приветствуется.

— Концепция может, а папа нет. Постой, а ты разве в бога веришь?

— Нет. Но хоть так нам соединиться.

— Мы уже соединились, Дим. Я тебе вообще-то верю.

— И я тебе.

— Мне вообще, знаешь, с тобой расстаться — это все равно что собственную ногу отрубить, — призналась Зоя, — то есть не то чтобы я думала, что ты как бы моя нога без своих мозгов…

Дима снова накрыл ее полой куртки и привлек к себе.

— Я тоже так чувствую. Но все-таки лучше, когда официально.

Зоя положила голову ему на грудь, чувствуя щекой шершавую ткань тужурки. Рука у него была еще холодная, и Зоя без долгих разговоров засунула ее себе под свитер.

— Дима, если то, что у нас, — это настоящее и навсегда, то формальности не имеют значения, а если…

— Без если, — перебил он, — настоящее и навсегда. Просто я хочу, чтобы об этом знали не только мы с тобой.

* * *

Вернувшись из Тихвина, Кирилл почти сутки спал, а в воскресенье повел детей в Зоологический музей. Егор был там сто раз, и Володя был, а все не надоедало. И Женя тоже был, в животе у матери, правда она сама об этом тогда еще не знала.

Ирина улыбнулась, вспоминая тот день, когда они, счастливые и спокойные, восхищались скелетом кита, не зная, что совсем скоро Кирилла отправят на ликвидацию чернобыльской аварии.

Так внезапно и непредсказуемо меняется жизнь… Черт его знает, как так вышло, что она из без пяти минут, да что там, будем честны, без трех секунд озлобленной алкоголички и любовницы женатого мужчины превратилась в добропорядочную мать семейства? Жизнь изменилась, и она сама стала другой. Как, почему, за что ей выпал такой счастливый жребий?

Неужели за то, что однажды не пошла против совести и не осудила заведомо невиновного?

Ирина сладко потянулась в постели. Как хорошо, что в музей ее не взяли! Кирилл решил, что ей нужно отоспаться и отдохнуть за те дни, пока она одна управлялась с двумя малышами. Этим она, накормив семью завтраком, и занялась.

Полежала сначала на своей половине кровати, потом на Кирилловой, потом поперек. Сон не шел, тогда Ирина сделала себе кофе и улеглась пить его в постели, совершенно забытое удовольствие. Да и удовольствие сейчас в основном потому, что забытое.

Сделав глоток, она вернулась к размышлениям, чем заслужила такую милость судьбы. Ну да, отстояла в суде Кирилла, не поддалась давлению, но она была не одна. Заседательницы выступили с ней единым фронтом, поддержали и, можно сказать, вытащили из ямы, в которую она с упоением себя закапывала. А если бы на их месте оказались другие, не такие честные и порядочные граждане, что тогда?

Человек живет не сам по себе, а среди людей. И когда ты с пеленок впитываешь, что от тебя ничего не зависит, что старший всегда прав, закрой рот и делай что говорят, а женщина обязана быть замужем, иначе она вообще не человек, то вырастаешь в полной уверенности, что так правильно. Нет, это не оправдывает, свою голову на плечах никто еще не отменял. Нельзя списывать ее связь с женатым мужиком на то, что к этому толкала ее среда. Но понимать, что без поддержки Надежды Георгиевны и Наташи она не выбралась бы из ямы[2], тоже надо, хотя бы для того, чтобы самой протянуть руку помощи тем, кто в ней нуждается.

В окно светило солнце, намекая, что хватит валяться в постели. Ирине уже и самой надоело, тепло простыней перестало быть уютным.

Она встала, умылась и оделась поприличнее, потому что скоро должны были приехать «дорогие тещи», как называл их Кирилл, возведя в этот ранг и Гортензию Андреевну.

Наводя порядок, потому что отношения с мамой хоть и наладились, но за пылинку на унитазе вполне можно получить люлей, Ирина перекатывала в голове великую мысль Владимира Ильича Ленина, что жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Раньше она понимала ее в практическом ключе, что надо соблюдать законы, уступать старшим место в троллейбусе, работать и зарабатывать себе на жизнь. Но, вероятно, Ленин имел в виду не только это. Более тонкое взаимодействие, влияние людей друг на друга. Обмен идеями, идеалами, постулатами. Все это происходит не только и не столько с помощью слов, а на более тонком, почти бессознательном уровне, так что ты, когда что-то делаешь, не понимаешь, что это не только твой собственный выбор, а во многом результат влияния среды, в которой ты живешь.

Взять ее саму. Разве она понимала, что творит лютую дичь, встречаясь с женатым? Ни одной секунды. Иногда мелькали какие-то проблески в сознании, что так делать нехорошо, но идея, что женщина должна выйти замуж любой ценой, быстро их тушила. Если бы она росла в другой среде, то, может быть, задумалась бы, но когда тебе по сто раз на дню повторяют «а то никто замуж не возьмет» таким тоном, каким хороший инквизитор сулит еретикам геенну огненную, тут уж не до тонкостей морали.

Это не повод выдать себе индульгенцию, грех так и останется на ее совести, но вдруг Мельников-старший тоже пребывал во власти идей, навязанных ему средой, где он вырос и сформировался? Вдруг он искренне считал, что изобличает врага? Потом ему дали квартиру этого врага, так не на улице же уважаемому чекисту жить. Просто совпало так. Или он потом, уже после суда, попросил ордер именно на эту квартиру, потому что она ему понравилась.

Почему, в конце концов, следователь не может поселиться в жилище разоблаченного им преступника? Площадь освободилась в полном соответствии с законом, так не пропадать же ей!

Люди все разные, и не подвержены влиянию только конченые психопаты. Здоровые граждане все воздействуют друг на друга, когда хорошо, а когда и не очень. Главное, далеко не все люди дают себе труд объективно и хладнокровно осмысливать реальность. Кто-то хватается за четкую и схематическую картинку, заслоняясь ею, как занавесом, от окружающей действительности, кто-то доверяется вышестоящему, видя в нем наставника и полубога, кто-то живет одним днем. Все по-разному реагируют, и это еще не делает их негодяями.

Так и Мельников, может быть, использовал для психологической защиты всего понемножку. Верил в победу коммунизма, к которому человечество движется чеканным шагом и который, безусловно, является единственной нормальной формой существования общества, доверял своему руководству и считал товарища Сталина истиной в последней инстанции. Он был хорошим человеком, который поступал хорошо для своего времени и для среды, в которой он находился. Оправдывает ли это его? Наверное, нет. Но разве хорошие люди никогда не заблуждаются?

Взрослый человек обычно способен отличить зло от добра. Не всегда это легко сделать, но обычно получается. Зло делать не хочется, но если убедить себя, что это зло — меньшее, то все в порядке.

И если подумать, кто не попадал в ловушку меньшего зла?

Тут пустопорожние размышления прервал дверной звонок. Пришли Гортензия Андреевна с банками и кровожадным намерением добить оставшиеся яблоки и мама с новой порцией точных научных данных от тети Светы.

— Жаль, конечно, что внуков увели культурно развиваться, но, с другой стороны, никто не помешает нам спокойно поговорить, — сказала мама.

— И разделаться наконец с Мельниковским подарком, — Гортензия Андреевна зловеще потрясла авоськой с банками.

Ирина не успела оглянуться, как оказалась сидящей перед тазом яблок с ножом в руках. Ей поручили самую примитивную работу — чистить и нарезать дольками.

— Слушайте, а мы ведь можем устроить настоящий суд! — воскликнула Гортензия Андреевна. — Ирочка судья, мы с вами народные заседатели. Правда, вам, Мария Васильевна, еще придется взять на себя роли адвоката и прокурора.

— Гособвинителя, — буркнула Ирина.

— Пусть так. Мне кажется, получится полноценное заседание.

— Ага, только сначала спустим в унитаз принцип непосредственности.

Мама приподняла бровь:

— В каком смысле, Ира?

— Суд может опираться только на те доказательства, которые исследовал лично. С чужих слов судить нельзя.

— Ну, извините, — мама картинно развела руками.

— С другой стороны, я доверяю тебе как самой себе, так что можно считать, что я видела доказательства собственными глазами.

— Только я, Ирочка, их тоже не видела. Вся информация со слов Светы и ее коллег.

— А ну и ладно. — Ирине наконец удалось срезать кожуру тончайшим слоем и одной струйкой с особо верткого яблочка. — Только примем сразу, что наш приговор не будет иметь законной силы, и давайте судить. Слушаем вас, товарищ обвинитель.

Мама достала из сумочки потрепанный блокнот и, сверяясь с записями, начала обстоятельный доклад.

Итак, Николаев был задержан на месте преступления, сразу опознан многими сотрудниками Смольного, знавшими его лично, кроме того, при нем находился партбилет. Тем не менее в правительственном сообщении, помещенном во всех газетах, написали, что убийца подослан врагами рабочего класса и личность его выясняется. Остается только гадать о причине такой скрытности. Умолчали, чтобы позже ничем не стеснять себя в версиях, или проявили деликатное уважение к закону, памятуя, что никто не может быть признан виновным иначе, чем по приговору суда? Так или иначе, но личность убийцы не вызывала сомнений. Его нашли на месте преступления с оружием в руках (или почти в руках, пистолет выпал, когда Николаев потерял сознание, но находился в непосредственной близости от него), были свидетели, наблюдавшие момент выстрела собственными глазами, да и сам Николаев никогда не отрицал, что стрелял именно он.

При обыске у него дома обнаружили дневники, где он прямо винил Сергея Мироновича во всех своих жизненных неудачах, и план убийства Кирова, исполненный его собственной рукой. Причем никаких закрытых сведений, которые Николаев мог бы получить только от товарищей по терроризму, в его записях не содержалось.

Версию о психопате-одиночке косвенно подтверждала и довольно красноречивая биография Николаева. Он родился болезненным ребенком, со слов матери, до одиннадцати лет не ходил, потом как-то выправился, но все же к службе в армии оказался негоден, не прошел медкомиссию. Как многие болезненные дети, Николаев любил читать, уважал книгу и в целом, видимо, был довольно образованным человеком для своего времени, поскольку ему удавалось устраиваться на канцелярские, а позже и ответственные должности. При этом вся его взрослая жизнь была чередой устройств на службу и увольнений. Рано появилась тяга к сутяжничеству, Николаев без конца рассылал письма в самые разные инстанции по самым разнообразным поводам, включая требование установить бюст Карла Маркса у себя во дворе.

Рано вступил в комсомол, довольно быстро после этого — в партию. Из партии был исключен весной 1934 года, но не за оппозиционные делишки, а потому что отказался идти работать на транспорт по партмобилизации. За это же был уволен с последнего места службы в институте истории ВКБ(б), где трудился инструктором по приему документов. Николаев с этим решением не согласился, прибег к испытанному средству — жалобам в вышестоящие инстанции, в результате был восстановлен в рядах партии, но с выговором. Обратно на службу, однако, его не приняли.

Обычная трагедия человека, амбиции которого много выше возможностей. Видимо, благодаря начитанности Николаев считал себя выдающимся умом, достойным руководящей работы, и тратить свои способности у заводского станка не имел ни малейшего желания. Раз уж злобные и ничтожные людишки не предлагали ему поста, соответствующего его великому интеллекту, он предпочитал оставаться безработным.

Таким образом, семью из четырех человек кормила жена Николаева Мильда Драуле. Она работала инспектором отдела кадров в управлении наркомата тяжелой промышленности. До 1933 года трудилась в Смольном на должности технического секретаря отдела кадров сектора легкой промышленности. Отсюда, видимо, пошли сплетни о ее греховной связи с Кировым. Она происходила из бедной семьи, была убежденной коммунисткой с ранней юности, однажды чудом избежала расстрела белогвардейцами. С годами, что, наверное, естественно, политические интересы уступили место семейным заботам. В браке с Николаевым родилось двое детей, муж не справлялся с ролью главы семьи материально, и моральной поддержки от него, вероятно, было немного. На допросах Мильда характеризовала мужа как человека замкнутого и угрюмого, затаившего обиду на весь свет и на товарищей по партии, но к генеральной линии претензий не имеющего. Когда ее спросили про ревность, она только посмеялась. Знакомые и сослуживцы характеризовали ее как женщину спокойную, миловидную, но не более того. Вроде бы, когда Киров и Мильда Драуле встречались в коридорах Смольного, они всегда друг другу улыбались, но почему бы и нет? Хорошие руководители ценят хороших работников, да и просто может между людьми быть взаимная симпатия без того, чтобы немедленно упасть в койку в порыве страсти.

Нет, если бы Николаев действительно подозревал жену в связи с Сергеем Мироновичем, у него был бы весь дневник исписан на эту тему. Но там ничего такого нет.

К трагической развязке привел обычный бред ущерба вкупе с комплексом Герострата.

— Несчастная женщина… Вот так послушаешь про чужую судьбу, и собственная жизнь старой девы уже не кажется прожитой совсем напрасно. — Гортензия Андреевна поставила таз с готовыми дольками на весы. — Вот бедолага, терпела-терпела много лет шизофреника, а в итоге ее за это же и расстреляли. Ведь расстреляли, насколько я слышала?

— Да, верно. В марте, вместе с сестрой и мужем сестры. — Вздохнув, мама достала банку с сахаром и принялась отмерять нужное количество. — Вообще, смерть Кирова будто запустила кровавую мельницу, в которую затягивало все новые и новые жертвы. Если бы Сергей Миронович мог предвидеть, что так будет, он бы сам, наверное, застрелился.

— Все равно бы сказали, что погиб от пули врагов рабочего класса, — хмыкнула Гортензия Андреевна.

— Ира, ты, наверное, эти яблочки тоже почисть и порежь. Сахара осталось мало, но мы их просто посушим, будешь детям зимой компотик варить.

Мама поставила перед Ириной новый таз и продолжала рассказывать.

Тем временем, пока Николаев приходил в себя под надзором врачей, а тело Кирова после часа с лишним реанимационных мероприятий увезли в морг для подготовки к вскрытию, в Кремле отошли от первого шока и немедленно приняли великое постановление ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года такого содержания: «Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников советской власти: 1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней. 2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде. 3. Дела слушать без участия сторон. 4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать. 5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора». Подписали сей документ всесоюзный староста Калинин, у которого через четыре года в полном соответствии с новым порядком арестуют и отправят в лагерь жену, а сам он доживет до сорок шестого года при должностях и в почете, и Авель Енукидзе, расстрелянный в 1938 году. Как тут не поверить в закон бумеранга?

Сталин всего лишь визировал это постановление.

Ирина взяла очередное яблоко и заскользила по нему ножом, стараясь оставлять мякоть до последней молекулы.

Сейчас гласность, много открывается шокирующей правды, а иногда и не очень правды. Одни смакуют всякие ужасы, которых не просто не было, но и не могло быть в природе, как раствора с концентрацией выше стопроцентной. Другие, наоборот, кричат, что все придумано, если кого и сажали, то только за дело, и в коллективизацию высылали исключительно кулаков-мироедов, а не всех подряд. Нет никакого единства в цифрах, статистика, конечно, штука сложная, но результаты все равно слишком разные, чтобы верить какому-то из них.

Этот период советской истории требует серьезного и непредвзятого изучения, и, возможно, объективную картину увидим не мы, а только потомки наших потомков.

Только когда власть издает такие документы, где возводит беззаконие в закон, она перестает быть легитимной. И тут уж неважно, сколько народу было незаконно репрессировано, сто миллионов или пять человек. Даже если ноль. Даже если все до единого расстрелянные по этому постановлению действительно были матерыми террористами, нельзя так грубо нарушать права человека.

— Срезай темные пятнышки, а то не просохнут как следует и сгниют, — заметила мама и продолжала рассказ.

Сталин, Ворошилов и Молотов в ночь на второе декабря выехали в Ленинград, с ними отправилась делегация из шестидесяти московских партийцев и, надо понимать, чекисты.

В первые часы говорили о причастности белогвардейского подполья, но ленинградские работники НКВД в общем не сомневались, что убийство совершено одиночкой по личным мотивам. Николаев заявлял это и в состоянии острого психоза, и позже, когда усилиями врачей был приведен в нормальный, насколько это для него возможно, вид.

Второго декабря его допрашивал лично Сталин.

— Законностью в очередной раз подтерлись, — буркнула Ирина, — с какой вообще стати посторонний человек ведет допрос, даже если он глава государства? Какие у него на это полномочия? Это все равно, что Сталин пришел бы в операционную и потребовал дать ему вырезать кому-нибудь аппендицит, и ему бы дали.

— А почему бы и нет? Величайший гений всех времен, как-никак, — засмеялась Гортензия Андреевна и хищно зависла с ложкой над кастрюлей, чтобы поймать первую пенку.

— Вообще странно, с какой готовностью он взял на себя роль следователя, — вздохнула мама, — все же, прости, Ирочка, профессия необходимая, но среди благородных людей всегда считалась немного моветон. Совсем капельку, но все же…

Гортензия Андреевна кивнула:

— Ну да, как говорил Шерлок Холмс, если бы расследования преступлений не были сопряжены с риском для жизни, ни один благородный человек не стал бы этим заниматься.

Так или иначе, а Сталин провел допрос Николаева, надо думать, с блеском, побеседовал с негласными сотрудниками, хотел допросить охранника Борисова, но помешала автокатастрофа, в которой несчастный Борисов получил тяжелую травму головы и скончался через сутки в больнице, не приходя в сознание.

Когда именно Иосиф Виссарионович дал следствию вектор искать среди зиновьевцев, неизвестно, так же как и дата его знаменитой фразы «смотрите, морду набьем».

На беду, в дневниках Николаев указывал имена и фамилии своих знакомых по служебным и бытовым делам. Некоторые из них действительно в свое время были видными оппозиционерами и состояли по этому поводу на учете в НКВД.

Видимо, зиновьевская оппозиция была не мифом, а вполне реальным явлением. Достаточное количество членов партии и простых граждан были недовольны политикой партии и выражали свое с ней несогласие сначала открыто, а после знаменитого разгрома зиновьевского блока ушли в подполье. Там обменивались впечатлениями, критиковали, не исключено, что держали связь с выгнанным из страны Троцким, читали запрещенную литературу. Словом, занимались тем же, что и передовые интеллигенты до перестройки и гласности, но от этого невинного времяпрепровождения очень и очень далеко до терроризма и убийства видных партийных руководителей.

Весьма грустная ирония в том, что на некоторых товарищей, упомянутых в дневниках Николаева, еще в октябре был готов ордер на арест за антисоветские разговоры и критику Сталина, но Киров не дал на него санкцию, отверг обвинения как несостоятельные. Получилось, что в жизни спас, а в смерти погубил. Бедняги еще в октябре уехали бы в ссылку лет на пять, и на момент убийства Сергея Мироновича они располагали бы неопровержимым алиби. Хотя… В дальнейшем такие тонкости никого не останавливали.

Итак, Николаев нигде в своем дневнике не писал, что старые товарищи помогали ему в убийстве, тем не менее они были задержаны, и пошла цепная реакция арестов.

Николаев поначалу держался стойко, уверенно повторял, что никого не привлекал, так как хотел быть единственным исполнителем убийства, но через несколько дней изматывающих допросов, и не исключено, физических методов воздействия, оговорил своих товарищей. Так появилось дело «Ленинградского центра», по которому привлекли четырнадцать человек. Только один из них последовательно отрицал все обвинения. Некоторые признались во всем, некоторые, самые честные и самокритичные, только в том, что не оставили оппозиционной работы, в результате чего создалась нездоровая атмосфера, толкнувшая на преступление нездорового Николаева, то есть взяли на себя моральную ответственность.

В печати тем временем информация шла по нарастающей. Сначала газеты писали, что Николаев принадлежал к оппозиции и она его вспоила духовно, потом — что не просто к оппозиции, а к контрреволюционной террористической группе, и, наконец, провозгласили его зиновьевским охвостьем, называя имена Зиновьева, Каменева и других видных политических деятелей как вдохновителей преступления.

Существование «Ленинградского центра» подтверждалось лишь показаниями обвиняемых. Каких-то материальных следов центр не оставил, так же как и других террористических актов, кроме убийства Кирова, за все время своего существования не совершал.

Тем не менее двадцать седьмого декабря в газетах публикуется обвинительное заключение. На производствах сразу проводятся собрания, где трудящиеся единогласно требуют немедленного расстрела преступников. Суд начался днем двадцать восьмого декабря, закончился рано утром двадцать девятого декабря вынесением расстрельного приговора всем подсудимым. Приведен в исполнение приговор был через час после оглашения.

Есть свидетельства, что Николаев на суде снова признался, что действовал в одиночку, и председатель суда звонил Сталину, предлагая вернуть дело на доследование, но тот категорически приказал кончать процесс. А также напомнил, что всем полагается расстрел.

Доблестные чекисты не посмели ослушаться генерального секретаря, разоблачили и расстреляли проклятых убийц, но точка на этом поставлена не была. Многим и многим еще предстояло понести ответственность за смерть Кирова как организаторам и вдохновителям этого «злодейского убийства».

Во время оттепели шестидесятых была создана комиссия по реабилитации во главе с Николаем Михайловичем Шверником, занимавшаяся в том числе убийством Кирова. В ней самое активное участие принимала Ольга Григорьевна Шатуновская, настоящая революционерка, большевичка, арестованная в тридцать седьмом году, прошедшая лагеря и ссылку и только после смерти Сталина реабилитированная и восстановленная в рядах КПСС. Эта стойкая и сильная духом женщина много сделала для реабилитации невинно осужденных. В частности, добилась отмены бессрочной ссылки как меры наказания, отсутствующей в уголовном кодексе.

Комиссия с ее участием проделала огромную работу, изучив закрытые материалы и опросив еще остававшихся на тот момент в живых свидетелей, и пришла к выводу, что Кирова убил террорист-одиночка, но Сталин использовал это преступление для расправы над бывшими лидерами оппозиции и их сторонниками. Ольга Григорьевна подписалась под этим заключением, но высказала мнение, что обстоятельства убийства Кирова требуют более глубокого изучения. Как частное лицо, она склонялась к выводу, что именно Сталин был организатором убийства Кирова. Мотив? Якобы в высших кругах зрел не то чтобы заговор, но инициатива убрать Сталина с поста генсека и поставить Кирова вместо него. Узнав об этом, Киров вроде бы отказался и сообщил обо всем Иосифу Виссарионовичу и только задним умом сообразил, что сделал это зря. Кто-то слышал, как он говорил, что его голова теперь на плахе. Какая-то была мутная история с бюллетенями голосования на ХVII съезде. Мутная не сама по себе, а в изложении тети Светы, питавшей глубокое отвращение к точным наукам. Суть в том, что якобы все голосовали против Сталина, а за Кирова, наоборот, единогласно. Могло так случиться? В теории да, но нужно смотреть документы.

Авария, в результате которой скончался охранник Борисов, тоже, по версии Шатуновской, была подстроена. Ирония в том, что она была подстроена и по версии Сталина. Первое следствие об умышленном убийстве Борисова с целью сокрытия улик длилось до января тридцать пятого года, но машина террора работала еще на слабых оборотах, и дело было прекращено, водитель и сопровождавшие Борисова оперативники выпущены на свободу и вновь арестованы только в тридцать седьмом году. Там уж их заставили признаться, что они устранили опасного свидетеля по заданию террористического центра.

Однако в этом случае комиссия Шверника провела достаточно серьезное расследование, включая эксгумацию трупа Борисова, и пришла к выводу, что именно первоначальная версия событий соответствует действительности. Поскольку Борисова потребовал на допрос сам Сталин, медлить было нельзя, и взяли первую попавшуюся машину. Она оказалась грузовой, с открытым кузовом, куда посадили Борисова. Ехали, естественно, быстро, ибо товарищ Сталин ждать не может, машина не выдержала такой скорости, сломалась, потеряла управление и въехала в стену дома. Борисов принял на себя основной удар. Это подтверждается судебно-медицинской экспертизой, показаниями оперодчиков[3] и шофера, а также в месте столкновения машины с домом на водосточной трубе были обнаружены кусочки ткани от пальто Борисова. Вот и все.

Еще одно событие считается косвенным подтверждением того, что Сталин хотел убрать конкурента руками начальников Ленинградского НКВД. Пятнадцатого октября Николаев был задержан постовым милиционером при попытке войти вслед за Кировым в парадное его дома. По его собственным словам, он следовал за Кировым от дворца Урицкого (так тогда назывался Таврический дворец), но подойти на улице не решался, так как Киров шел вместе с сослуживцем. Попытался догнать в парадном, но не успел, был задержан постовым милиционером, после чего доставлен в отделение милиции, где его обыскали, а затем отвезли в Управление НКВД, где провели пятнадцатиминутную беседу и отпустили восвояси. Якобы этот эпизод говорит о том, что сотрудники НКВД, прознав о намерениях Николаева, создавали ему режим наибольшего благоприятствования и аккуратно наводили на цель.

На взгляд Ирины, такое поведение энкавэдэшников свидетельствовало только о здоровой социальной обстановке и нормальном правовом климате в городе. Задержали подозрительного человека, пытавшегося вступить в контакт с главой города, проверили, и после того как он дал убедительные объяснения своего поступка (Николаев предъявил партбилет и сказал, что хотел просить Кирова об устройстве на работу), отпустили. Это был далеко не уникальный случай, возле дома Кирова всегда дежурили просители, пытавшиеся вручить свои просьбы и жалобы лично в руки.

Отпустили, а что с ним еще надо было делать? На тот момент Николаев не совершил ничего противозаконного и даже особо подозрительного.

Разве что можно попенять личной охране, которая не заметила, как за их объектом несколько километров следует посторонний человек.

Если бы сработало оперативное чутье, поехали бы к Николаеву с обыском, нашли дневники и план убийства Кирова, то взяли бы товарища в разработку. Или сразу в психушку, где ему давно следовало обосноваться. Но история не знает сослагательного наклонения.

— Я бы еще поразмыслила над тем, откуда у Николаева взялся пистолет и как он проник в Смольный с оружием в кармане, — сказала Ирина, — кто его пропустил в святая святых, вопрос довольно интересный, а по истории орудия преступления вообще многое можно установить…

Гортензия Андреевна улыбнулась:

— В древние времена, Ирочка, зайти в Смольный можно было совершенно свободно. Там располагалось множество учреждений, кипела жизнь, а люди, наверное, вообще больше доверяли друг другу. Мой отец иногда там бывал по долгу службы и рассказывал, что пост охраны располагался только между вторым и третьим этажом, и чтобы миновать его, достаточно было предъявить партбилет и пропуск, постоянный или разовый. При этом отец никогда не говорил, что его досматривали.

Ирина пожала плечами:

— Может быть, просто не упоминал о такой мелочи.

Гортензия Андреевна вдруг выпрямилась и бросила на Ирину гневный взгляд:

— Нет, Ирочка, для него это была не мелочь, уж поверьте. Это было оскорбление, которого он бы не снес. Мы с мамой точно знали бы об этом. Нет, тогда порядки были проще: предъявил документы — и иди куда хочешь. Конечно, странно, откуда у Николаева взялся пропуск, он ведь не работал в Смольном… Вам, Мария Васильевна, что-то говорила об этом ваша приятельница?

Мама покачала головой:

— Нет, увы… Может, по одному партбилету прошел, он ведь часто бывал в Смольном, лицо примелькалось, вот охрана и пропустила. А что до нагана, так там все чисто. Николаев приобрел это оружие в годы Гражданской войны, официально зарегистрировал в двадцать четвертом году, когда Киров еще работал в Азербайджане и в Ленинград не собирался. Николаев состоял в обществе «Динамо», стрелял в тире, на что официально получал патроны, так что тут придраться не к чему.

— Да уж, к такой благообразной истории орудия убийства приплести товарища Сталина очень трудно, — засмеялась Ирина, — остается только порадоваться, что сейчас у нас с этим стало построже и разрешения на оружие не выдают кому попало.

— Но ясности это не прибавляет. Я бы в первую очередь проверила документацию бюро пропусков, — сказала Гортензия Андреевна, — и опросила бы пост охраны, но теперь-то уже что… Время упущено, и правду, боюсь, никогда мы не узнаем.

— Историки партии утверждают, что Киров стал великой политической фигурой больше после смерти, — сказала мама. Не найдя в квартире подходящей горизонтальной поверхности, теплой и одновременно недоступной детям, она принялась нанизывать кусочки яблок на нитки, как грибы, — а при жизни это был тактик, а не стратег, то есть решал проблемы, а не создавал их. Он не имел своей политической платформы и во всем поддерживал товарища Сталина, трудно теперь сказать, из идейных соображений или по личной дружбе. Все, знавшие их обоих, в один голос утверждают, что Сталина и Кирова связывали очень теплые и доверительные отношения. После самоубийства жены Сталин сам просил Кирова приехать на похороны, и потом, бывая в Москве, Сергей Миронович останавливался у Сталина дома. Так же как и Сталин останавливался дома у Кирова, когда дважды приезжал в Ленинград. Похоже, Киров был одним из немногих людей, которыми Сталин дорожил, которым доверял и к которым был искренне привязан.

— Особенно если он был уверен, что при всей народной любви, которой Киров пользуется в Ленинграде, в масштабах страны это не та фигура, чтобы подсидеть вождя и учителя, — добавила Гортензия Андреевна.

— Потом вы учтите, что Ольга Григорьевна Шатуновская безусловно выдающаяся женщина, но все же лицо заинтересованное, поскольку пострадала от репрессий. По всем правилам, ее нельзя было включать в комиссию, — сказала Ирина.

Гортензия Андреевна только фыркнула:

— Да? А кого же тогда включать? Тогда все лица были заинтересованные, одни в одном, другие в другом. Как, впрочем, и сейчас.

— Но все же ей хотелось, наверное, опорочить товарища Сталина как следует.

— Куда уж больше?

— Не скажите! — в азарте Ирина взмахнула ножом, с которого упала тонкая полоска кожуры. — Одно дело, когда ты тиран, издаешь ужасные законы и репрессируешь подданных согласно этим законам и с помощью машины правосудия. Ты все равно великий правитель, который ведет великую страну к великой цели. А когда ты по-тихому организуешь убийство, то ты уголовный преступник, и место твое в тюрьме. Наверное, желая доказать, что Киров был убит по заказу Сталина, Ольга Григорьевна имела цель максимально унизить человека, сломавшего ей жизнь.

— И далеко не только она одна.

— Чувства эти вполне понятны, но мы с вами по прошествии полувека должны сохранять объективность. Насколько это возможно со слов тети Светы, естественно.

Поискав глазами, куда приладить готовую нитку с яблоками, мама встала на табуретку и привязала ее к бельевой веревке над потолком.

— Вы еще учтите, что у Сталина был другой метод. Или, как пишут в детективах, почерк, — произнесла она с табуретки, как с трибуны, — он предпочитал врагов уничтожать не только физически, но и морально. Ему недостаточно было убить человека, чтобы восторжествовать над ним. Надо было насладиться его мучением и унижением, а после смерти врага растоптать саму память о нем.

Ирина встала и помогла маме сойти с табуретки.

— Я согласна, что версия о причастности Сталина довольно зыбкая, если не сказать эфемерная, но справедливости ради отметим, что постановление от первого декабря наводит на определенные подозрения. Представьте, что мы с вами Сталин, Калинин и Енукидзе. Сидим такие в Кремле, пьем чаек, и вдруг как гром среди ясного неба: товарищ Киров убит! Мы в шоке, но, поскольку главные лица в государстве, должны как-то реагировать. Что мы сделаем в первые часы? Наверное, объявим режим повышенной готовности, потому что если это дело рук террористов, то на одном убийстве они могут и не остановиться. Чтобы действительно запугать и деморализовать население, нужна целая серия громких преступлений, желательно со многими жертвами. Поэтому мы первым делом поднимем в ружье всю милицию и воинские части. Потом издадим какое-нибудь воззвание или выступим с речью, где сообщим, что смерть вырвала из наших рядов, но красное знамя у нас из рук никому не вырвать. Ну в таком духе. Дальше мы, понимая, что режим повышенной готовности не может продолжаться вечно, примем законы, усиливающие безопасность населения и нашу с вами. Например, запретим свободное ношение оружия, ужесточим охрану правительственных объектов и предприятий оборонного значения. Если мы вдруг люди гуманные, то усилим охрану детских учреждений и больниц. О том, чтобы надругаться над законностью, мы, возможно, тоже подумаем, но не в первые часы после убийства члена политбюро. Это злосчастное постановление по логике событий должно было быть опубликовано числа хотя бы десятого или даже позже, когда следствие уже доказало, что убийство — дело рук террористической организации.

— Ира, ты, пожалуй, права, — сказала мама, вдевая нитку в иголку, из-за дальнозоркости вытянув руки, — такая оперативность вызывает подозрения, что Сталин организовал убийство народного любимца, чтобы люди на пике скорби и гнева одобрили это жуткое постановление.

— Или говорит всего лишь о том, что гениальный вождь и учитель умел гениально ловить момент и чувствовать ситуацию, — усмехнулась Гортензия Андреевна.

Ирина кивнула.

— Я никогда не верила в сплетни про то, что Кирова убили сотрудники НКВД по приказу Сталина, а слышала я их немало, — продолжала учительница, — мне казалось невозможным, чтобы эта могучая организация сработала так топорно. Я рассуждала, что НКВД убрал бы Сергея Мироновича так, что комар бы носа не подточил. Автокатастрофа, фатальный сердечный приступ, в конце концов, драма на охоте, все это они могли подстроить без особого труда. Зачем было привлекать психически неустойчивого человека при таких широких возможностях, думала я. Но если включить в это уравнение страшный документ от первого декабря, то действительно, понимаешь, что смерть Кирова от естественных причин была Сталину бесполезна. Нужно было именно убийство, причем убийство раскрытое. Если бы Кирова нашли с пулей в затылке, а преступник остался неизвестным, это серьезно дискредитировало бы органы внутренних дел.

— Поэтому и необходимо было взять преступника с поличным, чтобы вина его не вызывала сомнений, — подхватила мама, — иначе, если бы его изобличили позже, при помощи косвенных улик, то во время большого террора его тоже воспринимали бы как невинную жертву репрессий.

Гортензия Андреевна сняла очередную порцию пенки и вздохнула:

— Да, версия красивая, но доказательств у нас никаких нет. Как говорит наш учитель истории, если судить о намерениях человека по результатам его действий, то Гитлер просто искал достойный повод застрелиться. Предлагаю принять, что ясности в этом деле нет и, увы, не предвидится.

— Увы, да, — разрезав последнее яблоко, Ирина отложила нож, — с вероятностью девяносто девять процентов можно утверждать, что на спусковой крючок нажал Николаев, но кто вложил в его руку револьвер — троцкисты, Сталин или внутренние демоны, — остается в области гипотез и догадок.

— А мы с вами живем в такой неудачный промежуток времени, — подхватила мама, — когда свидетели уже покинули этот мир или мало что помнят, а тайные архивы еще не открыты. Поэтому правду искать нам негде и отправлять дело на доследование бессмысленно.

Гортензия Андреевна только кивнула и стала раскладывать готовое варенье по банкам, почему-то нахмурившись. Мама подключилась к процессу со стерильными крышками и закаточной машинкой.

— Ну что, дорогие заседатели, решено-подписано и ставлю чайник? — весело спросила Ирина, с трудом протискиваясь мимо нагромождения тазов.

Гортензия Андреевна наполнила последнюю банку, поставила кастрюлю в раковину и залила горячей водой, чтобы легче было отмывать.

— Слушайте, в порядке бреда, конечно… — сказала она непривычно вкрадчивым тоном, — но товарищ Сталин имел в своей биографии несколько моментов, каждый из которых заставил бы насторожиться любого приличного контрразведчика. Дважды вдовец, причем обе жены умерли в молодом возрасте и при довольно странных обстоятельствах. К сыну от первого брака он не питал особых чувств и мало интересовался им. Так же мало он виделся со своей матерью и не перевез ее в Москву, даже когда вторично овдовел. Почему-то пресекал все попытки писать книги о его детстве и революционной юности. С упорством, достойным лучшего применения, истреблял своих товарищей по партии и вообще старых большевиков, назначая их шпионами и агентами иностранных разведок. Между тем, как говорят мои ученики, кто обзывается, тот сам так называется. Вдруг Сталин действительно был шпионом?

— Какой страны? Зимбабве?

— Почему?

— Потому что от его деятельности выиграла в основном Африка и другие развивающиеся страны.

— Мог быть просто агентом мирового капитала, — вздохнула Гортензия Андреевна, — призванным наглядно показать трудящимся всего мира, куда приводит коммунизм.

— А при чем тут тогда жены?

Гортензия Андреевна пожала плечами:

— Ну как. Первую, допустим, убили, когда заменяли настоящего Иосифа Джугашвили на будущего Сталина. Сюда, кстати, хорошо ложится его акцент, который сохранялся всю жизнь, и тяжеловесный и однообразный стиль речи. А вдруг он имитировал грузинский акцент, чтобы замаскировать какой-нибудь другой? А что? Акцент, оспины, усы и трубка — вот тебе и Сталин собственной персоной. Кто там будет вглядываться и сравнивать, тот ли это молодой грузинский революционер, которого он видел пять лет назад? Да и Туруханская ссылка, знаете ли, никого не красит. На Надежде Аллилуевой женился уже не настоящий Сталин, но, предположим, вторая супруга случайно нашла какой-нибудь компромат, и пришлось ее убрать, пока она не додумалась ни до чего лишнего.

Ирина зажгла газ под чайником и засмеялась. Весело жить, когда ты спокойно можешь обсуждать такие, мягко говоря, нетривиальные версии.

— И Киров, который был по-человечески близок со Сталиным, тоже что-то заподозрил, поэтому пришлось убирать и его? — спросила она.

— А почему бы и нет?

— Но, насколько мне известно, они не были знакомы до революции, как он мог догадаться, с кем имеет дело?

— Мало ли… Вдруг, будучи в гостях у Сталина, нашел на антресолях рацию или свежую шифровку из центра…

Гортензия Андреевна стояла с преувеличенно серьезным лицом. Такое бывает у родителей, когда какая-нибудь детская выходка рассмешила их, но в педагогических целях приходится проявлять суровость.

— Вы нас разыгрываете, — отмахнулась мама, — сами знаете, что поверить в такое невозможно.

— Ну да, будь Сталин иностранный шпион на грани разоблачения, ему пришлось бы убирать Кирова лично, в одиночку, не привлекая НКВД, — сказала Ирина. — Да и потом, пусть Киров случайно узнал шокирующую правду, что бы он с ней делал? Сталин был как-никак глава государства. Сергей Миронович бы только заикнулся о своих подозрениях, а продолжал речь уже в психушке. И это в лучшем случае.

— Ирочка, я предупреждала, что эта гипотеза бредово-фантастическая или фантастически бредовая, как вам угодно. Но с другой стороны, если бы моим родителям в двадцатые годы сказали, что пройдет меньше двух десятилетий и великие революционеры, которым они верили безоговорочно и которых безмерно уважали, вдруг окажутся врагами народа, террористами и иностранными шпионами, они бы тоже решили, что это бред и нездоровые фантазии.

* * *

— Нет, это уже переходит все границы! — в возмущении Лизина мама взъерошила свои короткие волосы, отчего стала похожа на панка. — Совсем обалдели!

— Обалдели, — подтвердила Лиза.

— Не волнуйся, куколка, радистками Кэт мы для тебя, конечно, побудем, нам это не трудно, даже интересно, но вообще так поступать нельзя!

Зоя понурилась. Ей трудно было выносить сор из избы, только другого выхода она не видела. Родители так и не вернули паспорт, а теперь еще и телефон унесли к себе в комнату. Дима пару раз звонил, но в ответ слышал только требование «оставить нашу дочь в покое».

План держать связь через Колдунова был прост, но не безупречен с точки зрения субординации. Наставник, даже если он еще очень молодой, не должен служить телефонистом для своей ученицы. Потом, Яна Александровича, так же как и Константина Петровича, почти никогда не бывало дома.

Решили общаться через Лизу, а та для гарантии посвятила в проблему мать.

— Алла Александровна, мы постараемся не злоупотреблять, — промямлила Зоя.

— Да ради бога! — Лизина мама поднялась, поправила белый халат и повесила на шею фонендоскоп. — Ладно, девчонки, сидите, думайте, как Зою спасать, а я по вызовам сбегаю.

Алла Александровна слыла в родительской компании человеком чудаковатым, ибо работала участковым педиатром и слышать не хотела о том, чтобы перейти с этой медицинской передовой в какие-нибудь теплые и безопасные тылы, хотя связи мужа могли бы обеспечить ей любую синекуру. «Эта работа создана для меня, а я — для этой работы!» — неизменно отвечала Алла Александровна на все подобные предложения. Единственный блат, которым она воспользовалась, — это взяла себе участок, на котором жила сама. Знающие люди предостерегали ее от сего опрометчивого шага, потому что, если медик хочет спокойного, насколько это вообще возможно для медика, существования, никто из пациентов не должен знать, где он живет, а никто из соседей — что он медик.

Однако Алла Александровна злостно нарушала эту технику безопасности, щедро раздавая пациентам свой адрес и номер домашнего телефона. И вот странность, никакой непрекращающейся симфонии звонков в дверь и по телефону в квартире не наблюдалось. Самые беспардонные больные берегли своего любимого доктора и беспокоили только в по-настоящему тяжелых случаях.

Зоя приняла решение стать врачом по многим причинам, но пример Аллы Александровны был среди них не последней.

— Скоро буду, — сказала Лизина мама, — осталось мамашке больняк продлить и патронажик.

— Я тогда котлеты жарю?

— Жарь, Лизочка, жарь. — Алла Александровна надела куртку, шагнула к двери и вдруг остановилась. — Слушай, Зой, а ты не хочешь пока пожить у нас?

— Как это?

— Очень просто. У Борьки в кабинете постелим тебе, и живи, пока не решишь со своими.

— Но это неудобно…

— Паспорт неудобно у родной дочери отбирать! — гаркнула Алла Александровна. — Маринка дает, конечно, стране угля… Серьезно, Зоя, поживи, пусть мамка с папкой пока маленько охолонут, прикинут ситуацию. Уверяю тебя, ты никого не стеснишь, Борька в командировке, мне будет только приятно вечерком поболтать с коллегой, да и Лиза тоже не против, если ты, конечно, не станешь трогать ее любимую этажерочку.

Лиза энергично кивнула.

Зоя поблагодарила за предложение и сказала, что это будет нехорошо.

Алла Александровна только фыркнула и с размаху натянула на голову берет:

— А тут нет хорошего решения! Но ты учти, раз уж они встали на этот скользкий путь, то будут давить все сильнее и сильнее, пока не выдавят тебя на улицу. И куда ты пойдешь? К своему парню? Вот это точно без штампа в паспорте будет нехорошо.

— Теть Алла, да как я уйду? Родители ведь только счастья мне хотят.

— Да ясное дело! Только в самом благом деле есть линии, которые перепрыгивать нельзя. Дочка выходит черт знает за кого, прекрасно, выразим решительный протест! Не помогло, объявим бойкот! Опять мимо? Все равно выходит? Что ж… Никогда до самой смерти не будем общаться с ее мужем и новыми родственниками! Подобные меры я только приветствую, пожалуйста, сколько угодно. Но отбирать у совершеннолетнего человека паспорт… Нет, этого нельзя терпеть!

Лиза засмеялась:

— А если бы я захотела выйти черт знает за кого? Ты бы что делала?

Алла Александровна потрепала дочь по щеке:

— Да бог его знает, солнышко! Может, то же самое, что и Маринка, а ты бы тогда сбежала к Зойке под крылышко. Подружки и их мамашки как раз и существуют для того, чтобы протезировать здравый смысл, когда он отказывает у родных родителей. — Она положила Зое на плечо теплую, слишком большую для ее щуплого сложения руку. — Серьезно, куколка, поживи у нас. Переведи дух в спокойной обстановке и без давления подумай, надо ли тебе в этот брак. Заодно и родители твои в пустой квартире поразмыслят, стоит ли отрекаться от дочери ради каких-то древних и вообще чужих обид. Так вам будет легче прийти к согласию, или, как теперь говорят, к консенсусу.

С этими словами Лизина мама развернулась и помчалась вниз по лестнице.

— Я котлеты жарить, а ты давай топай за вещами, — сурово произнесла Лиза.

Зоя нахмурилась, еще сомневаясь, правильно ли будет принять приглашение. В принципе, она и так старалась бывать дома как можно меньше. В свободные дни допоздна гуляла с Димой, или шурша листвой темных осенних улиц, или ютясь на кухне Колдунова.

Иногда они вместе ходили в библиотеку и сидели до закрытия, порой за целый вечер обменявшись десятком слов, но это все равно было счастье.

Два-три раза в неделю она ходила на дежурства. Ее бы воля, вообще не покидала бы клинику, но приходилось учиться и ходить на занятия со свежей головой и в свежей одежде.

Дома обстановка действительно с каждым днем становилась все тяжелее. К сожалению, компромисс тут был невозможен, уступить должна была полностью одна сторона, а не каждая по чуть-чуть.

Родители требовали порвать с Димой, Зоя отказывалась.

И хуже всего, что они как бы не ссорились, не ругались, как бы по-прежнему были любящей и дружной семьей, но в каждом слове, каждом жесте подспудно сквозило горькое знание, что это больше не так. Любовь, наверное, никуда не делась, а доверие ушло.

* * *

Воскресным утром бабушка вдруг сказала:

— Дима, я хочу пойти на кладбище.

Он не сразу понял, переспросил.

— На кладбище, Дима. И хочу, чтобы ты пошел со мной.

— Но зачем? — он все еще не понимал.

— Просто пойдем, там объясню.

Дима знал, что с бабушкой лучше не спорить, поэтому быстро собрался.

Возле высокой, почти крепостной стены старухи торговали поздними цветами. Бабушка купила четыре белые хризантемы.

Дима все еще не понимал, куда и зачем они идут, поэтому просто подал всю мелочь, что нашлась у него в кармане, нищему.

Бабушка уверенно двинулась в кладбищенские ворота, он последовал за ней.

Кладбище пребывало во всей прелести золотой осени. Листья уже начинали облетать, устилая дорожки и памятники рыжеватой вуалью, но много еще держалось на ветках, являя глазу всю палитру осенних красок. Одна рябина почему-то потеряла все до единого листья, и на серых, цвета старых костей, ветвях сверкали красные гроздья.

От красоты этой захватывало дух, и не хотелось переводить взгляд ниже, на покосившиеся кресты и замшелые памятники.

Бабушка повернула направо. По узкой тропинке они гуськом прошли мимо храма и оказались в самом заброшенном уголке кладбища. Тут росли старые кряжистые дубы, невысокие, но с такими длинными ветками, что образовывали сплошной покров над старыми склепами и надгробиями. Дубы давали такую густую тень, что высокая трава была тут еще по-летнему зеленой и сочной.

Дима загляделся на плиту из белого мрамора с искусно вырезанными по ней гирляндами белых роз. Плита была вся в зеленом мху, но розы от этого казались совершенно живыми, так что, глядя на них, Дима хотел думать о свадьбе, а не о смерти.

Бабушка не задержалась тут, прошла дальше, перешагивая через корни, выступающие из земли, как вены на натруженных руках.

Остановилась возле простого бетонного креста с кое-где торчащей ржавой арматурой и так заросшего мхом, что фамилию усопшего совершенно нельзя было прочесть, и положила свой букетик к его подножью.

— Кто это? — спросил Дима тихо.

Бабушка пожала плечами:

— Понятия не имею.

— Тогда зачем…

Перебив его взмахом руки, она пошла вперед, из сумрачной дубовой долины. Остановилась на аллее возле узенькой скамейки, попробовала ее на прочность, достала из сумки газету, постелила и села.

Похлопала ладонью по свободному кусочку, мол, садись рядом.

Дима осторожно опустился на хлипкую дощечку. Как ни странно, конструкция выдержала.

— В старости тянет на кладбище, — сказала бабушка.

Из-за облака показалось солнце, погладило их мягкими осенними лучами. Дима закрыл глаза.

— Хочется быть поближе к ушедшим родным, — продолжала бабушка, — а мне прийти некуда. Тело мужа мне после исполнения приговора не отдали, похоронили неизвестно где. Мама с отцом умерли в блокаду и тоже лежат где-то в братской могиле. Когда разрешили вернуться, я первым делом пыталась узнать где, но ничего не вышло. Так и не получилось у меня проститься с родителями, ни с живыми, ни с мертвыми.

Дима молчал.

— Последние пару лет я часто здесь бываю. Не знаю, почему меня тянет именно сюда. Много заброшенных могил, наверное. Мне некуда идти, а к ним никто не приходит. Своего рода взаимопомощь. Вдруг администрация увидит мои цветочки, поймет, что могилка не бесхозная, да и не сровняет с землей еще годик-другой.

— Ну если даже имени не осталось…

— Не осталось, — бабушка достала из сумки сигареты и закурила, — но не он в этом виноват. Видишь, Дима, как по нам колесо истории проехалось, лишило нас родных могил, и я даже не знаю, было бы мне легче, если бы я могла их навещать.

Он хотел сказать, что тело — это всего лишь тело, но понял, что не нужно, и только осторожно, чтобы не свалиться со скамеечки, положил голову бабушке на плечо.

— С другой стороны, это в сущности был гуманный акт со стороны доблестных чекистов. — Бабушка с неженской силой затянулась и медленно выпустила дым в небо, к легким белым облачкам. — Нас с Нинелью выслали в трехдневный срок, не представляю, как бы я успела еще организовать достойные похороны. И кто бы Володю навещал, пока мы жили в Казахстане? Если вдруг для мертвых это что-то значит, он бы не знал, что мы с дочкой в ссылке, и грустил, что мы к нему не ходим. А если нет, то не все ли равно ему, где лежать?

— Мне было бы все равно.

— А ты думал об этом?

Дима улыбнулся:

— Думал, когда служил в армии, и точно знаю, если бы мой труп не вывезли и вы с мамой не смогли бы меня похоронить, то я бы любил вас ничуть не меньше.

Бабушка нашла его руку и крепко сжала:

— Спасибо, Дима.

Они посидели молча. Хлипкая скамейка чуть-чуть шаталась под ними, и Дима крепко упирался ногами в землю, сохраняя равновесие.

Солнце ласково грело, рядом было бабушкино костлявое, но уютное и родное плечо.

Дима снова закрыл глаза и подставил лицо нежному осеннему теплу.

Услышал, как шуршат на дорожке листья под чьими-то легкими шагами, и на минуту показалось, что это дед, погибший за много лет до его рождения, пришел к ним и встал за спиной. Дима даже на секунду почувствовал на своем плече призрачную невесомую руку.

— Ты становишься на него похож, — сказала бабушка.

Дима улыбнулся:

— Всегда же говорила, что я копия мамы.

— А с годами становишься вылитый дед. Не в чертах даже, а в движениях, в речи… Тоже у тебя одна бровь гладкая, а вторая с хохолком. И помнишь, когда учился писать, ты сразу взял ручку большим и средним пальцем, так же, как всю жизнь ее держал Володя.

— Но сейчас-то я держу как все.

— Это неважно, — бабушка решительно встала со скамейки, отчего Дима чуть не завалился, — пойдем.

На обратном пути они зашли в гастроном. Там пахло сахаром и чем-то еще приторным, не разберешь, такой аромат всегда стоит в магазинах, где есть кондитерский отдел. Бабушка купила полкило шоколадных батончиков и любимые вафли Димы «Снежок». Из-за жуткой начинки их, кажется, никто, кроме него, не любил в целом свете.

Так он и шел: в одной руке кулек из серой бумаги с конфетами, в другой — бабушкина ладонь. Будто провалился лет на двадцать назад, когда они с бабушкой любили так вместе погулять, поделиться секретами и обязательно купить что-нибудь к чаю. Отсюда, из воспоминаний, жизнь снова казалась счастливым и бесконечным полем.

Только перед самым домом он решился и спросил:

— Бабушка, а ты меня повела на кладбище зачем? Чтобы лишний раз напомнить мне, какой негодяй был дед Зои?

Она улыбнулась:

— Нет, Дима. Не за этим. Пора тебе почувствовать, что ты не пришел из ниоткуда и не уйдешь в никуда.

— Я почувствовал.

— Трудно это объяснить словами, но люди связаны незримой паутиной, все, кто был, кто есть сейчас и кто только будет. Жестокое время перерезало множество нитей, но наша чудом сохранилась, и ты должен думать, с кем дальше плести узор. Ответственность на тебе, Дима. С кем ты будешь, с кем наплодишь детей…

— Или с Зоей, или ни с кем, бабушка.

Она тяжело вздохнула:

— Ждешь, когда я уберусь на тот свет? Хотите переступить не через меня, а через мою могилу?

Дима поморщился:

— Бабушка, зачем ты так? Просто говорю, если воспользоваться твоей метафорой, что ни с кем другим я свою нитку не заплету. Все равно развяжется.

Она едва заметно, самым краешком рта, улыбнулась:

— Получается, однолюб, это у нас семейное. Наследственное, передается, как доминантный признак. Ах, Дима, Дима… Сейчас тебе трудно в это поверить, но, клянусь тебе, если бы я не знала, что такое любовь, я бы, наверное, не стала так сильно противиться вашему браку. Но лучше пусть сейчас закончится трагедией, чем растянется в тяжелую и нудную драму на всю жизнь. Пусть сейчас будет больно и тяжело, ты перестрадаешь, зато у тебя останутся чистые воспоминания, а это, поверь старухе, весьма немало. Лучше так, чем через полгода ты обнаружишь, что связан с чужой женщиной, у которой другое воспитание, другие принципы, и вообще она смотрит на мир совсем иначе, чем ты. Тебя затянет в круг солдафонов, от которых тебя будет тошнить, в круг их пошлых баб, где тебе не найдется ни одного интересного собеседника.

— У нас будет свой круг, бабушка.

— Уверен? Эти люди умеют заманить в свою трясину, не успеешь оглянуться, как раз — и только уши торчат. Будешь наблюдать, как твоим детям вкручивают в головы… — тут бабушка на секунду замялась, — уж не знаю с этой перестройкой, что будут вкручивать через пару годочков, но всяко очередную разновидность верноподданнического бреда. Сердце твое кровью обольется, а попробуешь что-то возразить, как тут же станешь изменником семьи и предателем родины, да и заткнешься. Максимум через десять лет такого ада взвоешь от тоски, и то, что ты чувствуешь сейчас, по прошествии времени станет казаться тебе не любовью, а огромной дуростью.

Дима покачал головой. Он не верил в бабушкины прогнозы, а если в чем-то она и была права, так что ж… Все люди разные, и глупо думать, что живет где-то специально созданный для тебя человек, который во всем с тобой согласен. Взять хоть Костю Коршунова и Яна Колдунова. Такие разные парни, один педант, человек в футляре, другой душа нараспашку, добрый, отзывчивый. В научных вопросах тоже они далеко не всегда согласны, порой как начнут спорить об эндоскопических методиках, так увлекутся, что соседи, наверное, тянут руку к телефонной трубке — милицию вызывать. Однако при всем при этом остаются добрыми друзьями, насколько дружба вообще возможна для такого зануды, как Костя.

Самое грустное, что, если бы бабушка познакомилась с Зоей поближе, она бы сразу полюбила ее, как медработник медработника, и поняла бы, что Зоя — это крепкая нить.

* * *

У Ирины наступило горячее времечко. Володя пребывал в полной убежденности, что мир — прекрасное и безопасное место, и на прогулке уверенно двигался к самым страшным «взрослым» качелям, когда там раскачивались большие ребята, лез на шведскую стенку, в ракету, чтобы обязательно застрять там в иллюминаторе, в песочницу, где порой гадили собаки и, увы, не только собаки, а если уж совсем ничего такого поблизости не обнаруживалось, хотел выбежать на дорогу. Женя, в свою очередь, решил, что сон в коляске ниже его достоинства. Ходить он еще не умел, но качельки и ползание по горке включил в обязательную программу своих прогулок.

Ирина боялась не справиться с двумя энергичными пацанами. Когда речь идет о жизни детей, нельзя проявлять безответственный героизм и думать, будто все тебе по плечу. На секунду отвлечешься — и все. Даже думать не хочется, что может произойти.

В будни Володя буйствовал в садике, а в выходные дни приходилось искать взрослого товарища по прогулкам, что оказалось непростой задачей. Неожиданно пришла на помощь мама. Она занималась Женей, пока Ирина гонялась за Володей по всей детской площадке, страстно мечтая о том времени, когда сыновья немного подрастут и станут вместе играть в чинные, спокойные игры. Например, в шахматы, но, честно говоря, глядя на Володины устремления, она понимала, что на это шансов мало.

Странно, но сейчас Ирина стала чувствовать себя спокойно и хорошо рядом с матерью. Просыпаясь утром, думала: «Скоро мама придет» — и улыбалась от радости.

Бежала стряпать на скорую руку что-нибудь вкусненькое не из страха, что обзовут плохой хозяйкой, а просто хотелось порадовать маму.

Похоже, у нее дома, как и за окном, наступило бабье лето, теплое, яркое и безмятежное. И, естественно, будучи конченой невротичкой, Ирина не могла это спокойно переносить. Боялась, что если сейчас отдастся на волю чувств и наслаждений, то судьба, радостно потирая ручки, скажет «ага-ага!» и обрушит на голову сюрпризик.

Когда она поделилась этими опасениями с мамой, та только вздохнула:

— Ира, похоже, ты унаследовала мой главный принцип — ни при каких обстоятельствах нельзя радоваться жизни. Если ты живешь в радости, значит, у кого-то что-то крадешь.

— Непонятно, у кого и что, но да, есть такое чувство.

Мама улыбнулась:

— Должна тебе признаться, Ира, что благодаря тебе я сейчас очень счастлива.

— Ты преувеличиваешь мои заслуги.

— Скорее преуменьшаю. После всего, что было, ты нашла в себе силы пустить меня в свою семью, а это дорогого стоит.

— Да все нормально было, мама.

— И за эти слова тоже спасибо. Но суть в том, что я тоже, чем лучше себя чувствую, тем больше меня охватывает ужас, что за это время безмятежного счастья придется расплатиться.

Ирину вдруг озарило:

— Слушай, мам, а может, мы уже авансом заплатили?

— Дай бог, если так, — мама покачала головой, — но зная жизнь, я бы не стала слишком на это рассчитывать.

Мама обычно приезжала по утрам, а вечерние прогулки выпадали на долю Кирилла, если он не отправлялся на работу по своим индивидуально-трудовым делам. Егора Ирина старалась не привлекать, она и так слишком часто пользовалась его услугами в качестве няньки.

Кирилл, кажется, не тяготился прогулками с семьей. За годы брака муж сильно изменился, из молодого человека, почти юноши, нонконформиста и бунтаря, превратился в зрелого мужчину с кулацкими, теперь не надо бояться этого слова, наклонностями. Физически он не то чтобы пополнел, но как-то уплотнился, что называется заматерел. Увлечения юности совершенно были забыты, от них остались только старые товарищи, с которыми Кирилл умел дружить, даже когда их профессиональные дорожки разошлись в диаметрально противоположных направлениях. Гитара стояла в углу за шкафом, как наказанная, и ждала, когда придет время Егора ее достать. О том, чтобы окончить наконец университет, даже речи не заходило. Кирилл весь погрузился в свои кузнечные дела, в бизнес, как он это называл сначала шутя, а в последнее время все серьезнее. Наверное, он менялся, но в главном оставался прежним Кириллом, и Ирине было с ним так же хорошо, спокойно и интересно, как раньше.

Говорят, люди не меняются. Правда ли это? Ирина надеялась, что нет. Может быть, не меняются, а становятся самими собой, когда попадают в нормальную обстановку. Как пьяный человек трезвеет. Особенно если его с рождения поили водкой и он вообще не подозревал о существовании воды. Или, хуже того, был уверен, что вода — это страшный яд.

Вдруг нет ничего удивительного в том, что Мельников, отправивший невиновного на расстрел ради квартиры, и Мельников, спасающий людей от голодной смерти в блокадном Ленинграде, — это один и тот же человек? И дело тут не в разных точках зрения, а в том, что изменился он сам.

В тридцать четвертом году он искренне верил во врагов народа, а среда, в которой он находился, поддерживала и укрепляла в нем эту веру. Верил и в то, что квартиры врагов надо отдавать настоящим советским людям, чтобы они жили с удобствами, не отвлекаясь от борьбы с террористами на разные бытовые мелочи.

А к началу войны повзрослел и проявил свои истинные душевные качества: отвагу, доброту, отзывчивость.

Теперь не узнаешь. Мертвых нельзя судить. Так он и останется в тени прошлого: для одних — любящий отец и дед, для других — боевой товарищ, для третьих — спаситель, а для семьи Ямпольских — палач. И ничего тут не поделаешь.

В воскресенье те домочадцы, которые могли самостоятельно передвигаться по городу, покинули Ирину с самого утра. Пользуясь хорошей погодой, Кирилл поехал доделывать какой-то удивительный кованый забор, а Егор отправился с классом в поход на Воронью гору.

Ирина еще успела спокойно выпить кофейку, как проснулись младшие дети и почти одновременно пришла Гортензия Андреевна. Она шила маме костюм из ткани с романтичным названием «джерси», надеялась, что это будет «нечто умопомрачительное», и стремилась поскорее воплотить в жизнь свой дерзкий замысел.

Ирина была уверена, что учительница немедленно бросится к швейной машинке, но та взглянула в окно, где солнце совсем по-летнему заливало двор, и предложила вывести детей на улицу сразу после завтрака.

Жаль пропускать последние теплые денечки, да и Володя все равно не дал бы своей любимице спокойно поработать.

Они вышли из дома. Народ отсыпался после трудовой недели, и детская площадка была почти пуста. Володя тут же полез в ракету, а Женя потребовал качельки. Гортензия Андреевна пошла его качать, а Ирине пришлось взять на себя роль ЦУПа и выводить юного космонавта на орбиту.

Оглядевшись, Ирина увидела, как к ним приближается мама — такой веселой молодой походкой, какой она не замечала у нее очень давно, а может быть, и никогда.

— Девчонки! — крикнула мама и замахала рукой. — Хотите, как говорит мой внук Егор, поржать?

Подойдя, она обняла Ирину, а с Гортензией Андреевной обменялась помадосберегающими поцелуями.

— Так что, хотите?

— Хотим.

Ради бабушки космонавт вышел в открытый космос, и мама подхватила его на руки, но быстро опустила на землю, с удовлетворением заметив, что для нее Володя становится тяжеленек.

— Раз уж мы все здесь, пойдемте в «Золотой ключик» смотреть черепах? — предложила Ирина.

Володя выразил горячее одобрение этой идее и даже обещал по дороге вести себя прилично.

Женя сел в коляску без особого сопротивления, и они не спеша отправились в магазин игрушек, где был бассейн с настоящими живыми черепахами и большой аквариум.

— Так что насчет поржать, Мария Васильевна? — спросила Гортензия Андреевна с интересом.

Мама выдержала мхатовскую паузу:

— Помните, мы с вами разбирали убийство Кирова?

Гортензия Андреевна с Ириной энергично кивнули и в унисон покосились на Володю. Он, конечно, был еще очень мал, но, как все дети, понимал больше, чем того хотели взрослые.

— Ладно, — вздохнула мама, — неслась к вам на всех парах огорошить сенсацией, но действительно подожду более удобного момента. А вы пока сгорайте от нетерпения.

Сгорать пришлось почти до двух часов дня, пока дети, пообедав, не отправились на тихий час.

Пока Ирина укладывала их, мама заварила чай и приготовилась к докладу.

— Так вот, — начала она вкрадчивым тоном, — помните, как мы установили, что версия о причастности зиновьевской оппозиции родилась только через несколько дней, и то по приказу Сталина?

— Помним, конечно. А ты что, снова ходила к тете Свете?

— Нет, Ира, в этот раз нет. Оказалось, что разгадка все это время лежала вот здесь, — мама похлопала себя по лбу.

— Разгадка убийства Кирова? — Гортензия Андреевна аж подпрыгнула на табуретке.

— Ну не совсем, конечно… — мама засмеялась, — но близко к этому. Короче, когда я общалась со Светкой и ее коллегами, а потом с вами анализировала добытую информацию, меня постоянно мучило чувство, будто я что-то упускаю. Знаете, бывает такое, закрутится в голове название книги, или мотив песни, или там фамилия актера, и ни вспомнить не можешь, ни отпустить.

— Ох, Мария Васильевна, не наступайте на больную мозоль! С годами память стала как решето.

— Да и у меня бывает, — кивнула Ирина.

— У тебя, Ира, дети мозги высосали, так что не примазывайся в наш клуб склероза, — засмеялась мама. — В общем, пока мы с вами устраивали суд истории, меня все время преследовало ощущение, будто я знаю больше, чем знаю. Оно не давало мне покоя, но я отмахивалась, списывала все на причуды старческой памяти, но позавчера вдруг будто занавеску отдернули. Я вспомнила!

С этими словами мама сделала глоток чаю и гордо оглядела кухню.

— И что ты вспомнила? — спросила Ирина, когда пауза слишком затянулась.

— У моей подруги юности Наташи Матвеевой отец служил в лечебно-санитарном управлении НКВД. Сейчас-то его давно уже нет в живых, но в годы оттепели он был еще вполне себе дееспособен и рассказывал нам иногда всякие забавные истории из жизни психов. Вообще отличный был дядька… — мама улыбнулась. — Сейчас, по прошествии времени, мне кажется, что я ему нравилась, хотя ничего лишнего он себе никогда не позволял. Но поделиться со мной государственными тайнами любил, что было, то было. И вот однажды он рассказал, что в НКВД среди немаленького корпуса внештатных сотрудников была одна интересная дама. Как бы сказал мой внук Егор, она задолбала весь Ленинградский НКВД своими доносами. То в гостях у друзей замечала корзинку с человеческим мясом, то ее похищали и в легковой машине везли за город, где заставляли мыть трупы, то она видела, как в Неве всплыла подводная лодка, набитая врагами народа… Кроме подобных мелочей, она проинформировала органы о том, что в Ленинграде действует контрреволюционная организация под названием «Зеленая лампа» численностью семьсот человек. Всю эту ценную информацию сотрудникам органов приходилось проверять. В итоге в управлении НКВД провели специальное совещание, где признали эту дамочку социально-опасным элементом, поскольку она давала ложную информацию и клеветала на людей, вызвали врача из санчасти и предложили ему организовать психиатрическое освидетельствование. Что и было сделано, и дама поехала в стационар.

— И ты так точно это вспомнила?

Мама засмеялась:

— Нет, конечно! Многое, но не все, и чтобы не уподобляться этой фантазерке и не клеветать зря на людей, я поехала к Наташке за уточнением информации. Она все подтвердила, потому что слышала эту историю от отца не один и не два раза.

— Очень интересно, Мария Васильевна, но что нам это дает, кроме понимания, что до убийства Кирова органы верили не каждому бреду и добросовестно проверяли доносы, прежде чем хватать людей?

— А вот слушайте. Помните, мы с вами читали фрагмент речи Ежова на пленуме ЦК, где он сетовал, что следствие не хотели показывать и агентурные сведения прятали подальше? Так вот эти бесценные агентурные сведения были не что иное, как бредовые доносы шизофренички, причем тщательно проверенные и не подтвердившиеся в ходе проверки!

— Неужели?

— Ох, Гортензия Андреевна, говорю — не верю! Сталин лично потребовал освободить ценнейшего агента из сумасшедшего дома и доставить к нему. И встреча, представьте, состоялась, и безумные фантазии были приняты за чистую монету.

Ирина засмеялась, а Гортензия Андреевна только вздохнула:

— Если это правда…

— Скорее да, чем нет, потому что Наташкин отец рассказывал, что того чекиста, который курировал дамочку, посадили как врага народа в том числе и за незаконное помещение человека в психиатрическую больницу.

— В таком случае придется признать, что величайшего гения всех времен обвела вокруг пальца сумасшедшая.

Ирина вздохнула. Не первый раз безумец круто поменял ход истории и, наверное, не последний. Конечно, Сталин вряд ли был такой дурак, что принял россказни про «Зеленую лампу» за чистую монету, просто, как обычно, повернул ситуацию к своей выгоде, не разбирая, где ложь, а где правда.

Нет смысла возмущаться, и даже смеяться над глупым Сталиным, попавшимся в сети шизофренички, тоже смысла нет. Единственный способ избежать подобного в будущем — это развивать навык думать своей головой. Навык и так сложный, а тут еще семьдесят лет не давали людям пускать его в дело. Но ничего, не страшно. Все восстановится. Как говорят психиатры, память нормы сильна.

* * *

Впервые в жизни Зоя на собственной шкуре почувствовала, что значит выражение «ноги подгибаются». Поблагодарив операционную бригаду, она еле отошла от стола, ощущая себя так, будто пробежала кросс, а потом, не переводя дух, сделала как минимум сорок приседаний.

Сняла перчатки и халат и, шатаясь, еле добрела до ординаторской.

Следом вошел Ян с операционным журналом под мышкой, сел за стол и закурил.

— Ну что, диктуйте протокол, товарищ хирург!

Зоя открыла историю и начала заполнять, повторяя вслух текст, который много раз писала под диктовку старших товарищей.

— Под наркозом косым разрезом…

Колдунов молча записывал, кивая в такт.

Первая самостоятельная аппендэктомия оказалась совсем не тем, что она представляла в своих мечтах. Зоя думала, что ощутит гордость и восторг, а оказалось — страх и ужас.

Пока заполняла историю, перед глазами вновь проносился весь ход операции, и каждое движение, каждый стежок представлялся теперь ошибочным. Да, Ян ее контролировал, но он мог и не заметить какой-то ошибки.

Теперь не будет ей покоя, пока пациент не выпишется. Да и потом не легче, потому что многие осложнения возникают позже, месяца через три, а то и через год.

Давно Зоя не чувствовала себя так плохо. Если бы вернуться на полтора часа назад и на вопрос Яна «Ну что, сама сделаешь?» ответить «Нет!», убежать из клиники, а завтра выбрать какую-нибудь другую специальность… Но какую? Везде человеческая жизнь. Терапевт тоже может убить, если назначит не те таблетки, рентгенолог — если пропустит опухоль, и так далее. Везде ответственность, просто в хирургии она более наглядная. Ей-богу, надо было слушаться родителей и идти на филфак! Сейчас бы с Лизой учила монологи из Шекспира и горя бы не знала…

В коридоре загрохотала, заскрипела каталка. Пациента везут в отделение. Зоя не утерпела, побежала посмотреть повязку, сухая ли, и напомнила медсестрам обязательно положить груз и лед. Те ничего не ответили, но в молчании их ясно читалась пословица, что яйца курицу не учат.

Зоя вернулась в ординаторскую и попросила у Яна сигаретку. Тот покачал головой:

— Не куришь — и не надо. Не привыкай к этой заразе.

Зашел Стариков, пожилой хирург с такими густыми бровями, что казалось, будто он в очках.

— Поздравьте человека с первой аппендэктомией, — сказал Ян, вставая и отвечая на рукопожатие, — хирург родился.

Стариков махнул бровями:

— Да? И что чувствуешь, новорожденная?

— Страшно, — призналась Зоя.

Стариков хлопнул ее по плечу:

— Молодец! Будет толк! А страху не поддавайся, но и до конца его тоже не побеждай, лады?

Она кивнула.

Ян загасил окурок:

— Ну что, доктор, пойдемте в приемник? Если никого нет, то по матрешкам.

Внизу хирургических больных не обнаружилось, зато под санлистком, красочно повествующим о педикулезе, сидел Дима и читал книгу. Он так увлекся, что не сразу заметил Зою, опомнился, только когда она села рядом и положила голову ему на плечо.

— Устала? — Он обнял ее и поцеловал в макушку.

Зоя кивнула. Она бы так и сидела, но за окном послышалось шуршание шин скорой. Кого-то привезли, может быть, к хирургу, да и вообще некрасиво разводить нежности на глазах у больных.

Она встала, взяла Диму за руку и потянула на улицу. Фельдшер, как раз помогавший пациенту выйти, знал Зою в лицо и, увидев ее, крикнул: «К терапевту».

Зоя помахала фельдшеру и шагнула из света фонарей в темноту осеннего вечера, в уголок за пандусом, где их с Димой никто не мог увидеть.

Дима быстро снял куртку и закутал ее, как маленькую.

— Замерзнешь…

Она отмахнулась. Не хотелось говорить, что сейчас она от волнения не чувствует ни жары, ни холода.

Они снова обнялись, и от близости Димы страх немного отпустил и ноги обрели прежнюю устойчивость.

— Я поесть привез, — сказал он, — взял пряников на всю банду и докторской колбасы.

— Ты даже не представляешь, как это кстати. По ночам в организмах докторов как раз наблюдается острая нехватка колбасы.

Дима прижался к ее губам сухими теплыми губами, и Зоя на мгновение исчезла от счастья.

— Соскучился очень.

— Вчера ж виделись, — проворчала она, с трудом переведя дух.

— Соскучился. Надо нам поскорее расписаться. Твои как, паспорт не собираются возвращать?

— Молчат. Я надеялась, они сразу одумаются, как я к Лизе переехала, но пока что только моя мама с ее мамой навсегда поссорились. Вот единственный дипломатический результат на сегодняшний день.

— Конфликты расходятся как круги на воде.

— Скорее как сифилис, — хмыкнула Зоя, — зло за злом, ссора за ссорой. Чувствую, придется все-таки идти в милицию за новым паспортом, а так не хочется.

Дима кивнул:

— Ты же знаешь, где он, так что это будет с твоей стороны не совсем честно.

— Так его и делать будут черт знает сколько, а я так долго не смогу у Лизы жить.

— Снимем тебе комнату, — Дима крепче прижал ее к себе, — деньги на это в принципе есть.

— Без штампа в паспорте это будет смертельный удар по моей репутации.

— Что ж, будем встречаться на нейтральной территории, пока не распишемся, — улыбнулся он, — зато мне будет легче уговорить маму с бабушкой принять тебя, если они узнают, что ты ушла от родителей и теперь сама по себе.

Зоя высвободилась из его рук:

— Вообще-то я надеюсь с ними помириться.

— Но пока вы в ссоре…

— Без пока! Если ты против своих не хочешь, то я против своих тоже не пойду! Дима, я уважаю твою маму и бабушку, но не собираюсь падать перед ними на колени.

— Так никто и не просит.

— Да? А «ах, я порвала со своими отсталыми предками, чтобы выйти замуж за вашего мальчика, примите меня, пожалуйста, в семью» — это что такое, по-твоему? Заруби себе на носу, Дима, что я ушла от родителей только потому, что они у меня паспорт отобрали.

— Извини. Просто я просчитываю варианты.

— Просчитывай такие, где без вранья.

— Таких немного.

Зоя развела руками, отчего Димина куртка чуть не упала на землю.

— Все равно, когда мы распишемся, придется врать, — вздохнул Дима.

— Врать и скрывать — это не одно и то же.

— Грань очень тонкая.

— Но приходится за нее цепляться. Ладно, будем надеяться, что сейчас первая волна ярости на строптивую дочь спадет, они вспомнят, что любят меня, и вернут паспорт.

Дима пожал плечами:

— Хорошо бы.

Зоя поежилась. Ночной холод заползал под куртку, а Дима в одном свитере вообще, наверное, совсем продрог.

— Пойдем, — сказала она, снимая куртку, — меня там уже, наверное, потеряли, да и тебе пора бежать. Метро скоро закроют.

Дима взял ее за руку:

— Не сердись, Зоя.

— С чего ты взял, что я сержусь?

Дима пожал плечами:

— Не знаю… Показалось…

Зоя действительно разозлилась, но, наверное, не совсем на Диму, а вообще на жизнь, оказавшуюся такой заковыристой и неудобной штукой, но уже наступила ночь, холод окутывал тело, и, загадочно поблескивая фиолетовым огнем, к пандусу подъезжали сразу две скорых. Пора было идти, поэтому она сказала, что ничуть не сердится и верит, что все у них будет нормально и они в самом скором времени поженятся и вообще соединятся.

Это был первый раз, когда она соврала Диме. Какой-то день первых разов — первая самостоятельная аппендэктомия, первая ложь возлюбленному…

Куда это ее приведет, интересно знать? Что вообще значит эта ложь, случайность или первая раковая клетка, которая разрастется до огромной опухоли с метастазами? Как скоро она привыкнет скрывать свои чувства и врать, что все в порядке, когда все окажется совсем не в порядке? Научится ли с улыбкой уверять, что все понимает и ей совсем не трудно ждать? И сколько это вообще все будет тянуться? В теории Дима мог сам пойти к ее родителям и потребовать паспорт. Мог уйти из дома так же, как и она. Но он хочет оставаться почтительным сыном. Похвально, конечно, но почему Зоя должна, фигурально выражаясь, оплачивать эту почтительность из своего кармана? Вдруг им и правда лучше расстаться сейчас, пока они не успели еще возненавидеть друг друга?

Зоя вздохнула так тяжело, что медсестра приемного отделения отшатнулась.

Мимо пробежал очень красивый молодой терапевт, похожий на портрет лорда Байрона. Несмотря на свою умопомрачительную внешность, он был парень свойский и веселый и явно симпатизировал Зое.

У него наверняка с родственниками все в порядке, так почему бы и нет? Почему бы не сходить на свидание?

Да потому, Зоя, сказала она себе, что это чужой человек. Дима — родной, ее вторая половинка, а этот Байрон-терапевт просто посторонний мужик, с которым она никогда не срастется, даже если они проживут вместе сорок лет.

Это все равно что сейчас попросить Аллу Александровну стать ее мамой. Допустим, она удочерит, и будут они все вместе жить душа в душу, но настоящей мамой она от этого никогда не станет.

Так и Дима. Он родной, значит, и нерешительность его родная, и мамашково-бабушкинский диктат. Куда деться от этого?

Ну а если им все же не суждено быть вместе, то альтернатива только одиночество.

* * *

На день учителя в школе планировался большой концерт, в котором Егор принимал серьезное участие. Он пел в составе хора, а во втором отделении играл в постановке спектакля «Кошкин дом». Правда, в массовке, но Егор совершенно не расстраивался, что роль у него без слов, а Ирина и подавно.

Ирине очень хотелось посмотреть на сына, но она опасалась вести младших детей в актовый зал. Там они могут подхватить от других детей какую-нибудь простуду и, что тоже надо учитывать, испортить концерт своим буйным поведением.

В результате приняли компромиссное решение смотреть концерт челночным бегом. Выдвигаются всей семьей на школьный двор. Ирина гуляет с детьми, Кирилл с мамой смотрят в зале первое отделение, где Егор поет. Как только отзвучит песня, Кирилл выбегает на помощь жене и начинает интенсивно гулять с Володей и Женей, пока Ирина смотрит концерт с улицы через окно, страхуя мужа. Как только начинается второе отделение, Ирина забегает в зал, а суровый отец остается один с двумя детьми. Тут ему на помощь спешит Гортензия Андреевна, которая тоже придет на праздник, но не как член семьи, а как официальное лицо и заслуженный учитель с миссией вручить Нинели Владимировне почетную грамоту и благодарность от гороно. Как только заканчивается спектакль, мама мчится на улицу, отпуская Гортензию Андреевну в зал поздравлять детей и преподавателей.

План казался безупречным, главное — занять в зале стратегическую позицию прямо возле двери.

Так и порешили, но вечером Кирилл сказал:

— Слушай, мне это напоминает рассказ Драгунского «Хитрый способ». Давай лучше я останусь с младшими дома, а вы спокойно посмотрите концерт?

— А Егор не обидится? — осторожно спросила Ирина. Вдруг Егор решит, что Кириллу просто не интересно идти, потому что он не его родной сын?

Кирилл пожал плечами:

— Сейчас узнаем. — Он вышел в коридор и крикнул: — Егор, ты не обидишься, если я отпущу маму на концерт, а сам не пойду?!

— Не-а… — раздалось из комнаты сына.

— Точно?

— Абсолютно!

— Если бы не младшие, я бы обязательно пошел!

— Я в курсе!

Кирилл вернулся в комнату:

— Вот видишь, все нормально. А то мы будем не наслаждаться искусством, а только бегать и психовать.

Ирина подумала, что это, пожалуй, верно.

— Слушай, Кирилл, — вдруг спросила она без всякой связи с предыдущей темой разговора, — а если нам завести кота?

— Прямо кота?

— Ну, может, котенка. Или кошечку.

Кирилл улыбнулся:

— А что? Я бы с удовольствием.

— Правда?

— Ну конечно. Надо только проверить, что у детей нет аллергии, чтобы не пришлось отдавать. И, наверное, подождать, пока Женя немножко подрастет, чтобы тебе полегче было.

Ирина кивнула.

— А вообще, знаешь, такие вещи, они как-то сами собой происходят. — Кирилл улыбнулся так, будто вспомнил что-то очень давнее и очень хорошее. — Если мы хотим кота, то он обязательно у нас появится. Судьба его приведет.

Ирина все еще немного переживала, что оставила Кирилла одного на растерзание двум малолетним бандитам, но эти легкие угрызения совести совершенно померкли перед удовольствием нарядно одеться.

Если бы они придерживались первоначального плана, то пришлось бы напялить теплые штаны и свитер, обычную форму для прогулок с детьми, а раз она вольная птица и зрительница, то можно надеть шелковое платье в горошек и с бантом, скроенное Гортензией Андреевной таким волшебным образом, что ноги в нем кажутся как минимум на метр длиннее. И туфельки можно надеть на шпильке, а не кроссовки.

А к такой одежде как не завить волосы и не накраситься?

Ирина потратила половину субботнего утра на то, чтобы выглядеть хорошо, и так в этом преуспела, что… В общем, пришлось заново красить губы и надевать новые колготки, но огонь в глазах Кирилла искупил все.

Несмотря на высокие каблуки, от которых отвыкла, она бежала в школу легким радостным шагом. Когда-то читала в «Анне Карениной», как Долли одевалась ради детей, но только теперь поняла и почувствовала, что имел в виду Толстой. Она была счастлива, что выглядит хорошо не сама по себе, а как бы через Егора, что все увидят, какая у него симпатичная мамаша.

Мама, с которой они встретились у ворот, тоже принарядилась, решив обновить костюм, на который Гортензия Андреевна буквально вчера положила последний стежок.

Сама Гортензия Андреевна прибыла отдельно, в величии своей миссии, новой прическе, по внушительности сравнимой разве что с папской тиарой, в прямом черном платье чуть ниже колена, в черных туфельках на среднем каблучке и с ниткой жемчуга на шее, такая серьезная, что Ирина с мамой побоялись к ней подойти.

В целом Гортензия Андреевна выглядела так, что Коко Шанель оставалось только плакать от зависти.

Войдя в актовый зал, они сразу увидели возле сцены Нинель Владимировну, занимающуюся последними приготовлениями к концерту. Как всегда, она была одета очень просто, в черную прямую юбку и блузку кремового цвета, и, как всегда, выглядела сногсшибательно. Рядом с ней Ирина вдруг с изумлением заметила ее полную копию, включая одежду. Точнее, поскольку вторая выглядела чуть постарше, правильнее было бы сказать, что наоборот Нинель Владимировна была копией этой дамы, очевидно, ее родной матери, пришедшей посмотреть, как дочь получает награду.

На секунду стало жаль, что она дала все цветы Егору утром в школу. Надо было один букетик оставить себе и подарить сейчас Нинели Владимировне.

Досадуя, Ирина поспешила занять место так, чтобы никому не бросаться в глаза.

Концерт прошел отлично. Завуч по внеклассной работе прекрасно знала свое дело.

Дети выступали, может быть, и не идеально, но, главное, с искренним удовольствием, а уж декорации к «Кошкиному дому», в которых Ирина без труда уловила мотивы картинок в любимых детских книжках, были достойны настоящего театра. Егор исполнял свою небольшую роль добросовестно, без лишнего фанатизма и, что особенно порадовало Ирину, без того кривляния, каким часто грешат дети, желающие выделиться. Вообще вся труппа играла просто, весело и с удовольствием.

Официальная часть тоже порадовала, оказавшись гораздо менее официальной и более душевной, чем ожидала Ирина. Гортензия Андреевна в очередной раз удивила. Ирина не знала, что у нее талант произносить торжественные речи так, чтобы, с одной стороны, серьезно и многозначительно, а с другой — не скучно и сердечно.

В общем, Ирина с мамой выходили из зала в превосходном настроении и с отбитыми ладонями.

Егор, разгоряченный выступлением, отпросился у нее «погонять в футбик с пацанами», так что можно было его не ждать, спокойно идти домой, но Ирине вдруг захотелось поздравить Нинель Владимировну лично. Глупая, наверное, это была затея, завучу до ее расположения и дела нету, но все же Ирина не торопилась в раздевалку.

Зал потихоньку пустел, зрители расходились, учителя тоже. Нинель Владимировна следила, как старшеклассники убирают микрофоны и складывают декорации.

Гортензия Андреевна общалась с коллегами.

Наконец Нинель Владимировна со своей мамой вышли в широкий общий коридор. Там оставалось еще порядочно народу, но Ирина решила, что теперь можно подойти к учительнице и это не будет с ее стороны слишком навязчиво.

Только она сделала несколько шагов, как вдруг, будто из ниоткуда, возникли Мельников с женой, стремительные и злые. От них веяло такой опасностью, что Ирина даже не успела удивиться их появлению, сразу поспешила на помощь.

С другой стороны приближалась башнеобразная прическа Гортензии Андреевны, и у Ирины отлегло.

— Нинель Владимировна! — процедила жена Мельникова так, что Ирине стало ясно: «скрежеща зубами» — это не просто фигура речи.

— Слушаю вас, — откликнулась завуч.

— Да уж послушайте! — Мельников вскипел, как молоко. — Немедленно скажите своему сыну, чтобы он оставил нашу дочь в покое!

Нинель Владимировна только приподняла красивую бровь.

Ирина решила, что фактор внезапности немножко снизит напряжение, подошла и поздоровалась как ни в чем не бывало.

— Ирина Андреевна, а вы что тут делаете? — опешил Мельников.

— Пришла на концерт сына. А вы?

— А мы по делу! — выкрикнула Мельникова. — О том, как тесен мир, в другой раз поговорим, хорошо?

Ирина кивнула, надеясь, что дала Нинели Владимировне время перевести дух и сгруппироваться.

— Так вот пусть ваш придурок думать забудет о нашей дочери, иначе я за себя не отвечаю! — По щекам Мельниковой разлились красные пятна.

— Мы только этого и хотим, — вступила мать Нинели Владимировны, — тут наши желания полностью совпадают, как ни противно это признать. Но что мы можем?

— Делайте что хотите, но только чтобы духу его больше не было возле нашей Зои! Хватит уже ей голову морочить! — сказал Мельников.

Обведя взглядом коридор, Ирина заметила, что на их живописную группу уже начали оглядываться. Некоторые затормозили возле лестницы, явно желая увидеть развитие событий. К счастью, несмотря на накал ситуации, говорили они достаточно тихо, чтобы суть конфликта осталась зевакам не ясна.

— Димочка знает, что мы не допустим этого брака, — мать Нинели Владимировны бросила на Мельниковых тяжелый взгляд.

— Это мы не допустим! Не хватало еще, чтобы наша дочь вышла за маменькиного сыночка и всю жизнь плясала под дудочку сумасшедших старых дур!

— Если вы о нас с Нинелью, то я вас прощаю, мадам. — Мать завуча улыбнулась так ядовито, что у Ирины зубы свело.

— Так, что здесь происходит? — вступила Гортензия Андреевна.

Мельникова вздрогнула:

— Боже, и вы здесь! Дорогая Гортензия Андреевна, поверьте, я искренне рада вас видеть, но этот разговор вас не касается.

— Меня не может не касаться то, что происходит в школьном коридоре! — Гортензия Андреевна вроде бы и голос не повысила и даже не нахмурилась, и Ирина тут ни в чем была не виновата, а сердце все равно в пятки ушло. — На вас смотрят не только родители и педагоги, но и ученики! Какой пример вы им подаете? Что, можно приходить к посторонним людям на работу как к себе домой и закатывать скандал? И когда? В День учителя!

Мельникова фыркнула, но как-то без прежней уверенности.

— У нас чрезвычайные обстоятельства, — сказал Мельников, — дочь ушла из дома.

Гортензия Андреевна нахмурилась:

— Тогда действительно нужно поговорить, только не в коридоре и не на ходу. Нинель Владимировна, ваш класс сейчас свободен? Пойдемте туда.

— Не о чем нам разговаривать, — перебила Мельникова, — мы требуем, чтобы ваш Дима порвал с Зоей все отношения и официально сообщил ей об этом, иначе вы все горько пожалеете! Все. Больше нам сказать нечего!

— Зато есть, что выслушать, — отрезала Гортензия Андреевна. — Вы хотите, чтобы ваша дочь вернулась домой? Тогда пройдемте!

Мельников крепко взял жену под руку и заявил, что никуда не пойдет. Он уже сказал все, что имел сказать, и в дальнейших дискуссиях не видит смысла.

Мать Нинели Владимировны процедила, что не собирается выслушивать истерики посторонних людей и тем более принимать их как руководство к действию, и потянула Нинель Владимировну к выходу, но та осталась стоять рядом с Гортензией Андреевной, которая вдруг взяла за руки завуча и Мельникова, как первоклассников, робеющих переступить порог школы:

— Когда люди ведут себя как дети, должен появиться кто-то взрослый и развести их по углам, — сказала она мягко. — И поскольку я немного в курсе событий, то возьму на себя эту миссию.

Мельникова довольно хамским тоном заметила, что никто не просит Гортензию Андреевну читать мораль.

— А я, тем не менее, окажу вам такую любезность, — Гортензия Андреевна улыбнулась. — Во-первых, если вы не хотели слушать мораль, то вам следовало сидеть дома, а не врываться в школу и устраивать дебош на чужом рабочем месте. А во-вторых, определитесь с целью. Если хотите просто скандалить, то делайте это на своей территории, но если действительно хотите решить проблему, то милости прошу…

Ленинским жестом она указала на дверь кабинета черчения, который как раз открывала Нинель Владимировна.

Мельниковы нерешительно вошли, Ирина с мамой, пользуясь тем, что на них никто не обращает внимания, последовали за ними.

— Садитесь! — взяв длинную, всю в меле, указку, Гортензия Андреевна постучала по крышкам первых парт.

— Нет, ну это…

— Садитесь, — повторила Гортензия Андреевна, взмахнув указкой, — а вам, Фаина Борисовна, особое приглашение?

— Простите, Гортензия Андреевна, я к вам очень хорошо отношусь, но действительно, какого черта вы суете нос в наши дела? — проворчала Фаина Борисовна, но все-таки села рядом с дочерью за первую парту у окна.

Гортензия Андреевна улыбнулась:

— Я старая дева, мне сам бог велел совать нос в чужие дела. Откровенно говоря, я давно хотела собрать вас вместе и поговорить. Думала, как это сделать, но вы сами пришли…

— Мы пришли только затем…

Гортензия Андреевна постучала перед Мельниковым кончиком указки:

— Я слышала зачем, повторять не нужно. Главное, что вы здесь, а значит, судьба на нашей стороне.

Она прошлась перед доской, перехватив указку так, будто объясняла новый материал нерадивым ученикам.

— Итак, товарищи, ситуация сложная. Но ни одна проблема не становится проще, если затягивать с ее решением, и ваша не является исключением из этого правила.

Мельникова подскочила, насколько позволяла довольно тесная для взрослого человека парта:

— Мы и пришли решить!

Ирина подумала, что в детстве она, наверное, была из тех дерзких учениц, что без конца перебивают педагога, чтобы блеснуть своими невероятными познаниями. Только Гортензия Андреевна не зря столько лет преподавала в школе. Она посмотрела на Мельникову вроде бы спокойно и даже ласково, но та сразу стушевалась.

— Дорогие мои, решить проблему и сделать, как вам хочется, — это разные понятия! — С грохотом выдвинув стул, Гортензия Андреевна опустилась за учительский стол.

Ирина огляделась. Просторный класс в три окна, стены украшены детскими рисунками, на доске еще проступают белые меловые линии какого-то чертежа. Возле доски на гвоздике висит огромный транспортир, рядом — исполинский циркуль. В углу плакат, схематично показывающий, как надо рисовать человека, над доской портрет Ленина, а вокруг плакатики с загадочными формулами, которые Ирина напрочь забыла, а возможно, и не знала никогда. Черчение как-то прошло мимо. Наверное, она выполняла какие-то задания, но в памяти это совершенно не отложилось. Она нахмурилась, пытаясь понять, почему так. Вроде бы у нее перед Новым годом украли портативную чертежную доску, а она побоялась дома сказать об этом. Учительница же была добрая женщина и ставила хорошие оценки просто так. У Ирины не было доски, а у ее подружки — чувства перспективы. Она ни при каких обстоятельствах не могла изобразить объемную деталь. Другой одноклассник был не в состоянии провести прямой линии даже по линейке. Третий не мог сделать чертеж, не усадив его всего кляксами, даже если в его распоряжении были только карандаш и шариковая ручка. В общем, у каждого были свои проблемы, и учительница смотрела на них сквозь пальцы, занимаясь с теми, кто любил и умел чертить и хотел стать инженером. Нет, кажется, один навык от черчения у Ирины все-таки остался. Она научилась рисовать красивые стрелочки, не растопыренные, а с прижатыми перышками.

Интересно, строгая ли учительница Нинель Владимировна? Судя по детским рисункам, не очень. Все картинки яркие, веселые и разные. Видно, что не по линеечке, а каждый ребенок творил, что хотел.

Вспомнив Володины картины на обоях, Ирина улыбнулась. Вдруг у него проклюнутся настоящие способности к рисованию, а Нинель Владимировна поможет их раскрыть?

Мама сидела тихо как мышка, и Ирина тоже съежилась, вдруг испытав давно забытый страх, что Гортензия Андреевна сейчас выгонит ее из класса.

— Итак, товарищи, — передохнув минутку, Гортензия Андреевна снова поднялась и встала у доски, — чтобы решить нашу проблему…

— Нашу, а не вашу! — заметила Мельникова.

— Хорошо, не буду спорить. Проблема ваша. И как я понимаю, обе стороны не хотят ни уступить, ни подняться над ситуацией. Обе на сто процентов уверены в своей правоте. Это тупик, товарищи. Как раз тот случай, когда необходим третейский судья, человек посвященный, но не заинтересованный.

— Проблема тут только в одном, что ваш Дима продолжает Зое голову морочить, — сказала Мельникова, — как собака на сене, ей-богу. Пусть оставит нашу дочь в покое, и разойдемся. И забудем друг о друге как о страшном сне.

— Хорошо, — кивнула Гортензия Андреевна, будто Мельникова ответила урок, — если вы настаиваете на этом решении, то, наверное, знаете, как воплотить его в жизнь? Другими словами, как заставить молодого человека отказаться от возлюбленной?

— За это не беспокойтесь! Добром не захочет, так найдем, знаете ли, рычаги…

Фаина Борисовна сухо рассмеялась:

— Старые добрые угрозы и насилие, ну конечно же! Что, чека за полвека так ничему новенькому и не научились? Как говорится, испытанным дедовским способом?

— Тихо! — Гортензия Андреевна так стукнула указкой по столу, что окна зазвенели. — Прекратили разговоры! Все это частности, а чтобы в принципе решить проблему, в первую очередь мы должны задать себе правильный вопрос.

— Правильный вопрос тут только один, что мы здесь делаем? — С этими словами Мельников попытался встать, но был остановлен ударом указки по плечу.

— Итак, — нимало не смутившись, продолжала Гортензия Андреевна, — что мы должны у себя спросить? Кто виноват в смерти Сергея Мироновича Кирова? Нет, товарищи, этот вопрос лежит вне сферы нашей компетенции. Надеюсь, в ближайшее время ученые и юристы докажут, Нинель Владимировна, что ваш отец был ни в чем не виновен, и реабилитируют его официально, в соответствии с законом, но у нас с вами, увы, нет подобных полномочий. Можем ли мы спросить, Иван Николаевич, кем был ваш отец, честным сотрудником органов или палачом? Тихо, Фаина Борисовна! — указка легонько качнулась перед носом пожилой дамы. — Судить об этом мы не только не можем, но и не имеем права, поскольку Николая Мельникова больше нет в живых и он ничего не скажет в свое оправдание. Был ли он причастен к аресту вашего мужа, каким образом получил вашу квартиру, честно заблуждался или наоборот, и если наоборот, то раскаялся ли после, — мы этого никогда не узнаем. Он был кем был, но если вы, Иван Николаевич, помните его честным человеком и любящим отцом, то ваше не только право, но и сыновний долг оставаться в этом убеждении.

— Спасибо, Гортензия Андреевна, — произнес Мельников тихо.

— Многое и многое останется для нас неясным в тумане прошлого, — учительница улыбнулась, — но есть один-единственный вопрос, что мы обязаны себе задать. Имеем ли мы право сломать жизнь своим детям, если ее сломали нам? Нет, отставить! Без если. Имеем ли мы право сломать жизнь своим детям?

Она замолчала. Фаина Борисовна клацнула замком ридикюля, точно такого же, как у Гортензии Андреевны, только синего, и достала сигареты. Нинель Владимировна с громким шепотом «Мам, ну ты вообще!» вырвала пачку у нее из рук.

— Ну если вы считаете, что предостеречь от опрометчивого брака называется сломать жизнь… — протянула Мельникова слащаво.

— А вы считаете, что ставить ультиматумы и прямые запреты называется предостеречь? — откликнулась Гортензия Андреевна еще слаще.

Мельников откашлялся:

— Вы верно заметили, Гортензия Андреевна, они еще дети и не знают, что для них хорошо. Не понимают, что жениться надо в своем кругу.

— Вот именно! — перебила Фаина Борисовна. — Противно с вами соглашаться, но все так. Дети жертв не должны родниться с детьми палачей, и будет очень плохо, если они поймут это слишком поздно.

Гортензия Андреевна быстро подошла к Мельникову и положила руку ему на плечо.

— Фаина Борисовна, дорогая, давайте не будем переходить на личности.

— Я и не перехожу. Я говорю в теории, в принципе не должны.

Гортензия Андреевна покачала головой:

— Что ж, а я вам скажу, если в теории и в принципе, то как раз должны. Дочери жертв должны выходить замуж за сыновей палачей, должны жениться дети врагов и непримиримых противников. Так затягиваются самые глубокие раны общества.

Мельников с силой потер ладонью лоб:

— Гортензия Андреевна, это все, конечно, очень хорошо, но мне в первую очередь важно счастье дочери, а с этим молодым человеком она не построит крепкой семьи.

— Я своего сына воспитала так, что он будет прекрасным мужем и отцом, — отчеканила Нинель Владимировна.

— Только не про вашу честь, — добавила Фаина Борисовна.

Мельникова немедленно отреагировала в том духе, что на себя посмотрите.

Гортензия Андреевна положила указку в желобок под доской и тяжело опустилась на учительское место.

Приложила кончики пальцев к вискам.

— Послушайте, товарищи, — произнесла она так тихо, что Ирина едва расслышала ее, — вы все по-своему правы. Тяжело простить, а принять хулу на родного отца так и вовсе невозможно. Этот груз останется при вас, но зачем на детей-то его навьючивать? Будут они счастливы или нет, неизвестно. Судьба авансов не дает и программ мероприятий заранее не высылает. Так разрешите их жизни происходить, дайте им свободу от вашего прошлого!

— Уж столько свободы, сколько у них, никто из нас не имел, куда дальше! — хмыкнула Мельникова. — Попробовала бы я так себя вести со своими родителями…

Мама вдруг вскинула руку, как примерная ученица:

— Можно?

— Да, Мария Васильевна, — кивнула Гортензия Андреевна несколько растерянно.

Мама вышла к доске.

— Товарищи дорогие, а в чем вообще суть вопроса? — спросила она строго. — Вы не можете переступить через старые обиды или это для вас просто способ нагнуть ваших детей, показать, кто здесь власть? А? Свободы детям пожалели, ну надо же! Между тем свобода — это не вседозволенность, а всего лишь когда человек сам принимает те решения, за которые ему придется нести ответственность. А вы обрекаете их на жизнь с выбором, который сделали не они. Я вам это сейчас говорю не потому, что такая умная, а совсем наоборот. Я воспитывала дочерей очень строго, изобретая все новые и новые рычаги давления, лишь бы только довести их до того счастья, которое я придумала для них сама. И каков результат? Одна дочь меня еле терпит, вторая общается только из великодушия.

— Не только, — пискнула Ирина с места.

Мама засмеялась:

— Ах да, у тебя еще трое детей, требуется помощь няньки. Короче, товарищи, не повторяйте моих ошибок.

Мельникова с трудом поднялась из-за парты:

— Удивительно, Иван, как мы согласились участвовать в этом фарсе. Подумать только, какие-то бабы лезут в нашу жизнь и отчитывают, будто маленьких детей, а мы сидим и слушаем!

Мельников тоже поднялся.

— В самом деле, словно наваждение какое-то. Ирина Андреевна, честно говоря, я был о вас лучшего мнения! — он скорбно покачал головой. — Предположить не мог, что вы такая сплетница.

— А я не думала, что вы такой мелочный, — огрызнулась Ирина. — Товарищи, ваши дети доказали, что любят друг друга по-настоящему, так смиритесь уже, в самом деле. Не все вам подвластно.

— Когда у вас сын вырастет и захочет жениться, дорогая Ирина Андреевна, тогда и поговорим, — буркнула Нинель Владимировна.

— Спасибо, надеюсь, что память о вашей истории тогда поможет мне преодолеть материнский эгоизм! — Ирина не хотела хамить завучу, но что еще она могла ответить?

— Если вам больше нечего сказать, кроме лозунгов и общих мест, то разрешите откланяться! — Мельников щелкнул каблуками и склонил голову, кажется, издевательски. — Предупреждаю последний раз, если ваш Дима в самое короткое время не доведет до моей дочери, что между ними все кончено, то для него наступят самые неприятные последствия.

— О научной работе сразу пусть забудет, — пояснила Мельникова, — поедет укреплять Тихоокеанские рубежи как миленький.

— Вы опускаетесь до шантажа, — сказала Гортензия Андреевна.

— А как иначе, если они по-хорошему не понимают!

Мельников, кажется, хотел еще что-то сказать, но жена вытолкала его из класса.

Фаина Борисовна вырвала сигареты из рук дочери, распахнула окно и закурила.

— До понедельника выветрится! Вот на черта вы полезли, Гортензия Андреевна? Кто вас просил?

— Виновата.

— Перестань быть плохим, а стань хорошим, эта формула, может быть, с вашими мальками работает, а со взрослыми людьми — нет!

Гортензия Андреевна вздохнула:

— Да, простите, ошиблась. Почему-то Мельниковы казались мне приятными и адекватными людьми, которым просто необходима небольшая взбучка.

— Надеюсь, теперь вы сами видите, что нельзя родниться с этими идиотами? — Фаина Борисовна выпустила дым в окно, но он полетел назад.

— Ох, мама. — Нинель Владимировна замахала руками, выгоняя его обратно. — Лучше бы уж породнились! Лучше бы ты сохранила свою тайну, ей-богу.

— И до конца жизни приходила в свой собственный дом как бедная родственница?

Нинель Владимировна поморщилась:

— Зато теперь у Димочки будут серьезные проблемы! Он ведь работает на оборону, а у КГБ в этой сфере безграничная власть.

Ирине не верилось, что Мельников, добрый и отзывчивый сосед, способен так мелко мстить, но гнев оскорбленного отца, наверное, выше морали.

— Если я еще когда-нибудь полезу улаживать чужие проблемы, дайте мне хорошего пинка, — вздохнула Гортензия Андреевна. — Только мне так хотелось соединить влюбленных… Вы ведь тут правда поступаете с ними очень нехорошо.

Фаина Борисовна и Нинель Владимировна переглянулись.

Гортензия Андреевна усмехнулась:

— У меня нет своих детей, поэтому я не могу судить и раздавать советы, верно? Что ж, скажите это вслух, вы сегодня имеете на это право.

* * *

Зоя прожила у Лизы целую неделю. Это были грустные, но добрые и спокойные дни. Вечерами они с Аллой Александровной обсуждали сложные случаи у той на участке. Обычно кончалось тем, что Зоя звонила Косте Коршунову, детскому хирургу, за советом. Он разговаривал сухо и холодно, но проблему решал. Алла Александровна радовалась, мол, наконец-то коллега в доме, а то живешь как среди инопланетян, но Зоя понимала, что это простая вежливость и злоупотреблять гостеприимством не стоит. Тем более что это гостеприимство разрушило дружбу мамы и Аллы Александровны, такую же долгую и крепкую, как у них с Лизой.

Водворяясь на жестком диванчике в кабинете Лизиного папы, Зоя была уверена, что проведет на нем сутки, от силы двое. Дальше, представлялось ей, родители вернут ей паспорт и позовут домой.

Однако она ошиблась. Мама в телефонном разговоре заявила, что раз дочь выкидывает такие коленца, то паспорта тем более не получит, а Алла, если не заставит Зою немедленно вернуться домой, то может ее у себя прописать.

«Как я ее пропишу без паспорта», — засмеялась Алла Александровна, и, видно, это стало последней каплей.

Зоя, наверное, сдалась бы, если бы не чувство ужасной растерянности оттого, что родные мама и папа, самые близкие люди, которые всегда помогали и поддерживали, вдруг превратились во врагов. Причем во врагов опасных и неумолимых.

Она все равно скучала по ним, было стыдно, что они из-за нее волнуются и злятся, но только если она вернется домой, то это будет все равно, что сдаться в плен. И как тогда себя вести? Делать вид, будто все нормально, как раньше? Можно, только это будет ширма и декорация вокруг предательства.

Однажды днем Зоя позвонила отцу на службу, сказала, что вернется домой, как только получит свой паспорт обратно. Папа высказался в том смысле, что пусть сначала вернется, а они с мамой посмотрят, можно ли ей доверять, но, кажется, был рад ее слышать, все спрашивал, как она, хорошо ли питается, хватает ли денег, а под конец призвал не портить себе жизнь из-за какого-то придурка, который мизинца ее не стоит.

— Ты вот ушла из дома, а он ради тебя с матерью не порвал, — сказал папа вкрадчиво, — как думаешь почему?

— Потому что его мать у него документы не воровала! — отрезала Зоя и бросила трубку.

Она оказалась в тупике. У Лизы было хорошо, но хотелось уехать прежде, чем подруга с матерью пожалеют о своем гостеприимстве. В домашний плен не тянуло совершенно, а остальные варианты были закрыты из-за отсутствия паспорта.

Самое противное, что последние дни она чувствовала себя неважно, будто перед началом гриппа. Голова болела и кружилась, и утром тяжело было оторвать себя от простыней, и прекрасные завтраки Аллы Александровны Зоя запихивала в себя через силу, чтобы не обижать хозяйку. С досадой думала, что завтра, наверное, заболеет по полной программе, и, черт возьми, как это будет некстати, и вообще черная неблагодарность приютившим ее людям, и не сдаться ли тогда в инфекционку, но по дороге в институт расхаживалась, а к вечеру уже забывала об утреннем недомогании. Чтобы следующим утром проснуться опять совершенно разбитой.

В конце концов Зоя решила, что это у нее от нервного напряжения, ибо психосоматику никто еще не отменял, и если она себя считает сильной волевой личностью, способной держать под контролем собственный организм, еще не факт, что собственный организм с этим согласен.

Казалось бы, не так все плохо. Подруга не бросила в беде, приютила, Дима тоже как бы с ней, как только она вернет себе паспорт, женится в ту же секунду. Она не одна, но, черт возьми, чувствует себя такой растерянной и одинокой, что хоть вешайся.

С трудом засыпая на жестком диванчике дяди Бори, Зоя сквозь дрему порой начинала досадовать, что согласилась на предложение Аллы Александровны и ушла из дома. Лучше бы сидела под крылышком мамы с папой и так никогда и не знала, какие они безжалостные. Потом в голову заползали совсем уж тяжелые мысли, что Дима ничего не делает и ничем не рискует… Тут Зое становилось страшно оттого, что она может подумать дальше, и она старалась поскорее уснуть.

В пятницу он позвонил и спросил, твердо ли она решила не возвращаться к родителям.

Зоя чуть не наорала на него, только показавшееся в дверном проеме заинтересованное личико Лизы помешало. Нет, в самом деле, в каких он витает облаках, если задает такие вопросы? Решила она твердо, но когда у Лизы с мамой кончится терпение, куда ей идти? Под мостом, что ли, ночевать? Или вечно дежурить? Так хотелось обрушить Диме на голову свой страх перед будущим, но Зоя сдержалась и сказала только, что точно не вернется домой, пока не получит обратно свой паспорт.

— Тогда выходи, — сказал он, — я снял тебе комнату.

От удивления Зоя чуть не выронила трубку, но быстро взяла себя в руки, собралась и выбежала на улицу.

Комната оказалась на Лермонтовском, в большой, но опрятной коммуналке с такими сложными разветвленными коридорами, что Зоя поняла: первое время придется ориентироваться здесь по карте.

Сама комната оказалась небольшой, вытянутой, с узким, как бойница, окном. Почти все пространство занимали массивный рассохшийся шкаф времен пятидесятых и диван чуть помоложе с тоскливой гобеленовой обивкой, но Зоя была рада и этому. На свою стипендию ординатора Дима точно не мог позволить себе ничего лучше.

Одну из комнат в этом бесконечном таинственном лабиринте занимали товарищи Димы по академии, через которых и состоялась сделка. Они клялись, что среди соседей нет буйных алкоголиков, наоборот, все люди приличные и аккуратные, да, в общем, это чувствовалось в самой атмосфере.

Бывают такие дома, откуда сразу тянет убежать, в некоторых наваливается беспричинная тоска, а здесь хотелось жить, несмотря на гобеленовый диван и жуткий скрип дверок шкафа.

Тем же вечером Зоя заселилась, тепло простившись с Лизой и Аллой Александровной, которая страшно не хотела ее отпускать. Зоя и сама чувствовала, что, заняв Димину комнату, ставит себя в двусмысленное положение, отчасти превращается в то, что в классической литературе называется «содержанка». Да, если бы родители не забрали у нее паспорт, она бы сейчас была уже законной женой, но «бы» не считается и сути дела не меняет. Был во всем этом какой-то налет порока, и Зоя понимала, почему Алла Александровна не хочет выпускать ее из дома и зачем, несмотря на то что поссорилась с ее мамой до конца жизни, сразу побежала к ней, как только Зоя уехала.

Они с Димой договорились, что, пока не поженятся, он не будет оставаться у нее до утра, но это ханжеское ограничение не спасало. Зоя верила Диме как самой себе, но, черт возьми, дорого бы дала за то, чтобы им обойтись без этого этапа, если бы сразу из родительского дома пришла в их общий дом женой, а не непонятно куда непонятно кем.

Зоя получала повышенную стипендию, и с переходом на Колдуновский рацион (картошка и хлеб, по праздникам шпроты) ей в принципе хватало на жизнь. Она сама удивлялась, как быстро привыкла к бедности и скудости, которые так напугали ее в самом начале отношений. Коммунальный быт после множества ночных дежурств тоже не стал для нее шоком.

Иногда она задумывалась, что будет потом, когда исчезнет прелесть новизны и жизнь в коммуналке сделается не интересным приключением, а рутиной, но это участь любых перемен, и если их бояться, то так всю жизнь и просидишь на одном месте.

Только через неделю она собралась с духом и позвонила домой. Она не сообщила никому свой новый адрес, и, хотя для папы выяснить его не составило бы особого труда, родители до сих пор не появились на ее пороге. Видно, папа не хотел афишировать, что дочка удрала из дома.

Трубку взяла мама. Зоя хотела сказать, что с ней все в порядке, но мама сразу начала кричать. Самые приличные слова в ее речи были: «Немедленно вернись домой, дрянь неблагодарная!» Остальные даже запоминать не хотелось.

Убедившись, что вклиниться в этот поток не выйдет, Зоя повесила трубку и поняла, что очень скучает по родителям, особенно по маме. И мама тоже скучает по ней, только хочет вернуть послушного ребенка, а не взрослую женщину, какой она стала этой осенью.

Пришлось снова звонить папе на службу. Он хотя бы спросил, как она поживает, прежде чем отчитывать и угрожать, но, как и мама, требовал безоговорочной капитуляции. Дочь должна вернуться домой, а там родители посмотрят на ее поведение и решат, можно ли ей дать в руки паспорт или нет.

Для обычной жизни Зое хватало студенческого билета, но она понимала, что это ненадолго. Без паспорта она даже на конференцию не сможет поехать, если пригласят, не говоря уже ни о чем другом. Об официальном замужестве и устройстве на работу без паспорта нечего мечтать.

Зоя сходила в свое отделение милиции, но там была огромная очередь, а понять информацию с доски объявлений оказалось почти невозможно. Побродив по отделению, она так и не нашла ответы на извечные вопросы: «В какой кабинет занимать?» и «Кто последний?». Ясно было только одно — ее ждала долгая бюрократическая карусель.

Мелькнула мысль как-нибудь набедокурить, устроить хулиганскую выходку, чтобы ее забрали в милицию, а там установление личности является обязательной процедурой. Родители тогда привезут ее паспорт, никуда не денутся, его изымут, а после отсидки пятнадцати суток вернут ей, а не маме. Прекрасный план, только малопредсказуемый, и есть серьезный шанс вместо пятнадцати суток уехать на пару лет.

И все же этот вариант казался предпочтительнее, чем заявлять на родных родителей, что они украли документы у строптивой дочки.

Ей все так же тяжело было утром подниматься с кровати, но Зоя ничего не заподозрила, пока ее не вывернуло прямо по дороге в институт. Слава богу, успела добежать до ближайшей арки, за которой обнаружился достаточно безлюдный двор-колодец с симпатичной чугунной урной в углу. Так, нависая над этой урной и отдавая ей свой скромный завтрак, Зоя поняла, что беременна.

* * *

Первый раз в жизни Дима не разговаривал с мамой и бабушкой, точнее, они не разговаривали с ним. До этого он только в теории знал, что существует такое наказание, как бойкот, названное в честь английского управляющего Чарльза Бойкотта.

Молчание оказалось так невыносимо, так томительно и больно, что ради того, чтобы его прекратить, Дима с радостью сделал бы все что угодно, кроме того, что от него требовали.

В пятницу он перевез Зою в комнату, которая, как он надеялся, вскоре станет их первым семейным домом. Казалось, ситуация сдвинулась с мертвой точки, родители вскоре образумятся, и Дима, полный радостных предчувствий, на следующий день отпросился с кафедры пораньше, чтобы достойно отметить мамино награждение к дню учителя. Он купил цветы и бутылку вина, специально заехал на Невский в «Север» за любимым тортом мамы и готовился провести уютный вечер в кругу семьи.

Планам этим не суждено было исполниться. Мама с бабушкой вернулись домой такие взвинченные, что даже не обратили внимания на цветы и накрытый стол и с порога потребовали от него немедленно порвать с «этой девкой». Дима отказался.

После нескольких попыток воззвать к его здравому смыслу мама наконец призналась, что в школу ворвались Мельников с женой, устроили скандал, а главное, угрожали Диме крупными неприятностями.

«Подумай, сынок, стоит ли губить карьеру и вообще жизнь ради сомнительного брака? Ведь если родители такие, так сам подумай, кого они могли воспитать?» — заключила мама.

Для Димы тут никакого вопроса не существовало. Он в ярости позвонил Мельниковым домой. К счастью, подошел сам полковник, и Дима ледяным от бешенства тоном сообщил ему, что Зою он не бросит ни при каких обстоятельствах, а Мельников пусть поступает, как ему угодно, только не смеет приближаться к его матери.

Мельников вдруг неожиданно человеческим голосом спросил, знает ли Дима, где его дочка, и все ли с ней в порядке. Дима на оба вопроса ответил утвердительно и от себя добавил, что Зоя готова вернуться домой, как только ей вернут паспорт.

Мельников помолчал немного, а потом хмыкнул:

— Но вы ведь тогда сразу в загс побежите?

— Побежим, — не стал Дима лукавить.

— Вот и подумай, парень, любишь ты ее или мучаешь?

Но об этом подумать Дима не успел, потому что в их жизнь ворвалась новая жизнь, и внезапно все сделалось только лишь прелюдией к тому настоящему, что у них с Зоей скоро наступит.

Они решили пока все-таки не сообщать родителям Зои о ее беременности, потому что боялись, что те, ослепленные яростью, силой отведут дочку на аборт, лишь бы только принудить к послушанию. Раньше Зоя и помыслить не могла, что мама с папой на такое способны, но она и насчет паспорта никогда не думала, однако ж результат налицо.

Зоя предложила дотянуть до срока, когда ни один вменяемый врач уже не возьмется за прерывание, тогда и сообщить родителям, после чего они сами поведут их с Димой в загс как миленьких. Им даже делать ничего не надо будет.

Дима колебался, сообщать своим или тоже пока подождать. Почему-то он чувствовал себя виноватым, что не делится такой важной новостью с самыми близкими людьми, ведь мама так мечтала о внуках. Как бы она рада была услышать о будущем прибавлении в любых других обстоятельствах, но судьба никогда не обходится без «но».

Страдая от непривычно тягостной атмосферы бойкота, Дима старался как можно меньше бывать дома, но сегодня Зоя дежурила, а ему некуда было идти. Библиотека слишком напоминала ему первые дни их любви, когда будущее представлялось радостным, а не борьбой с тенями прошлого. Напроситься в гости к Коршунову? Товарищ любил его где-то в глубине души, но гораздо больше ненавидел бессмысленные посиделки.

Пока Дима раздумывал, куда податься, ноги сами привели его домой, и он уселся на скамейку во дворе, глядя в вечереющее небо. Иногда хорошо бывает так посмотреть в кружевное личико проступающей луны и подумать ни о чем.

Хлопнула дверь парадного, и через несколько минут рядом с ним уселась бабушка, предварительно постелив на скамью газетку.

Дима молчал, не смотрел на нее и через несколько мгновений уловил солоновато-горький дымок «Беломора», который бабушка позволяла себе только в самых ответственных ситуациях.

— Нинель в школе допоздна, а я, наверное, пойду в кинематограф, — сказала бабушка наконец, — так что поднимайся. Отдохни в тишине.

— На какой фильм?

— Понятия не имею. На месте выберу, сейчас много показывают всякого веселого говна.

— Хочешь, вместе сходим?

— Отдохни, Дима. Я же вижу, как тебе нелегко.

Дима решился:

— Слушай, бабушка, а помнишь, ты меня на кладбище водила?

— Да, и что?

— Похоже, моя очередь тебя на экскурсию в роддом вести.

— Иди ты!

— Или вот хотя бы в детский садик, — он кивнул в сторону соседнего дворика, где за высокой чугунной оградой воспитательницы как раз выводили малышей на вечернюю прогулку. Дети шли парами, размахивая лопатками, в капюшонах и шарфах, как бедуины или космонавты.

Бабушка нервно стряхнула пепел с папиросы:

— Целый врач с высшим медицинским образованием, отличник, — буркнула она, — лучший выпускник курса, а на контрацепцию ума не хватило!

— Хватило.

— Что ж, я это предвидела. Но до последнего надеялась на генетическую несовместимость. Ах, Дима-Дима!

— Я смотрю, ты вообще не рада, что у тебя родится правнук.

— Который будет смотреть на меня глазами убийцы моего мужа. Спасибо, дорогой внук!

— Может, он в нас пойдет.

— Уверяю тебя, что нет!

Аккуратно затушив папиросу об асфальт, бабушка бросила ее в урну.

— Нет, я не сказать, что шокирована или даже сильно удивлена, — протянула она, — дело молодое, девушки теперь не то, что прежде, а с тебя, дурака, какой спрос…

Поморщившись, будто собиралась плакать, и взмахнув рукой, бабушка поднялась со скамейки и подошла к решетке детского садика. Малыши играли в какую-то игру, названия которой Дима не знал, потому что из-за болезней почти не ходил в садик. «Будем надеяться, наш ребенок будет здоровым». С этой мыслью он постучал по деревянной скамейке, убрал бабушкину газету и тоже встал. Подошел к бабушке, и некоторое время они просто слушали детские голоса и смех.

Наконец бабушка повернулась к нему:

— Слушай, а чего я, собственно, волнуюсь, на кого он будет похож, если буду знать его только таким прелестным круглощеким малюткой? — она засмеялась первый раз со дня учителя. — А сколько я курю, так вообще будет чудо, если доживу до дня, когда он родится.

— Доживешь.

— Короче, младенца понянчить успею, а дальше, Димочка, пусть голова болит у тебя и твоей Зоечки.

— Бабушка…

— А, не надо комплиментов, и так я уже на этом свете засиделась. Ладно, поехали.

— Куда?

— Мириться, куда еще. Теперь-то уж хочешь не хочешь, а природа любого поставит на колени.

По дороге Дима взял у бабушки обещание не рассказывать родителям Зои о ее беременности. Она, впрочем, и не собиралась, считая, что такие вещи мама с папой должны узнавать от родной дочки, а не от посторонних людей.

Мельниковы оказались дома и даже не спустили незваных гостей с лестницы, а пригласили войти.

Отца Зои Дима видел до этого один раз, когда он приезжал к ним после несостоявшегося знакомства, и то мельком. Ему не разрешили присутствовать при разговоре, выгнали на улицу. С Зоиной мамой он никогда до этого не встречался. Она оказалась моложавой стройной, даже щуплой дамой, очень обаятельной и симпатичной, что было ясно и через презрительную гримасу, с которой она смотрела на незваных гостей.

Войдя, бабушка огляделась:

— Что ж, неплохо. Должна признать, что моя квартира попала к людям с хорошим вкусом.

— Если вам есть что сказать…

— Есть. Но не на пороге же решать такие важные дела.

Мать Зои поморщилась:

— Пройдемте на кухню. И не разувайтесь.

— Не будем, — бабушка промаршировала в кухню.

Дима последовал за нею, все-таки сняв ботинки.

Сели за обеденный стол, покрытый полотняной скатертью. По одну сторону Мельниковы, по другую Дима с бабушкой. Мельников положил перед собой сцепленные в замок руки, бабушка достала папиросы.

— У нас не курят, — процедила мать Зои.

— Ладно, — бабушка убрала пачку обратно в сумочку, — тогда, может быть, чаю нальете?

Пожав плечами, Мельникова стала подниматься из-за стола, но муж придержал ее за руку.

— Сиди, пожалуйста. — Он пристально взглянул бабушке в глаза. — Фаина Борисовна, вы публично оскорбляли моего отца, поэтому за стол переговоров я еще готов с вами сесть, но преломить хлеб… Увольте.

— Ладно, — снова сказала бабушка, — обойдемся без угощения. В первую очередь я прошу у вас прощения, если позволила себе лишнего. Мне следовало ограничиться фактами, они сами по себе достаточно красноречивы. Но сейчас не об этом!

— Действительно, не вижу смысла с вами спорить.

— Что было, то было. А то, что есть, как совершенно справедливо заметил Александр Твардовский, то с нами здесь.

Мельникова усмехнулась:

— Вы стихи сюда читать пришли?

— Отнюдь, — бабушка улыбнулась, — откровенно говоря, я вообще не очень люблю поэзию. Я пришла предложить мир. В том смысле, что если дети настолько любят друг друга, что ничего их не пугает, так пусть себе женятся.

— Нет, ни в коем случае! — Мать Зои взяла мужа за руку. — Мы не допустим этого брака!

— Товарищи, но я ведь не говорю, что мы должны все вместе слиться в экстазе! Я даже сама очень этого не хочу. Вы противны мне так же глубоко, как и я вам, но у детей другое мнение по этому вопросу. Поэтому предлагаю стратегию Троцкого «ни мира, ни войны». Дети пусть женятся и живут, и каждый общается со своими, а нам с вами не обязательно.

Фыркнув, Мельникова назвала бабушкино предложение бредом.

— А жизнь детям ломать не бред?

— Ломаем жизнь мы только в воображении старой дуры с замком Иф на голове, — буркнула мать Зои, — а в реальности через год-другой дочь мне только спасибо скажет, что отвела ее от брака с маменькиным сынком!

Бабушка пожала плечами:

— Согласна, Гортензия — наглая и беспардонная особа, как все старые девы, но по сути-то она права.

Мельников нахмурился:

— По сути права, но жизнь сложнее. Вон, Всемирный совет мира тоже призывает, а войны все идут и идут.

— Ну давайте и мы в костер всеобщей вражды дровишек подкинем.

— Давайте лучше разойдемся раз и навсегда, — сказала Мельникова, — примем наконец верное решение и забудем друг о друге.

Отец Зои пристально посмотрел на Диму, откашлялся и произнес:

— Молодой человек, если вы раз и навсегда порвете все отношения с моей дочерью, то я со своей стороны обещаю помочь вам в продвижении по службе, как если бы вы действительно стали моим зятем.

— Правда? — спросил Дима, не ожидавший такого поворота.

— Так точно. Если вы немедленно и окончательно расстанетесь с Зоей, я посодействую вашей карьере. Слово офицера.

Бабушка так обидно фыркнула, что Диме пришлось толкнуть ее под столом ногой.

— Благодарю, но я не нуждаюсь в протекции, — сказал он, — хотя бы потому, что у меня все и так складывается самым наилучшим образом. И чтобы не тратить время на бессмысленные разговоры, прошу учесть, что я все равно женюсь на вашей дочери, хотите вы этого или нет.

— Вот как? — Мельников взглянул так тяжело, что у Димы по спине пошли мурашки, но он все же собрал волю в кулак и повторил:

— Да, так. Женюсь.

— Это мы еще посмотрим, — бросила Мельникова.

— А я, пожалуй, закурю, — бабушка принялась тщательно складывать трубочку «беломорины», — потому что не надо было искушать моего внука. Несите пепельницу, если не хотите, чтобы я прожгла вашу прекрасную скатерть.

Мельникова встала, с сильным стуком распахнула форточку, достала из буфета тяжелую хрустальную пепельницу и бросила ее бабушке под нос:

— Хамка!

— От хамки слышу, — парировала бабушка, элегически выпуская дым.

Дима с Мельниковым переглянулись.

— Нет, ну это вообще ни в какие ворота… — Мать Зои нервно поправила на муже загнувшийся ворот синей олимпийки. — Из-за них наша дочь ушла из дома, а они приходят и свинячат как ни в чем не бывало!

— Ваша дочь, мадам, ушла потому, что вы сперли ее паспорт, — улыбка бабушки стала такой милой, что Диме захотелось спрятаться под стол, — не передергивайте. Как только вы отдадите ей документ, она немедленно вернется в свою девичью кроватку.

— Вы откуда знаете? Говорили с ней?

— Нет, мадам. Со своим внуком, который, кстати, был против того, чтобы Зоя уходила. Он хотел забрать ее из родительского дома только после свадьбы, все честь по чести.

— Только не надо делать из нас каких-то монстров!

Бабушка вздохнула:

— Не надо, да и зачем, когда мы сами их из себя прекрасно делаем. Знаете, на кого мы с вами похожи? На старых туберкулезников, которые харкают детям в кашу. И то, что мы думаем, будто это БЦЖ, нас не извиняет, потому что это ни черта не БЦЖ! Ребятки, ну в самом деле… Обойдутся они без наших болячек, у них свои будут, может, еще даже и пострашнее.

Мельников встал и вышел, чтобы через минуту вернуться с бутылкой коньяка. Деловито скручивая золотистую крышечку, он сказал:

— Мариночка, неси рюмки. И закусить что-нибудь сообрази. Продезинфицируемся.

От волнения, что сейчас решится его судьба, Дима не заметил, как на столе появились пузатые стопочки и тарелка с чем-то.

Мельников разлил, но никто не решался первым взять свою порцию.

— Мариночка, они все равно поженятся, — сказал Мельников мрачно.

Его жена ничего не ответила, только вытянула папиросу из бабушкиной пачки. Бабушка поднесла ей огоньку, сложив ладони ковшиком.

— Надо было сразу слушать Гортензию Андреевну. — Мельников встал и отворил форточку пошире.

— А! — отмахнулась бабушка. — Когда тебя отчитывают, как ребенка, сразу тянет сделать наоборот.

— Я до сих пор не приду в себя от ее наглости! — Мельникова вдохнула дым и закашлялась с непривычки.

— А я, думаете, приду? Я вообще-то старше ее годами.

— Не говоря уже о том, что она сует свой нос туда, где ее совершенно не касается! Поверить не могу, что мы сидели и уши развесили!

Наконец Мельников поднял свою рюмку и откашлялся:

— Давайте! За молодых выпьем, когда к нам присоединится Нинель Владимировна, а сейчас за начало большого пути.

Рюмки глухо стукнули друг о друга.

Выпив, Дима посмотрел на Мельниковых, вдруг оцепенел от сознания, что эти незнакомцы теперь фактически его родственники, и впервые сердцем ощутил бабушкину боль.

— Простите нас, пожалуйста, — других слов он не нашел.

Все трое хмуро взглянули на него.

— Простите, — повторил Дима, — мы бы обязательно расстались, если бы могли.

— А может, и хорошо, что не смогли. — Мельников налил по второй. — Знаете, Фаина Борисовна, мы с вами никогда не станем добрыми друзьями, но, черт возьми, мне начинает казаться, что, благословляя этот союз, мы с вами лучше чтим память наших близких. Что бы вы ни говорили, мой отец был хороший человек и уж точно не хотел бы, чтобы его любимая внучка страдала за него.

Бабушка подняла рюмку:

— Не чокаясь.

Помолчали.

— Закусывайте, пожалуйста, — сказала Мельникова и заплакала.

Бабушка встала и обняла ее:

— Ничего, все образуется. Поживем еще… Не гарантирую, что в мире и согласии, ну да ведь худой мир лучше доброй ссоры.

* * *

Открыв глаза утром, Ирина испугалась, что проспала, так в комнате было светло, но это всего лишь выпал первый снег. Он лег, по-зимнему густой и пушистый, укрыл еще зеленую траву и охру опавших листьев, украсил почти облетевшие деревья белой тесьмой и, казалось, обосновался надолго, но к полудню испарился под солнцем, исчез без следа, не оставив по себе даже луж, и снова наступила осень. Но Володя успел слепить снеговика, а Женя — впервые удивиться тому, как стремительно меняется мир.

Мама с утра была в своем шахматном клубе, приехала только после обеда, и они вместе с Ириной стали поджидать Гортензию Андреевну.

Та приехала в четвертом часу, непривычно шикарная в струящемся платье синего шелка, подчеркивающем статную подтянутую фигуру, и в новой прическе стиля барокко.

— Ничего себе, — только и сумел сказать Кирилл, сняв с нее пальто.

— Из загса прямо сюда, не теряя ни минуты, — воскликнула Гортензия Андреевна, целуя воздух возле маминых щек, — сейчас все расскажу, только предупреждаю сразу — я слегка навеселе.

Рассмеявшись, она прошла на кухню, где мама сразу надела на нее чистый фартук, чтобы не испортить платье.

— Давайте я дам вам что-нибудь свое, — засуетилась Ирина.

— О, нет, нет! — Гортензия Андреевна снова засмеялась, — шелка снаружи, шампанское внутри, хочу немного еще продлить эти прекрасные мгновения.

Мама принесла из бельевого шкафа большое махровое полотенце и молча постелила Гортензии Андреевне на коленки.

— Как я люблю свадьбы, боже мой, — учительница мечтательно улыбнулась, — так хорошо, когда люди счастливы! А сегодня прямо что-то особенное было. Жених-красавец, даже я бы сказала красотун! В парадной форме, пуговицы блестят, кортик на месте, ботинки сверкают, ух! Само совершенство, короче говоря! Невеста, та попроще, конечно, особенно рядом с ним. Была бы я злобная старая дева, так сказала бы ни кожи, ни рожи, а поскольку я не такая, то назову ее обаятельной девушкой с неброской внешностью. Впрочем, вы сами знаете, что в таких-то всегда и влюбляются красавцы!

— А родственники как себя вели? — перешла мама к главной теме.

Гортензия Андреевна пожала плечами:

— Во всяком случае, не сорвали церемонию, что для них уже большое достижение. С другой стороны, оскорбленное достоинство изображала из себя только маман невесты, а Нинель просто светилась от счастья, так же, как и наш дорогой полковник. Все у них будет хорошо, тем более что свадьба состоялась несколько, как бы помягче сказать, постфактум.

— В смысле? — не понял Кирилл.

— В смысле, что собирать Нинели от учителей района на рождение внука мне придется чуть раньше, чем через девять месяцев.

Мама вопросительно взглянула на Гортензию Андреевну и ладонью обрисовала перед собой живот.

— Нет, нет, этого еще не видно. Но личико уже такое, знаете… Губы припухшие слегка, глазки…

— Может, девочка плакала от волнения.

— Или надежный метод дедукции подскажет нам, что дело вряд ли так быстро дошло бы до загса, если бы не беременность.

Мама с Ириной переглянулись:

— Да уж, когда дочке грозит опасность стать матерью-одиночкой, тут обо всем забудешь, — вздохнула мама.

Кирилл улыбнулся:

— Или, проще сказать, жизнь сметает плотины прошлого своим могучим потоком.

— Но забывать тоже нельзя, — тихо сказала мама.

Они очень хорошо посидели, как бы продолжая праздновать свадьбу Димы и Зои, а когда наступил вечер, удивительно теплый и светлый, как чай с лимоном, Кирилл с Ириной взяли младших детей и поехали провожать Гортензию Андреевну и маму.

Троллейбус оказался почти пустым, только в первом ряду сидел парень в старомодном драповом пальто.

Старый троллейбус тяжело вздыхал тормозами на остановках, а в пути поскрипывал и похрипывал, как древний дракон. Володя приклеился к окошку, и Женя на руках у Кирилла с любопытством глядел по сторонам.

— О, смотрите-ка! — вдруг воскликнула Гортензия Андреевна, указывая в окно. — Кого мы видим!

Все, включая парня в пальто, прильнули к окошку и увидели только пустую площадь.

— Ну как же! Товарищ Киров!

Фонари горели слабо, и фигура вождя едва выступала из тени. Отчетливо видно было только руку, застывшую в мягком приветственном жесте, а лицо совершенно терялось в темноте.

— Бедный парень, — вздохнула Гортензия Андреевна, — вот не хотела говорить, но раз уж мы здесь, то по пьяни, пожалуй, расскажу.

Она понизила голос, и мама с Ириной продвинулись к ней поближе.

— В конце сорок второго я готовилась к отправке на фронт, — сказала учительница, — и знаете, не то чтобы прямо боялась, но все равно было как-то не по себе. Непонятно как-то. Все будет, а меня не будет, неужели такое возможно? Я почти не сомневалась, что меня убьют. В общем, чувствовала примерно то, что теперь называется «мандраж». И тут мне попался номер журнала «Звезда» со стихотворением Вадима Шефнера «Памятник Кирову». Несколько строк до сих пор помню наизусть:

Закончив читать, Гортензия Андреевна мягко улыбнулась и взглянула будто сквозь них, куда-то далеко в свою юность. Все молчали, не хотели ее тревожить. Но вот она тряхнула головой и вернулась:

— Вот так, друзья мои. От этого стихотворения мне стало легче. Я не поверила, что останусь жива, но поняла, что не исчезну совсем бесследно. Трудно объяснить словами, но будто Киров мне руку протянул, что ли… Вы правы, Мария Васильевна, нельзя забывать, и правду знать тоже нужно, но у прошлого есть одно важное свойство — оно само знает, когда прийти на помощь.