Погода стояла такая летняя и ласковая, что Ирина решилась ехать с детьми на дачу, хоть и сознавала все риски этого предприятия. Кирилл отбыл в командировку в Тихвин, где ему предстояло выполнить особо сложную ковку для реставрирующегося храма. Без мужа, зато с двумя малышами, один из которых уже твердо стоит на ногах и полон решимости познать мир, дорога предстоит непростая, но так жаль пропускать последние погожие деньки!

Они с мамой договорились выехать в пятницу днем, таким образом Егор должен был впервые в жизни переночевать один в квартире, сходить в школу и также впервые в жизни приехать на дачу сам, один в электричке, как взрослый. В кулуарах рассматривался вариант, что его подхватит Гортензия Андреевна, но в первые выходные сентября первая учительница себе не принадлежит. Она сказала, что поедет только в случае крайней необходимости. После небольшого совещания решили, что необходимости такой, пожалуй, нет. Егор — ответственный парень, не оставит дома включенный газ, воду и двадцать восемь утюгов, и вообще ему пора проявлять свою знаменитую ответственность не только в лабораторных, но и в полевых условиях. После того как решение было принято и оглашено, Ирина перенесла свой обычный припадок самобичевания, сто раз обозвав себя матерью-ехидной и матерью-кукушкой в одном лице, но заметила, как гордится сын оказанным ему доверием, как предвкушает рискованное приключение, и стало полегче.

Перед отъездом она украдкой сунула Егору под подушку его любимую шоколадку с орешками. Все равно будет полночи читать в кровати, и если вдруг испугается один в квартире, то мамкина конфетка его слегка приободрит.

За неделю с небольшим, что они не были на даче, ничего не изменилось, и в то же время изменилось все. Так же радостно светило солнце с чистого неба, и лужи на дороге сверкали в его лучах совсем по-летнему. Так же зеленел лес, такая же пышная стояла трава, в которой тут и там виднелись еще цветы, прыгали по обочине трясогузки, и на старых яблонях, растущих возле билетной кассы, среди темной изумрудной листвы мерцали упругие наливные плоды.

Все казалось еще летним, но лучи солнца больше не грели, а рассыпались холодным хрусталем, уже летели в лицо легкие невидимые нити паутины, и кое-где лежали сухие листочки, как почтовые марки на открытках от приближающейся осени.

Лето было еще здесь, еще рядом, но уже не с ними, как родной человек за окном готового к отправлению поезда. Остается только махать ему вслед и ждать, когда вернется.

Маленькие колеса сидячей коляски увязали, спотыкались на неровной проселочной дороге, поэтому пришлось нести Женю на руках, что ему не очень нравилось. Володя, сойдя с электрички, первым делом раздобыл где-то мощную палку, которая представлялась ему, вероятно, мечом-кладенцом редкой силы, и теперь норовил умчаться с нею в поля и разить врагов направо и налево. Встречный план чинно идти с бабушкой за ручку категорически его не устраивал.

В общем, пройдя от станции метров пятьсот, Ирина с мамой прониклись самым горячим сочувствием к цыганам и другим кочевым народам, и поняли, что несколько переоценили свои силы.

Они очень надеялись, что дальше дорога окажется поровнее и Женю можно будет посадить в колясочку, но ожидания не оправдались, и Ирина с мамой уже переглянулись, каждая рассчитывая, что другая первая предложит вернуться на станцию и сесть в обратную электричку, как вдруг ехавшая мимо «Волга», коротко гуднув, остановилась рядом с ними.

— Добрый день, — сказал Мельников, приоткрыв дверцу, — вас подвезти?

— Ой, что вы, неудобно, — воскликнула мама. Видно, это вырвалось у нее автоматически.

Ирина тоже хотела поотнекиваться, как привыкла, но с недавних пор ей стало казаться, что, когда предлагают помощь, лучше соглашаться сразу. Человек и так тратит время и силы, чтобы тебе помочь, не надо его еще заставлять тебя уговаривать.

Впрочем, ее ответа никто не ждал, а на мамины слова внимания не обратил. Со стороны пассажира сразу вышла худенькая жена Мельникова и принялась распоряжаться. Ловко сложив коляску, она положила ее в багажник, маму с Володей на руках усадила вперед, потому что знает, как малыши любят кататься на переднем сиденье, а сама устроилась рядом с Ириной и Женей. Она сразу расположила Ирину к себе тем, что не стала тискать и обнимать детей без спроса, не стала угощать их конфетками и не предложила Володе забрать его у мамы насовсем.

Из-за раскисшей дороги ехали не торопясь и успели завязать светскую беседу.

Ирина, чувствуя себя необычайно коварной и изворотливой шпионкой, еще раз рассыпалась в благодарностях за спасение дома всеобщей бабушки, причем Мельников далеко не сразу вспомнил, что она имеет в виду.

— Мы ведь вас толком так и не поблагодарили, — вздохнула Ирина.

Мельников отмахнулся, а жена со смехом сказала, что раз так ставится вопрос, то рецепта клубничного варенья Гортензии Андреевны, слава о котором гремит далеко за пределами дачного поселка, будет вполне достаточно.

Мама со вздохом сообщила, что автор шедевра сегодня, увы, не приедет, зато перед ними верный последователь, которому известны точные пропорции и все секреты технологии.

Как так получилось, не совсем понятно, но из машины они вышли лучшими друзьями Мельниковых.

На даче нравы проще, чем в городе, но все же такая бурная приветливость со стороны сдержанного и необщительного полковника КГБ насторожила Ирину. Точнее не так, она заставила себя насторожиться, потому что от полковника КГБ в принципе обязательно ждать подвоха. Ради того, чтобы помочь Нинели Владимировне, Ирина готова была сблизиться с этой парочкой, но не покидало ощущение, что Мельниковы ведут какую-то свою контригру.

«Нет, это я семнадцать мгновений пересмотрела. — Она весело тряхнула головой, выкидывая из нее параноидальные мысли. — И «Огонька» перечитала. Дошла уже до ручки, что мне в обычной человеческой вежливости мерещится оперативная разработка».

Вечером дети, взбудораженные сменой обстановки и опьяненные свежим воздухом, угомонились очень рано, и мама отправила Ирину к Мельниковым с заветным рецептом, банкой готового варенья в качестве эталона и букетом гладиолусов.

Ирине это паломничество показалось слегка излишним, но мама буквально вытолкнула ее на улицу.

Немного непривычно было идти по знакомым улочкам одной, без детей, и в темноте. Будто попала на другую планету. Вокруг стояла непривычная тишина, темные пустые дома проступали в темноте загадочными тенями, а редкие фонари едва освещали путь. Шиповник вдоль дороги серебрился в тусклом электрическом свете и исчезал в темноте.

Ирина посмотрела вверх, в усыпанное звездами небо, и глубоко вдохнула, будто сделала глоток вечности.

Подумала, как было бы хорошо, если бы Кирилл сейчас так же смотрел в небо и думал о ней. Почти наяву представила его стоящим возле окна в маленькой поселковой гостинице и засмеялась. Сейчас муж наверняка отмечает начало работ с местным начальством и о жене даже не вспоминает. Ну и хорошо, небольшая порция свободы никому еще не повредила.

С непривычки Ирина чуть не заблудилась на темных улицах дачного поселка, но издалека увидела свет на веранде, пошла на него и не ошиблась.

Мельниковы сидели за бутылкой вина, представляя трогательную картину: чета средних лет возле уютного света настольной лампы, а вокруг тьма и неизвестность.

Хозяева радушно позвали ее к столу, Ирина отговорилась, что еще кормит, поэтому вина не пьет, но Мельникова все равно усадила ее за стол и налила стакан сока из пестрого, явно импортного бумажного пакета. В таких пакетах, только голубого цвета, недавно стало продаваться молоко.

— Сварить вам сарделечку? — спросила Мельникова, внося на веранду синюю с золотом вазу, тот типичный образец канцелярского барокко, что обычно дарят на юбилеи начальникам и родственникам, которых не любят. Как ни странно, пышные мамины гладиолусы смотрелись в этой вазе довольно органично.

Ирина попросила хозяев не беспокоиться, ибо дети остались одни с бабушкой, и ей придется бежать домой быстрее, чем сварится сарделька. Мельниковы настаивать не стали, чем еще больше расположили ее к себе.

Хозяева сдвинули бокалы, и Ирина чокнулась с ними своим соком.

— За продолжение приятного знакомства, — улыбнулся Мельников, встопорщив усы.

Ирина вслух сказала, что тоже очень рада, а про себя подумала, что если бы не знала, что Мельников кагэбэшник, то слова ее были бы сущей правдой.

Мельников спросил, надолго ли они приехали, и если тоже собираются в город в воскресенье вечером, то он с удовольствием возьмет их на борт.

Ирина стала отнекиваться, мол, неудобно, но супруги решительно пресекли эти возражения. Сказали, что с маленькими детьми нечего делать в электричке, в тесноте да не в обиде, взаимовыручка прежде всего, и изрекли еще несколько подобающих случаю банальностей, после которых отказываться было бы уже глупо.

— Единственное, что может нам помешать, — это если меня вызовут на службу, — сказал хозяин серьезно, — тогда мне придется действовать быстро, и я не смогу ждать, пока вы соберетесь. Очень надеюсь, что в этот раз обойдется, но если нет, попрошу не сердиться, что я не сдержал обещания.

Ирина заверила, что не будет.

Супруги проводили ее почти до самого дома и ушли, наказав быть готовыми к шестнадцати часам воскресенья.

Приятная чета. Когда муж с женой любят друг друга, это всегда чувствуется, и в обществе таких людей всегда уютно и тепло. Ирина не жалела, что приняла их любезное приглашение. Чем-нибудь она сумеет их отблагодарить. Правда, теперь неудобно будет стучать на них Нинели Владимировне, но покамест она может сказать о Мельниковых только хорошее, а хвалебный донос — это вроде как и не донос.

Выходные пролетели незаметно, исключая томительные часы субботнего утра, пока не явился со станции Егор, гордый, но немного и смущенный. Естественно, он в электричке зачитался, в какой-то момент забыл, что едет сам, и чуть не пропустил свою станцию. К счастью, в том же вагоне ехала полузнакомая дачница, которая помнила, где выходит Егор, и растолкала его перед нужной станцией.

Ирина тоже страшно загордилась, что сын поделился с ней своей ошибкой. Сама она бы уж точно не призналась маме, что зазевалась и чуть не уехала черт знает куда. Ни за какие коврижки не призналась бы. А Егор спокойно рассказывает о своих приключениях и не боится, что его обзовут по-всякому и посадят под домашний арест. Получается, не такая уж она и плохая мать?

Прикинув, как уберечь Егора от подобной ошибки в дальнейшем, Ирина додумалась только до того, чтобы он возил с собой будильник, заведенный на пять минут до времени прибытия на станцию, а как быть в автобусе и трамвае, где нет точного расписания, она не знала. Разве что брать с собой только самые скучные книги.

Ближе к контрольному времени Ирина немного растерялась, как быть. Идти самой напоминать об обещании, как назойливая приживалка, или ждать сигнала от Мельниковых? И тот и тот варианты казались одинаково невежливыми, растерялась даже мама, обычно очень тонко чувствующая подобные нюансы и умеющая разрешить любую неловкую ситуацию с филигранным тактом.

Думали послать на разведку Егора, как наименее чувствительного к тонкостям этикета, но не пришлось. Ровно в шестнадцать ноль-ноль «Волга» Мельниковых подъехала к их участку.

К удивлению Ирины, за рулем сидела жена. Мельников, вышедший с пассажирского места, чтобы помочь загрузить вещи, расхвалил водительское мастерство супруги и, как вскоре выяснилось, не наврал. Мельникова действительно оказалась аккуратным и опытным шофером, настолько, что Ирина почти смирилась с тем, что Егору уступили переднее сиденье. Мельников мотивировал это тем, что парень должен привыкать к дороге. Чем больше будет ездить пассажиром спереди, тем быстрее и легче сам научится водить.

Ирина с мамой хотели возмутиться и водворить ребенка на безопасное место, но увидели восторженное лицо Егора, переглянулись и промолчали.

Володя на руках у мамы смотрел в одно окно, Женя у Ирины в другое, а бедный Мельников оказался зажат между двумя не самыми стройными в мире женщинами. «Вот уж правда, не хочешь себе зла, не делай другим добра», — с сочувствием думала Ирина и пыталась как можно меньше прижиматься бедром к ноге полковника, которая, кажется, сделана была из железа или камня.

Егор наслаждался ролью штурмана и каждую секунду сверялся с атласом автомобильных дорог, который ему вручил Мельников.

Сердце Ирины затопила такая острая благодарность, что она едва не расплакалась.

Как же сделать что-то хорошее этим замечательным людям? Чем может скромная судья в декрете порадовать семью полковника КГБ? Если они не хотят красивые кованые ворота по сходной цене, то задачка, прямо скажем, со звездочкой.

Как только машина выехала на ровную дорогу, Женя сразу уснул у нее на руках, а Володя не сдавался. Он громко комментировал виды за окном, периодически подпевая себе, а если видел лошадь или корову, то, как добрый ребенок, должен был со всеми разделить эту радость. Мама пыталась его утихомирить, но тщетно, и Ирине впервые в жизни стало стыдно, что у нее такой невоспитанный сын.

Впрочем, Мельниковы спокойно отнеслись к буйному пассажиру.

В ответ на извинения Ирины муж сказал, что из энергичных детей вырастают самостоятельные и решительные люди, а жена с водительского места прокричала, что по сравнению с их дочкой в этом возрасте Володя просто тихоня и пай-мальчик.

После этих слов супруги синхронно вздохнули и замолчали. Ирина вдруг почувствовала от них такую волну грусти, что испугалась, все ли сейчас в порядке с этой дочкой.

— Ах, Ира, — вдруг сказал Мельников, — не сердитесь на вашего сына. Дети так быстро растут…

— Что да, то да, — вздохнула мама, — до сих пор не могу понять, как это произошло, что девочка, которой я еще вчера бантики завязывала, сегодня уже судья городского суда и у нее своих трое. Вот только что, кажется, из роддома принесла, села чаю попить, и раз! Снова пора в роддом, но уже за внуками. Как так вышло, ума не приложу…

— В молодости кажется, что время бесконечно, а когда понимаешь, что это не так, уже поздно, — Мельников грустно улыбнулся, — оно уже прошло. Ребенок уже вырос.

Ирина хотела было вместе со всеми загрустить о неумолимом ходе бытия, но тут Володя, раздосадованный тем, что взрослые отвлеклись от него, вдруг испустил сложный победный клич и выхватил из кармана на спинке переднего сиденья толстый журнал.

— Володя!!! — вскрикнули мама с Ириной в унисон.

— Ничего, пожалуйста, — сказал Мельников, — пусть порвет эту гадость, я буду только рад.

Мама наконец вынула журнал из рук Володи.

— Гадость, — заявил он с чувством глубочайшего удовлетворения, — гадость, фу!

И захохотал, то ли оттого, что узнал новое прекрасное слово, то ли просто от радости.

Мельников тоже засмеялся и небрежно сунул журнал обратно в кармашек.

— Видите, товарищи, устами младенца глаголет истина. А если серьезно, я решительно не понимаю, как можно было печатать этот жуткий пасквиль! Гласность гласностью, но совесть тоже надо иметь.

По серой обложке с винного цвета буквами наискосок Ирина опознала «Дружбу народов», и хоть не разглядела номер журнала, но сразу поняла, о каком произведении идет речь. Гадость, ага, сейчас, конечно! За этой гадостью они с мамой охотились все лето! При каждом удобном случае Ирина бегала на станцию в киоск «Союзпечати», робко надеясь, что заветный журнал с «Детьми Арбата» поступит в свободную продажу и дачники не разберут его до ее прихода. Надежды эти ни разу не оправдались. Журнал по своим тайным библиотечным каналам доставала мама, привозила на дачу в выходные и давала читать буквально из своих рук. Они с Гортензией Андреевной бдели над бедной Ириной, как два коршуна, чтобы она ненароком не испортила чужой журнал, который ждут читать еще человек двадцать. В полевых условиях приходилось глотать роман огромными кусками, и Ирина даже думала, не подождать ли, пока ажиотаж спадет, и позже прочесть книгу всю целиком, спокойно, не спеша, как и подобает читать большие романы. Да, так, безусловно, было бы правильно, но жажда узнать судьбу героев оказывалась сильнее здравого смысла.

А тут, пожалуйста, заветный журнал валяется в машине так, будто не содержит ничего интереснее повести о социалистическом соревновании двух передовых колхозов.

— Отчего же это гадость? — спросила мама тихо, но твердо. — На мой взгляд, хорошо написано.

— От этого гадость вдвойне, — отрезал Мельников, — очень красочно и убедительно показана судьба злосчастного юноши, пламенного комсомольца, которого, бедняжку, посадили за стишки. Между тем у нас за стишки никого не сажали! Сажали врагов и мразь!

Ирина с мамой переглянулись. Как-то невежливо убеждать человека, что он неправ, именно в тот момент, когда он оказывает тебе благодеяние.

— Или вы не согласны? — спросил Мельников напористо.

Подавив порыв сказать, что сажать надо не врагов и мразь, а преступников, Ирина молча пожала плечами, а мама дипломатично заметила, что ей трудно судить, потому что их семью репрессии никак не коснулись.

— Вот именно! И никого не коснулись из нормальных советских людей! — бросила Мельникова с водительского места.

— Совершенно верно. Ума не приложу, как вообще пропустили в печать этот злобный поклеп, не имеющий ничего общего с исторической правдой! Человек построил сюжет даже не на спорной версии, а на глупой частушке, а народ и уши развесил. Вот уж действительно, дураку плюнь в глаза, все божья роса!

Ирина по сути была с Мельниковым, конечно, не согласна, но больше ее сейчас занимал вопрос, почему полковник вдруг так разозлился. Он явно был разгневан больше, чем того заслуживала книга, тем более что Ирина с мамой с ним не спорили.

— Вы имеете в виду «Огурчики да помидорчики»? — спросила она мягко.

— Да, именно. Нет, на полном серьезе писать, что Кирова убили по приказу Сталина, — это значит совершенно не знать того, о чем ты собираешься поведать миру в качестве истины в последней инстанции. Киров был одним из немногих задушевных друзей Сталина, а в политическом смысле не составлял ему ни малейшей конкуренции. Версия, что якобы Кировым хотели заменить Сталина, поэтому он его убрал, — это такой собачий бред, что неудобно даже обсуждать его всерьез, а тут извольте, гласность, и этот маразм печатают на страницах уважаемого журнала.

— Да, я слышала, что Кирова убил одиночка, сумасшедший, — улыбнулась мама.

Вероятно, она надеялась успокоить полковника, но достигла прямо противоположного результата. Ирина бедром почувствовала, как Мельников от злости чуть не подпрыгнул на сиденье.

«Володя, Володя, зачем только ты вытащил этот журнал! Так хорошо ехали…» — вздохнула она, глядя на сына, который, спровоцировав конфликт взрослых, совершенно спокойно растянулся теперь у мамы на руках с довольной улыбкой.

— Какой там одиночка, о чем вы, Мария Васильевна! — взвился Мельников. — Тоже версия от Никитки Хрущева, из оттепели этой дурацкой, когда хотели опорочить великую эпоху, но не смогли. Захлебнулась атака-то! Вот и пришлось прятать концы в воду, как будто вообще ничего не было. Сами подумайте, как мог псих-одиночка совершить такое преступление. Нет, действовал террористический центр, который все продумал и организовал! Николаев был просто исполнителем, и когда не удалось скрыться с места преступления, попытался закосить под дурачка, чтобы избежать ответственности, но не вышло.

Мама пожала плечами.

— Что ж, не буду с вами спорить.

— А и не надо. Послушайте, в Ленинграде было очень сильное оппозиционное зиновьевское ядро. Эти мерзавцы хотели реставрации капитализма и открыто противопоставляли себя партии, устраивали демарши и бойкоты. Терпеть такое положение было, конечно, невозможно, и ЦК отправил Кирова в Ленинград, чтобы решить этот вопрос. Киров успешно разгромил оппозицию, вернул город в нормальное русло жизни, но бывшие оппозиционеры, естественно, не могли с этим смириться. В сущности, их истинной целью было не столько воплощение их идей в жизнь, сколько власть, которой они лишились благодаря Сергею Мироновичу. Смириться с этим зиновьевцы не захотели, они формально, напоказ раскаялись в своих ошибках. Большинство восстановилось в партии, якобы приняли генеральную линию, но, к своему неудовольствию, обнаружили, что прошлые ошибки хотя и прощены и забыты, но все же затрудняют им путь наверх. Когда эта клика поняла, что не сможет достичь снова тех высот, с которых ее сбросили, то она перешла к террористическим методам борьбы. Зиновьевцы планировали повсеместным вредительством и терактами расшатать обстановку в стране, посеять у трудящихся недоверие к руководству и в таких условиях совершить переворот, чтобы снова взять власть в свои руки.

«Ну что ж, если это бред, то, по крайней мере, внутренняя логика в нем присутствует». — Ирина сочла за лучшее неопределенно кивнуть.

— И совершенно естественно, что первым они решили убить товарища Кирова, как главного виновника их разгрома. Это была не только политическая провокация, но и акт личной мести, — заключил Мельников.

«И снова в логике ему не откажешь», — подумала Ирина, вновь кивая.

Вступать в дискуссию она не хотела, потому что, во-первых, мало знала по существу вопроса, но главное, ей совсем не улыбалось оказаться с мамой и двумя маленькими детьми на обочине дороги или проделать остаток пути в гробовом молчании.

Ибо для Мельникова эта тема явно выходила за рамки непринужденной светской болтовни до такой степени, что любое неосторожное высказывание могло спровоцировать взрыв.

На всякий случай Ирина, хоть знала, что мама чувствует такие вещи еще тоньше, чем она, поймала ее взгляд и тихонько покачала головой, мол, не вздумай спорить.

Мама кивнула, но, когда Мельников от нее отвернулся, состроила красноречивую гримаску, из которой можно было понять, что больше она в машину к этому психу, пожалуй, не сядет.

«Да, пожалуй, лучше в электричке, но при своем мнении», — мысленно согласилась Ирина.

— А теперь что ж, перестройка, гласность, — не успокаивался Мельников, — все перестраивают с ног на голову, и преступников, чья вина, между прочим, доказана судом, представляют какими-то невинными овечками, а честных работников органов вообще язык не поворачивается произносить кем!

— Но ведь были случаи… — робко заметила мама, поудобнее перехватывая задремавшего Володю.

— Вот именно, случаи! — перебил Мельников. — Отдельные случаи, без которых нигде не обходится, ни в одной стране мира, и это совершенно не повод выставлять органы какой-то кровавой машиной по фабрикации липовых дел и истреблению честных граждан!

— Дорогой, не сердись, — сказала Мельникова, — нормальные люди не поддаются на эту истерику разоблачений.

Мельников резко выдохнул:

— Больно смотреть, — сказал он неожиданно спокойным тоном, — больно смотреть, как сейчас ведрами льют помои на советскую власть, на все наши идеалы. Обмазывают дерьмом, чтобы народ от них отвернулся в отвращении. И что тогда у нас останется?

Никто ему не ответил, и на секунду в салоне воцарилась та самая гнетущая тишина, которую Ирина совершенно не выносила, но тут Мельникова спросила, какие книги они вообще любят читать, и остаток пути прошел в милой светской беседе.