Оставив младших на попечение мамы, Ирина отправилась в школу на родительское собрание к Егору.

Собрание в принципе ничем не отличалось от других первых в году собраний, папы и мамы в полусне слушали про правильное питание, активный отдых и культурное развитие, но тут папа Ани Давидюк вдруг спросил про контурные карты и атласы, и, что называется, понеслось…

Ирина тоже встрепенулась. Вопрос был не праздный, почему-то в этом году контурные карты и атласы по истории исчезли из свободной продажи, но учителя требовали работы с ними для лучшей усвояемости материала, а как работать с тем, чего нет, было решительно непонятно. Самое ужасное, что человек семь из класса вовремя подсуетились и стали счастливыми обладателями карт. И теперь утверждали, что надо давать задания как положено, их дети не должны быть обделены знаниями из-за всяких безответственных родителей, которые не могут обеспечить свое потомство учебными материалами. Безответственные родители огрызались, мол, мы не виноваты, если не можем достать дефицит, как некоторые, а дети наши ничуть не хуже, так что пусть учителя всем на пальцах объясняют.

Классная руководительница, молоденькая и симпатичная математичка, растерялась, видимо, не зная, с одной стороны, как правильно поступить, а с другой — как утихомирить разошедшихся родителей.

На помощь пришла Нинель Владимировна, заглянувшая в класс, чтобы рассказать о внеклассной работе.

— Товарищи, товарищи! — произнесла она негромко, но веско, так что притих даже разнузданный папа футболиста Рабина. — Такие времена, увы, что приходится выкручиваться. Детям необходимы рабочие материалы, и если не получается их приобрести в магазине, можно сделать самостоятельно. Например, перевести карту из учебника с помощью кальки.

— А кальку где взять? Тоже, знаете ли, дефицит!

— Ну что ж, тогда придется просто скопировать рисунок, — улыбнулась Нинель Владимировна так, будто это было проще простого. — Помню, когда я училась в школе, мы о контурных картах слыхом не слыхивали, даже понятия не имели о том, что они в принципе существуют. Спокойно переносили рисунки из учебников в тетради.

— Ну начинается! — визгливо вскрикнула незнакомая Ирине ярко накрашенная мамаша. — В наше время, в наше время! Сейчас наше время, и нечего детей тащить обратно в Средние века!

Нинель Владимировна спокойно кивнула:

— Вы правы, только, увы, контурные карты в дефиците не в Средние века, а прямо сейчас. Я всего лишь предлагаю выход из ситуации на основе своего жизненного опыта. Как говорится, за неимением гербовой… Я спокойно перерисовывала карты из учебника, а ваши дети точно ничем не хуже меня и прекрасно справятся с заданием. Речь ведь не идет об идеальной картинке, главное, чтобы они наглядно уяснили себе материал.

— Новое дело, наши дети будут учебник перерисовывать, а другие пару стрелок на карте изобразят, и все, а оценки одинаковые!

— А потому что надо было вовремя ребенку канцелярию покупать!

Разговор явно зашел на второй круг, причем приобрел совсем базарный оттенок, и Ирина, пользуясь тем, что сидела возле двери, незаметно выскользнула из класса вслед за Нинелью Владимировной.

Та обернулась:

— Ирина Андреевна, очень рада вас видеть! Как вы? Как детки?

— Спасибо, тьфу-тьфу!

— Ах, самое главное, чтобы дети были здоровы! — воскликнула учительница. — Банально звучит, а правда. Все эти оценки, домашние задания, контурные карты эти несчастные, все это такая ерунда, такая муть! И, господи, дай бог родителям никогда не понять, какая это муть и насколько она ничего не значит…

Ирина про себя сказала тьфу-тьфу-тьфу и мысленно перекрестилась.

— Но с другой стороны, как рисовать самим, если нет способностей? — на всякий случай сменила она тему.

Нинель Владимировна с улыбкой отмахнулась:

— Ах, Ирина Андреевна, это мое проклятие знаний. Видите ли, когда человек что-то умеет, ему кажется, что это умеют все. Ирина Андреевна, тут главное — принцип. Пусть Егор нарисует кружочки и стрелочки, для усвоения материала этого будет довольно. Я, пожалуй, поговорю с завучем, чтобы из-за этих обстоятельств историк за контурные карты ставил не оценки, а зачет-незачет, как в вузе. Это будет справедливо, вы как считаете?

Поразмыслив немного, Ирина сказала, что, пожалуй, да, а Нинель Владимировна позвала ее в свой кабинет выпить чаю.

Она согласилась. Мама посидит с детьми лишние двадцать минут, а Нинель Владимировна была Ирине очень симпатична, с ней хотелось посплетничать как с близкой подружкой и, главное, узнать, что у нее за интерес к полковнику Мельникову.

Кабинет у завуча по внеклассной работе оказался настолько крошечным, что письменный стол, казалось, сбивал с ног. Ирине еле нашлось место в уголке, рядом со свернутыми в трубочку плакатами.

Нинель Владимировна сунула в банку с водой кипятильник, а сама ушла сполоснуть чашки. Ирина огляделась. Бывают кабинеты обжитые, несущие в себе отпечаток личности хозяина, но по этому кабинету о его владелице ничего нельзя было сказать. Впрочем, неудивительно, учитель основное время проводит в классе, а тут только пьет чай и уединяется для нудной бумажной работы.

Только когда Нинель Владимировна вернулась, Ирина заметила на краешке листа цветной бумаги, покрывающей стол, очень симпатичные рисуночки котов, и подумала, что, когда Жене исполнится годик и станет ясно, что у него нет аллергии, она скажет семье о своем желании завести питомца.

— Знаете, Нинель Владимировна, — решила она не ходить вокруг да около, — мы ездили на дачу в выходные, и обратно нас на своей машине вез не кто иной, как ваш интересант Мельников.

Рука учительницы дрогнула, и она поставила чашку на стол.

— Берите конфеты, — сказала она сухо.

— Спасибо. Знаете, он произвел на меня хорошее впечатление. В меру солдафон, конечно, не без этого, а жена так вполне интеллигентная женщина.

— Да? — Нинель Владимировна прерывисто вздохнула. — Что ж, не стану спорить, но у меня теперь вся жизнь летит в тартарары из-за этого товарища с чистыми руками.

Ирина смешалась:

— Простите, пожалуйста! Просто вы спрашивали о нем, и я подумала, что это для вас важно.

— Да, да, конечно, Ирина Андреевна, это вы меня простите за резкость. Из-за него все летит к чертям, и я не знаю, как это остановить…

Она поморщилась, а Ирина вдруг сделала то, что было ей совсем не свойственно: погладила учительницу по плечу и сказала:

— Расскажите, в чем дело, — может быть, я смогу вам чем-то помочь?

Нинель Владимировна украдкой смахнула одинокую слезу, навернувшуюся то ли от волнения, то ли от горячего чая, и рассказала Ирине одну из тех историй, которая заставляет человека поверить если не в судьбу, то в высшую справедливость.

Сын Дима, до двадцати пяти лет увлеченный только наукой, наконец влюбился по-настоящему и захотел жениться. На беду, девочка оказалась дочкой полковника КГБ Мельникова, а Нинель Владимировна с мамой в принципе не жаловали псов режима. Они пытались отговорить сына и внука от неподходящей партии, но Дима был тверд, и мать в конце концов сдалась. Родителям девушки тоже не улыбалась перспектива породниться с бывшими врагами народа, они сопротивлялись до последнего, но в итоге тоже уступили. Скрепя сердце стороны дали согласие на этот ужасный брак между девушкой из славной трудовой династии сотрудников госбезопасности и внуком террориста.

Отец Нинели Владимировны был расстрелян по делу Ленинградского центра, как организатор убийства Кирова. Приговор суда был вынесен в шесть утра двадцать девятого декабря и через час приведен в исполнение, а на следующий же день новоиспеченной вдове вручили уведомление о высылке из Ленинграда. Нинели Владимировне исполнилось тогда три месяца, и выжила она только потому, что у матери чудом не пропало молоко от горя.

Они перебрались в Казахстан, в поселок Коунрад, где мама Нинели Владимировны, студентка мединститута, недоучившаяся всего год, стала работать рентгенлаборантом, по сути выполняя обязанности рентгенолога.

Когда началась война, мать пошла служить на санитарном поезде, а Нинель отправили в детский дом.

Фаина Борисовна вернулась целой и невредимой, забрала дочь, и несколько лет маленькая семья жила относительно спокойно. Когда началась оттепель, Фаина Борисовна сразу подала заявление на реабилитацию покойного мужа, но то ли оно где-то затерялось в общем потоке, то ли видные юристы побоялись касаться такой скользкой темы, как убийство Кирова, но вдова не получила никакого ответа относительно дела мужа, зато ей самой разрешили вместе с дочерью вернуться в Ленинград и даже дали неплохую комнату в коммуналке, где они проживают до сих пор. Может быть, сыграло роль славное боевое прошлое Фаины Борисовны, может быть, таким образом извинялись за то, что не готовы реабилитировать ее мужа, бог знает. Главное, дали в Ленинграде жилье и постоянную прописку.

На работу, правда, ближайшую родню врага народа брали не очень охотно. Опытнейший рентгенлаборант Ямпольская, умеющая читать снимки не хуже любого врача, сумела устроиться только в туберкулезную больницу, где из-за нехватки кадров на огрехи биографии смотрели сквозь пальцы.

Саму Нинель Владимировну приняли в академию художеств только по личному ходатайству профессора, пришедшего от ее рисунков в полный восторг. Если бы не его горячая поддержка, то путь в высшее учебное заведение был бы ей с такой анкетой перекрыт, несмотря на либеральные времена.

Больше всего ей хотелось быть иллюстратором детских книг, и дело спорилось. Еще студенткой она начала сотрудничать с «Лениздатом», и многие авторы хотели, чтобы их книги оформляла именно молодая художница Ямпольская. Работа доставляла огромное удовольствие, прилично оплачивалась, так что маленькая семья стала подумывать о кооперативной квартире, но главным достоинством был свободный график, что бесценно для матери-одиночки. Дима часто и много болел, поэтому для работы удавалось выкроить не больше двух-трех часов в день, но на жизнь все равно хватало, и даже с избытком. Книги с иллюстрациями Нинели многократно переиздавались, в том числе и за рубежом. Это и погубило молодую мать. После очередной углубленной проверки выяснилось, что отец ее — убийца Кирова, и произведения художницы с такой сомнительной родней лучше за границу не посылать. Чисто на всякий случай. Как бы чего не вышло.

Пугливое, как лань, руководство издательства отказалось от сотрудничества с дочерью врага народа. Едва удалось устроиться в школу учительницей рисования и черчения, а там потихоньку, когда Димочка вырос и перестал болеть, доросла до завуча по внеклассной работе.

— Мой старший сын вырос на ваших книгах, — сказала Ирина, — и Володя уже интересуется.

— Спасибо, — улыбнулась Нинель Владимировна, — может, даст бог, хотя бы сейчас отца реабилитируют, и я снова смогу работать с издательством. Я ведь еще не очень старая.

— Конечно нет, я бы вам никогда не дала больше сорока, — вежливо заметила Ирина, — а сейчас реабилитация идет очень активно, и я уверена, что для вашего отца справедливость наконец восторжествует. Ваш отец, он же…

— Ну что вы, Ирина Андреевна! — учительница поняла ее с полуслова. — Он был ведущий инженер на Красном Путиловце, который сейчас Кировский завод, и ко всяким политическим играм имел очень мало отношения.

Отец Нинели Владимировны был ровесником века, и биография его была достаточно типичной для молодых людей того времени. Он происходил из семьи учителей, до революции окончил гимназию, всерьез политикой не занимался, но сочувствовал большевикам, поэтому, когда началась Гражданская война, без колебаний пошел в Красную армию. Ему прочили успешную военную карьеру, но душа к ней не лежала. После войны он демобилизовался и поступил в Технологический институт. Выучился на инженера, пошел работать на Красный Путиловец, где довольно быстро выдвинулся благодаря своим профессиональным качествам и принципиальности.

Однажды у него вышел конфликт с самим Кировым по какому-то производственному вопросу. Киров настаивал на сокращении сроков, Ямпольский доказывал, что это никак невозможно, и доказал. Сергей Миронович признал свое поражение и потом иногда вызывал строптивого инженера для консультации, если требовалось решить сложный технологический вопрос.

В тридцать третьем году инженер Ямпольский женился на молодой студентке медицинского института и, не исключено, что при участии Кирова, получил отличную трехкомнатную квартиру.

Радости молодой семьи не было предела. Если бы они только знали, какую страшную беду принесет этот подарок, они бы немедля уехали из города. Если бы только знали…

Ямпольский вступил в партию большевиков, будучи на фронте. Он разделял коммунистические принципы и идеи, но не делал служение им смыслом жизни, справедливо считая, что лучшим его личным вкладом в победу коммунизма будет честный и самоотверженный труд на своем рабочем месте. Когда-то он примыкал к зиновьевцам, но скорее не по зову сердца, а потому, что в цеху большинство членов партии на тот момент были зиновьевцами, а вникать в альтернативные программы инженеру Ямпольскому просто было лень. Когда оппозицию триумфально разгромили, он, поглощенный работой, этого даже не заметил, просто совсем отошел от общественной жизни. Его не исключали из партии даже временно, как многих других зиновьевцев.

Он никогда не попал бы в поле зрения следователей, получивших указание от товарища Сталина искать убийц Кирова среди зиновьевцев, но, увы, был лично знаком с исполнителем убийства Николаевым. В юности Ямпольский жил с ним в одном дворе, иногда помогал болезненному ребенку спуститься по лестнице, приносил из библиотеки книги, которые Николаев очень любил. Они не дружили в детстве и, повзрослев, не сблизились, но иногда встречались, Николаев периодически просил устроить его на службу, потому что не мог долго удержаться на одном месте, Ямпольский уклонялся от этой обязанности, понимая, что ему нигде не скажут спасибо за такого никчемного и склочного работника, но иногда помогал безработному товарищу деньгами.

Сначала следователи НКВД пришли к Ямпольскому как к свидетелю. Им надо было получить сведения о личности преступника, обычная рутинная работа. А там совпало: с одной стороны, поступило указание от Сталина выявить зиновьевское гнездо, а с другой — следователю очень понравилась уютная квартирка Ямпольского. Следователя Мельникова как раз переводили служить из Москвы в Ленинград, так он бы с удовольствием занял такое приятное и удобное жилье.

Не пришлось даже слишком глубоко копать, чтобы понять, что кандидатура Владимира Ямпольского идеально подходит на роль члена террористической ячейки. Он имел тесные отношения с исполнителем, в том числе денежные, в свое время принадлежал к зиновьевской оппозиции и даже публично не покаялся, не отрекся от своих убеждений. И самое главное, спорил с самим Кировым, значит, затаил на него злобу. А то, что спор состоялся много лет назад и после него с Сергеем Мироновичем сложились прекрасные деловые отношения, — это уже никого не интересовало.

Ямпольского арестовали, судили вместе с другими членами так называемого «Ленинградского центра», жену с дочкой выслали, а следователь с удовлетворением въехал в его разоренное гнездо.

Фамилия следователя была Мельников, и оказалось, что именно на его внучке хочет жениться сын Нинели Владимировны.

И получилось так, что Фаину Борисовну пригласили знакомиться с родителями в ее собственную квартиру.

— Естественно, мама не переступила этого порога, — сказала Нинель Владимировна, — сам Мельников уже умер, но это не имеет значения. Мы пригласили его сына к себе и объяснили, что этот брак не может состояться ни при каких обстоятельствах. Я не желаю обнимать своего внука и знать при этом, что это внук убийцы моего отца.

— Да, ситуация ужасная, — кивнула Ирина, которой наконец стало ясно, отчего полковник так взъелся на «Детей Арбата», — а что сказал вам на это Мельников?

Нинель Владимировна усмехнулась:

— Что… Что обычно говорят в таких случаях. Что он будет только счастлив, если наш ублюдок исчезнет с горизонта его прекрасной семьи и больше никогда не появится.

— Фу, как грубо. Вот уж не думала, что он способен на такие речи.

— Ну по сути-то правда. Дима действительно рожден вне брака. Потом он заявил, что его отец был честный человек, исполнял свой долг, изобличая врагов советской власти, а мой отец сам виноват. Если не хотел, чтобы его расстреляли, а жену выслали, не надо было якшаться с террористами. Получил по заслугам, а нам нечего сейчас в позу вставать.

— Что ж, понятно, почему он так говорит.

— Конечно, и я его не виню. Поверьте, я знаю, как важно жить, гордясь своим отцом. Своим-то я могла гордиться только украдкой, только дома…

Нинель Владимировна достала из-за обшлага рукава маленький платочек и быстро промокнула глаза:

— Простите, Ирина Андреевна, что я на вас все это вывалила… Но так хотелось с кем-то поделиться.

— Спасибо за доверие. Если бы я еще чем-то могла помочь…

— Вы уже помогли, что выслушали.

— А что ваш сын?

— Самое страшное, что я не знаю, что он и как быть с ним дальше. Так все внезапно развивалось… Мы знать не знали про эту девочку, и вдруг сразу он ее представил как будущую жену. Кто она, что она, как сильно он влюблен, мы понятия об этом не имели.

— А если просто спросить?

— Я спросила, а Димочка сказал, что Зоя его половинка, и если им нельзя быть вместе, то он ни на ком другом не женится, потому что не видит смысла жить с чужим человеком.

— В таком случае, может быть, пусть живут? Можно же просто не общаться семьями.

— Да? Как вы себе это представляете? Девочка родит, как мы пойдем забирать ребенка из роддома? Кто будет встречать с цветами, а кто наблюдать из-за угла? Жребий кинем? Дни рождения как? Четные с одной бабушкой, нечетные с другой? Я молчу уже о том, что мы с мамой будем знать, что в этом ребенке кровь нашего сына смешалась с кровью убийцы моего отца и ее мужа, с кровью человека, разрушившего всю нашу жизнь и благоденствовавшего на наших костях. Простите, что я так пафосно выражаюсь…

— Нет, нет, что вы, все правильно.

Ирина нахмурилась, пытаясь примерить ситуацию на себя, но у нее ничего не вышло. Потом, жизнь научила, что ты вообще никогда не знаешь заранее, что будешь чувствовать в экстремальной ситуации. В теории прощать надо, а прощать грехи отцов детям прямо-таки необходимо. Но жизнь куда сложнее теории, и, наверное, сделав над собой усилие, можно признать, что сын твоего обидчика, а тем более его внучка ни в чем перед тобой не виноваты, но как забыть, что отец и дед катком проехался по твоей судьбе, лишил тебя мужа, а твою дочь — отца, любимого дела, жилья и доброго имени. Вы чуть не погибли в ссылке, а сам убийца и его потомство тем временем горя не знали, жили в вашей квартире, пользовались вашими вещами…

— Я знаю, что девочка эта, наверное, хорошая, — сказала Нинель Владимировна тихо, — точно хорошая, раз Димочка так в нее влюбился, он у меня мальчик чуткий и прекрасно разбирается в людях. Только я ненавижу ее и ничего не могу с собой поделать, а самое смешное, больше всего ненавижу знаете за что?

Ирина молча покачала головой.

— За то, что она зашла в институт как по ковровой дорожке, а моему Димочке пришлось четыре года лбом стену пробивать. В Афганистане кровью зарабатывать свое право на высшее образование, хотя он умнее этой дурочки раз в сто! Я два года не жила, Ирина Андреевна, пока сын был в армии. Два года мы с мамой боялись подойти к почтовому ящику, всем знакомым наказали, чтобы ни в коем случае не присылали нам никаких посылок, потому что знали, что если увидим почтовое извещение, то сразу умрем. Понимаете? Мой сын должен был жизнь отдать за высшее образование, а девке хватило сказать «хочу», и все готово, и только благодаря тому, что дед ее был подлая мразь, уничтожал людей по нелепым обвинениям и сына к этому делу пристроил. А теперь мы должны с ними породниться, да еще и не на равных, а в качестве бедных родственников! Если бы они хоть покаялись, прощения, что ли, попросили… — Нинель Владимировна поморщилась и махнула рукой, будто сама себя перебила: — Да знаю, что родители девочки лично ни в чем перед нами не виноваты, а все же не могу.

— Нинель Владимировна, вы во всем правы, только, боюсь, дети так просто не откажутся от своих чувств. Они молодые, им важны только они сами и что происходит между ними, в категориях семьи они пока не мыслят.

— Ох, не знаю, Ирина Андреевна, право, не знаю! Я так мечтала, что Димочка женится на хорошей домовитой девочке, пусть даже на медсестре. Я бы им помогла с кооперативом, — Нинель Владимировна улыбнулась, — вы не смотрите на меня, в глубине души я женщина не бедная, ибо мне еще капают иногда кое-какие денежки за переиздания. Так надеялась, что у сына будет большая семья и мне где-нибудь в уголочке найдется место. А видите, как получается.

Ирина вздохнула. Наверное, Нинель Владимировна права, что запрещает своему Димочке жениться. Дружная семья, в самом сердце которой тлеет неразрешимый конфликт, — это невозможная ситуация. Это как застарелый гнойник, который до поры до времени себя не проявляет, но рано или поздно прорывается, и человек умирает от заражения крови.

Даже если люди окажутся сильнее обстоятельств и простят друг друга ради счастья детей, все равно. Жизнь не бывает безоблачной, ссоры неизбежны между самыми любящими людьми, и тогда старый скелет будет вываливаться из шкафа и греметь костями. Например, захотят выбрать имя новорожденному, и если не сойдутся во мнении, то в ход пойдут такие аргументы, как «ваш отец подвел моего под расстрел, так что сидите и молчите в тряпочку», а в ответ прилетит «врагам народа слова не давали».

Не говоря уже о том, что Димочка и дочка Мельниковых явно росли в разных условиях, получили противоположное воспитание. Нравственный стержень один, а оболочки разные. Хотя если вспомнить чету Черновых… Абсолютно разное мировоззрение было у людей, а прожили жизнь в мире и согласии. Наверное, это не мешает, если муж с женой любят и уважают друг друга.

Только это работает в мире абстракций, на уровне люблю — не люблю советскую власть, верю — не верю в коммунизм. На личном уровне куда как тяжелее.

Сложное уравнение, со многими неизвестными и многими переменными, и кажется, что для его решения легче всего сократить любовь.

В юности влюбленность быстротечна, раны от нее затягиваются быстро, не оставляя следов. Димочка будет еще по-настоящему счастлив, и дочка Мельниковых найдет подходящего человека в своем кругу. Они оба проживут врозь хорошую, достойную жизнь, и, вспоминая свое первое чувство, оба вздохнут с облегчением, что сохранили его в чистоте, не запятнав бытовыми дрязгами и разводом.

— Мне кажется, — сказала Ирина осторожно, — сейчас надо просто подождать. Пережить остроту момента.

Нинель Владимировна кивнула:

— Ничего другого все равно не остается.

Выйдя из школы, Ирина заметила, что совсем стемнело, и наддала скорости.

Она почти бежала, но ближе к дому замедлила шаг и как-то даже сгорбилась. Сработал застарелый рефлекс — раз мама дома, жди головомойки.

Войдя в квартиру, она сразу набрала в легкие побольше воздуха для оправданий, решив свалить всю вину на папу Рабина, неизвестную пергидрольную мамашу и контурные карты, но, к ее изумлению, мама, выглянув в коридор с Женей на руках, сказала только: «А, Ира, ты уже пришла!» — и спокойно вернулась к своим занятиям.

«Интересно, — подумала Ирина, надевая тапочки, — а где «где ты шлялась?», где «мать тут уродуется, а тебе и горя мало!» — даже как-то странно, будто в чужой дом зашла».

— Извини, пожалуйста, мама, я немного задержалась с Нинелью Владимировной, — призналась она.

— А, все нормально! Мы прекрасно проводим время за шахматами, — мама засмеялась. — Женя — мой внук, уже тянет ручки к доске, а вот твой сын Владимир непонятно откуда только взялся. Какой-то потомок Чингисхана.

Потомок Чингисхана с топотом вырвался из комнаты и с размаху обнял Ирину за коленки. Она подхватила его на руки.

— Да, Владимир, из вас выйдет максимум футболист. В крайнем случае космонавт.

— Космонавт, — сказал Володя убежденно.

Мама пыталась приохотить его к шахматам. Для настоящей игры Володя был еще очень мал, но она надеялась привлечь его красивыми фигурками, чтобы он цепким младенческим умом запомнил, как они расположены на доске и как ходят. Но Володя твердо знал, что вся эта красота выстраивается перед ним с одной только целью — чтобы он немедленно ее разгромил.

— Мы с детьми уже поели, — сказала мама, ставя Женю в манежик, — а тебе я сейчас разогрею, пока ты переодеваешься.

Ирина вдруг с удивлением почувствовала, как на глаза наворачиваются едкие, скупые, но почему-то приятные слезы, и быстро смахнула их, пока мама ничего не заметила.

Она знала, что сплетничать нехорошо, но почему-то так растрогалась от маминой заботы, что за ужином рассказала ей о неприятностях Нинели Владимировны.

— Да, не позавидуешь бедной женщине, — вздохнула мама, — если бы хоть этот наш дорогой сосед понимал, чем в свое время занимался его папаша, могли бы договориться, но нет.

— Вообще, если подумать, так странно… Одно и то же событие, а выглядит совершенно по-разному с разных точек зрения. Пламенный чекист с риском для жизни разоблачил террориста и врага, и кровавый упырь энкавэдэшник подвел под расстрел невиновного человека, чтобы завладеть его квартирой. Где тут правда? Как ее найти?

Мама нахмурилась:

— Беда в том, Ирочка, что ни та ни другая сторона не хотят правды, понимая, что правда их убьет. Они готовы держаться за любой миф, лишь бы верить, что их отцы были достойными людьми.

— Их можно понять.

— Можно, — кивнула мама, — но надо выдержать удар правды, чтобы могли жить дети.