— Спасти-то мы его спасли, — рассказывал на следующий день Зимарин, сидя у Черкасова в кабинете. — Да что толку? Безнадёжный он для использования, идейный. Молчит как рыба. Лицо у него сильно обгорело, а так живой… Говорить может, но не хочет. Если и были какие-то секретные бумаги, запрятанные в мотоцикле, так и сплыли… Всё начисто сгорело. Но сдаётся мне, что ехал он как связной навстречу с тем агентом, который… нашего Семакина приголубил. Имеется, правда, одна версия… Он, когда находился в бессознательном состоянии, в бреду мельком упомянул что-то про погреб. Мы с Ерёменко и подумали, а не про схрон ли он говорил? За время нахождения немцев на нашей земле до черта они могли здесь этих самых погребов понастроить. И оружием запастись. Может, прав был Семакин, когда в прошлый раз высказал подозрение, что тот милиционер скрылся в схроне? Тут ещё сапёры рассказывали, что, когда они в лес за брёвнами ходили… Срочно потребовалась им там парочка толстых брёвен… То будто бы видели в том районе какого-то военного, но не милиционера, кстати. Мелькнул он среди кустов и тоже скрылся быстро… А не этот ли он самый и есть обманный милиционер? Может, у него этого обмундирования, как у дурака махорки.
Зимарин машинально взял со стола Черкасова его пачку папирос «Казбек», закурил. Часто затягиваясь, поднялся с табурета, принялся нервно ходить до окна и обратно.
— Чего теперь радист будет делать, оставшись без связного и без информации, которую должен был передать в Центр? Доложит, что пропал их старший? И что дальше? То-то и оно. — Он подошёл к окну и раздражённо выбросил в форточку выкуренную буквально в несколько секунд папиросу. Резко обернувшись, спросил: — Что думаете по этому поводу, товарищ подполковник?
Черкасов сидел, грузно навалившись грудью на край стола, хмурыми глазами из-под насупленных лохматых бровей ловил каждое движение взволнованного до крайности капитана. Задумчиво пожевав губами, он проговорил, откинувшись на спинку стула:
— Эшелон с военной техникой с Урала прибывает через двое суток. Вы понимаете, о чём я говорю? Скорее всего, оставшиеся агенты «радист» и «милиционер» постараются собственными силами заминировать железнодорожный мост… Но может быть целью операции вовсе и не мост… Где находится взрывчатка, мы предполагаем, но точно её местонахождение не знаем… Думаю, нам следует попытаться найти схрон… Если мы задержим «милиционера», один «радист» с заданием справиться не сможет. Поэтому предлагаю заняться поиском схрона. Каковы ваши соображения по поводу розыскных мероприятий, Иван Петрович?
— Для этого мне потребуется две роты солдат. За день, думаю, мы досконально прочешем район, где был замечен агент, — довольно уверенно ответил капитан. — Самолично проведу инструктаж по розыску немецкого схрона.
— Разрешите, товарищ подполковник? — подал негромкий голос Ерёменко, который давно порывался что-то сказать, но прервать разговор старших по званию не решался.
Взглянув в его сторону, Черкасов молча кивнул породистой головой. Седые виски в лучах заглядывающего в окно солнца казались серебристыми.
— Надо сделать двухметровые щупы и ими перешерстить всю местность в том районе, — на едином дыхании выпали Ерёменко, торжествующе сверкнув глазами.
— Верно! — обрадованно воскликнул Зимарин и посмотрел на старшего лейтенанта признательным взглядом.
— Добро. — Подполковник в очередной раз утверждающе кивнул своей породистой головой. — Немедленно приступайте к осуществлению операции по розыску.
…Небольшое количество арматуры нашлось в Курске, где перед войной собирались возводить Дворец культуры. Уже через день арматуру доставили в Обоянь. Там из неё в срочном порядке было изготовлено триста щупов длиной в два метра. А ещё через час две роты солдат в количестве трёхсот двадцати четырёх человек приступили к розыску схрона.
Начать поиски решили с того места, где немецкий агент-парашютист был замечен в первый раз, когда ему удалось незаметно скрыться из виду Ерёменко и Семакина. Солдаты шли на расстоянии двух шагов друг от друга, вытянувшись длинной живой цепочкой, глубоко втыкая в землю тонкие стальные стержни.
Было обследовано около 90 000 квадратных метров площади леса, когда вдруг щуп у одного из солдат на глубине полуметра упёрся во что-то твёрдое. Это что-то твёрдое было размером три на четыре метра. Начали копать сапёрными лопатками и вскоре на небольшом участке обнаружили бревна наката. Вход в тайник обнаружили только тогда, когда сняли верхний слой полностью.
Он был устроен довольно умело: пень откидывался набок, и под ним открывалось небольшое отверстие, достаточное для того, чтобы через него мог пролезть взрослый человек. Воздух же поступал внутрь помещения через дупло, расположенное на высоте полутора метров. Сердцевина старой ольхи, источенная жуками, давно уже сгнила, и её ствол представлял собой полую трубу.
Мимо ольхи контрразведчики проходили не раз, когда разыскивали «милиционера», но у них и мысли не возникло, что эта приметная ольха как-то связана со схроном. А на пне Зимарин даже присаживался перекурить. Возможно, немецкие агенты и разговоры их подслушивали. Как только капитан на секунду представил столь позорную картину, то аж крякнул от досады. Он с недовольным видом покосился на Ерёменко и скрипнул зубами.
Судя по тому, что за всё время, которое здесь находились красноармейцы, ничего не произошло — никто в них не стрелял и не бросал гранат — в схроне людей не было. Ерёменко спустился по сосновой лесенке первый, подсвечивая себе фонариком. За ним с трудом протиснулся крепкого телосложения Зимарин. Заметив на сбитом из сосновых плашек столе фонарь «летучая мышь», он зажёг фитиль. В жёлтом неуверенном свете чадящего фитиля, колеблющийся огонёк которого говорил о том, что тяга здесь хорошая, контрразведчики разглядели стены, выложенные из стволов молоденьких сосенок. На одной из стен на гвозде вместе с немецким автоматом системы «Шмайссер» висела милицейская форма.
— Видел? — негромко спросил Зимарин. В замкнутом пространстве глубоко под землёй голос его прозвучал настолько глухо, как будто он простыл и не мог говорить в полную силу.
— Я тоже обратил внимание, — отозвался Ерёменко не менее сиплым голосом.
Мутные, чуть розоватые блики колыхались на неочищенных от коры стенах с выступившей от духоты клейкой смолой. Лежанки же были изготовлены из берёзовых плашек. Одна находилась около лаза, а две другие располагались в противоположной стороне друг над другом. Застелены они были старыми немецкими и советскими шинелями, телогрейками, валялись на них галифе и гимнастёрки, а ещё ворох какого-то тряпья. Места здесь было достаточно, чтобы могли спрятаться одновременно человек десять-пятнадцать.
— Хорошо устроились, — буркнул Ерёменко, когда нашёл в стене закрытую нишу, в которой, как в холодильнике, хранились жестяные банки с немецкой тушёнкой, сыром, консервированной колбасой, салом, упакованным в целлофановые пакеты размером 160 на 192 по сто граммов, предназначенные для десантников и диверсантов. — Как на курорте.
Шифровальных блокнотов, тетрадей с секретной информацией, чистых бланков и другой документации, как они и предполагали, обнаружить не удалось. Зато остроглазый Ерёменко заметил на полу вдавленный каблуком сапога клочок скомканной бумажки размером со спичечный коробок. Когда развернули грязную, истоптанную подошвами, очевидно, выроненную в спешке записку, они едва смогли разобрать нечёткий, полустёртый, всего в три слова короткий текст, написанный карандашом корявым почерком: «Встречаемся на холме» и три точки: одна и две вертикально.
— Ну, то, что радист предлагает встретиться, это понятно, — раздумчиво произнёс Зимарин в ответ на вопросительный взгляд Ерёменко. — Но что означают эти точки?
— Не знаю, что они означают, но нам следует поторопиться, — взволнованно ответил Ерёменко. — Холм — это, по всему видно, то самое место, где у них спрятана взрывчатка.
— Ну да, ну да, — покивал Зимарин, хмуря брови, стараясь прихватить зубами нижнюю губу, как это обычно делают подростки, когда сильно волнуются. И вдруг воскликнул: — Нутром чувствую, что они будут перевозить взрывчатку! Готовятся к подрыву моста! Быстро! Наверх!
Он с диковинным проворством выбрался на поверхность. Не успел следом за ним подняться Ерёменко, а Зимарин уже раздавал команды ротным, которые всё это время, пока они находились внутри схрона, с любопытством заглядывали туда и с нетерпением ждали их возращения.
— В срочном порядке сейчас грузимся на машины и едем на меловую гору, — говорил он, уверенно черкая карандашом по карте, разделяя местность вокруг холма по секторам. — По прибытии рассредоточиваемся, окружаем и по моему сигналу немедленно приступаем к операции по ликвидации немецких агентов-парашютистов.
Вепрь взвалил на плечо деревянный ящик со взрывчаткой и, слегка покачиваясь под его тяжестью, стараясь ставить ноги устойчивее на скользкой от росы поверхности мелового отрога, двинулся вверх по довольно крутому склону. Он поднимался медленно, сипло дыша, время от времени облизывая кончиком языка пересохшие губы.
Наверху, широко расставив ноги, стоял Козюля и с любопытством за ним наблюдал. С его бурого, обветренного лица не сходила улыбка. Она не была у него ни ехидная, ни сочувствующая, просто выглядела как будто приклеенная, ничего не значащая. Голенища его хромовых, блестевших от росы сапог утопали в мокрой траве.
За приземистой, широкоплечей фигурой Козюли стояла привязанная к кустам худая лошадь. Она тоже стояла, широко раскорячив костлявые, узловатые в коленях ноги, заметно покачивалась. По обе её стороны висели ящики, связанные между собой вожжами, перекинутыми через мосластый выпирающий хребет.
Хромую эту лошадь, принадлежавшую сельскому совету, Козюля угнал из Можаровки, чтобы на себе не таскать ящики до реки, по которой они с Вепрем собирались сплавлять к мосту взрывчатку. Возле тихого пологого берега рос высокий и густой камыш; он шуршал и качался на ветру, что позволяло немецким диверсантам незаметно подобраться к промежуточным опорам железнодорожного моста.
— Помогай, — просипел, поднявшись, Вепрь, подошёл к лошади. — Привязывай.
Он продолжал держать на плече ящик, пока Козюля привязывал его вожжами к другому ящику, расположенному на противоположном боку клячи. По-другому её и назвать-то было трудно: лошадь неустойчиво шаталась, и было видно, что она того и гляди упадёт под общим весом гружённой на неё взрывчатки.
— Торопись, — хриплым голосом понуждал Вепрь. — Чёрт бы тебя побрал!
— Чичас, чичас, — бормотал Козюля с не сходящей с его лица неизменной улыбочкой. — Последняя ходка, потом передых… Хочешь, покури, пока я лошадь поведу…
Вепрь освободился от ящика, морщась, с силой потёр ладонью натруженное плечо. Вынув из кармана просторных, как шаровары, галифе папиросы, закурил. Крупные его пальцы заметно дрожали.
Козюля отвязал повод, потянул на себя.
— Но, поехала…
Но лошадь как стояла, так и продолжала стоять, и было похоже на то, что у неё не возникло даже намерения стронуться с места.
— Тебе что, курва, жить надоело? — с угрожающей интонацией проговорил Козюля и тотчас с озлобленной жестокостью ударил её носком сапога под ввалившееся брюхо. — Но!
Понуждаемая болью лошадь качнулась вначале в одну сторону, потом в другую, напряглась и довольно медленно, будто неживая, стала переставлять копыта.
Козюля откровенно нагло ухмыльнулся.
— Если бы у меня в цирке была такая кляча, я бы её давно хищникам скормил…
Внезапно грохнувший справа выстрел прозвучал, как гром в ясном небе. Стоявшая до этой минуты благодатная тишина со звоном мелких насекомых, со стрёкотом кузнечиков в пожухлой на жаре траве, с жужжанием пчёл на цветах медуницы разом всколыхнулась, качнулся горячий упругий воздух, настоянный на душистом разнотравье, и неподалёку раздался громкий повелительный голос:
— Сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! В противном случае мы перестреляем вас, как бешеных собак!
Козюля мгновенно выпустил из рук повод, из-за спины на грудь проворно переместил немецкий автомат «шмайссер» и дал вокруг себя по кустам длинную очередь веером.
— Хрен вы угадали! — истерично выкрикну он.
Куривший папиросу Вепрь в растерянности замер. И только когда лошадь с хрипом и тонким ржаньем рухнула, словно у неё подломились ноги, под весом ящиков на землю, Вепрь выхватил из кобуры пистолет и принялся испуганно озираться, выискивая цель. Потом он тоже упал, спрятавшись за туловищем лошади, затаился, с опаской высовывая голову, бегая глазами по сторонам.
Осатаневший Козюля, понимая, что минуты их сочтены, продолжал палить во все стороны, кричал, будто резаный:
— Не подходите! Застрелю! Хрен вы меня возьмёте живым! Дайте нам уйти, не то взорву взрывчатку! Все погибнем!
Было понятно, что сдаваться Козюля вовсе не намерен. В какой-то момент в кустах раздался сдавленный вскрик раненого бойца, а потом и предсмертный стон другого.
«От отца с матерью отказался, чтобы выжить… В плен к фашистам сдался, чтобы жить дальше… А теперь вдруг погибнуть из-за какого-то неуравновешенного клоуна-циркача?… Ежели он вдруг и вправду вздумает подорвать взрывчатку… — сумбурной чередой мелькнуло в голове у Вепря, незаметно следившего за действиями Козюли. — Сейчас автоматчики откроют шквальный огонь в ответ… и поминай как звали. Царствие тебе небесное, новопреставленный Савелий Дормидонтович Вепряков».
Но умирать Вепрю в свои молодые годы ой как не хотелось. Внезапно сама собой пришла спасительная мысль: «Лучше отсидеть за сотрудничество с немцами двадцать пять лет, чем заполучить высшую меру наказания… расстрел».
Вепрь не мигая смотрел на перезаряжающего автомат Козюлю, прятавшегося за осиной. Стараясь резким движением не выдать своего намерения, Вепрь осторожно исподтишка прицелился ему в грудь и выстрелил три раза. Прошитое пулями туловище Козюли дрогнуло, ноги подломились, и он упал на бок, обрывая рукой пуговицы на вороте гимнастёрки, словно ему сдавило горло.
Вепрь откинул далеко от себя пистолет и на подгибавшихся в коленях ногах, ожидая каждую секунду выстрела, заторможенно поднялся, вытягивая как можно выше руки над головой; дрожащим голосом громко закричал:
— Сдаю-ю-у-усь!