Особые надежды на готовившийся съезд представителей всех рабочих и солдатских Советов Германии возлагались по обе стороны демаркационной линии. Вряд ли Ленин и его соратники ожидали, что он сыграет роль Второго съезда Советов в Петрограде, post factum санкционировавшего захват власти большевиками. Ставка делалась на то, что в ходе съезда левые социалисты получат трибуну для того, чтобы озвучить свои требования к Совету народных уполномоченных, заставят его обратить внимание на социалистическую перспективу. В противном случае могла начаться «большевизация» Советов в ее немецком варианте, и они так или иначе пошли бы на конфронтацию с исполнительной властью, которая в России завершилась Октябрьским переворотом.

В Германии спектр ожиданий был несколько иным. Перспектива перехода всей полноты власти к еще неизбранному Исполкому Всегерманского Совета, за которую выступали левые радикалы, казалась столь же призрачной, как и самоустранение Советов из политического процесса, к чему вели дело лидеры СДПГ. В результате вопрос сводился к тому, как будут разделены полномочия между Советами и Учредительным собранием (в Германии речь шла о Национальном собрании), которому предстояло сыграть роль предпарламента будущей республики.

Принципиальное решение об их сосуществовании было принято в первые дни революции. Лозунг созыва Национального собрания звучал уже в первых воззваниях СНУ, за него выступали и социал-демократы большинства, и независимцы. 16 ноября его поддержал Исполком Берлинского Совета. Следует отметить, что руководство РКП(б), на третьем месяце своего нахождения у власти разогнавшее Учредительное собрание, восприняло такой компромисс крайне негативно. В марте 1919 г. на партийном съезде Ленин дал волю эмоциям, заявив, что поражение немецкого пролетариата было «предопределено союзом спартаковцев с немецкими трижды проклятыми меньшевиками-независимцами, которые путают все и хотят поженить систему Советов с учредилкой!»[387]

Следует согласиться с выводами немецких историков рабочего движения, что Советы как выборные органы представительства социальных низов в начальный период германской революции видели себя не «провозвестниками „лучшей“ демократии», а временным политическим инструментом, способным облегчить переход от монархии к республике[388].

Это понимали и сами деятели революции – Либкнехт признавал, что Советы являлись всего лишь «фасадом реальной власти». В России этот фасад прикрывал оформление партийной диктатуры, а в Германии – формирование институтов парламентской демократии. Каждая из сил, оказавшихся в революционном лагере, пыталась использовать советское движение как популярную торговую марку в своих партийно-эгоистичных целях.

Наряду с более или менее оформленными политическими платформами значительную роль в революционном процессе играли расплывчатые надежды социальных низов на то, что появление Советов в центре и на местах само по себе разрешит накопившиеся проблемы. Один из членов Берлинского Совета от СДПГ, Ю. Калиский охлаждал своих радикально настроенных товарищей: «Рабочие Советы могут многое, но не требуйте от них, чтобы они тотчас построили рай на земле»[389]. Такой подход был прямым следствием некритического восприятия «русского примера», и в то же время позволял каждому трактовать его так, чтобы это соответствовало его собственным интересам и воззрениям.

Серьезное воздействие на редукционистскую политику Советов (и отношение к ним различных социальных групп) в Германской революции оказывало и традиционное недоверие немецкого общественного мнения к Востоку, и пропаганда военных лет, которая в печатных текстах и иллюстрациях культивировала образ «немытых русских», неспособных к самоорганизации и творческой работе. Подобные настроения не могли исчезнуть в один день, они вели к излишней осторожности и самоограничению советских вождей в Германии.

Еще большую роль в формировании антисоветского дискурса играла пропаганда СДПГ и либеральной прессы, которые в унисон эксплуатировали стереотипы «красного хаоса» и «краха цивилизации». Шейдеман следующим образом обобщал свои впечатления начального периода революции: «Государство, а в особенности Берлин, в первые дни после крушения империи были положительно сумасшедшим домом. Народ вырвался из мертвящих оков войны и в первом опьянении не знал, что ему делать со своей свободой. Нагромождение учреждений и Советов создавало невообразимую путаницу… Везде местный произвол, обособленное управление небольшой местностью без связи с целым. Этим объясняется, что целый ряд городов и округов провозгласили себя независимыми советскими республиками, стали вести, прежде всего, собственную продовольственную политику, подготовлять невероятные стеснения транспорту и что-то делать на свой страх и риск даже в области внешней политики»[390].

Пытаясь сохранить старую государственную машину, «СДПГ отождествляла Советы и большевизм, что было совершенно неправильно»[391]. Пугающие сообщения из Советской России, страх людей, переживших лишения и потери военных лет, перед новыми жертвами Гражданской войны делали свое дело. Пугая обывателя образами «поджигателей мировой революции», неизменными атрибутами которых были горящий факел и звериный оскал, пропагандисты революционной эпохи сами разжигали страсти, объективно помогая сплочению сил в лагере контрреволюции и разрушая хрупкое единство в стане социалистов. Как известно, лидеры СДПГ видели себя скорее в роли «врача у постели умирающего», чем в роли вершителя суда истории.

На роль последнего претендовали левые радикалы, различные группы и течения которых массовая германская пресса сводила в единый образ «спартаковца». В отличие от факелоносца из России, он либо тащил за собой пулемет, либо держал в руках бомбу с зажженным фитилем. У карикатуристов в главных героях часто оказывалась женская фигура, имевшая явное сходство с низкорослой и хромающей Розой Люксембург. Реальные спартаковцы вряд ли умели пользоваться пулеметом, но резкость их публичных выступлений была сопоставима с этим символом недавно начавшегося ХХ века. Их разочарования имели тот же вектор, что и разочарования большевиков, но были гораздо более конкретны. «Все больше людей самых различных буржуазных профессий прикидываются „тоже рабочими“ и посылают своих представителей в рабочие Советы, которые, таким образом, угрожают стать всеобщим народным парламентом…»[392] – с горечью писал Карл Либкнехт уже на второй неделе революции.

Ему вторила Роза Люксембург, рисовавшая в газете «Роте Фане» печальные образы псевдосоветских учреждений, которыми заправляют непролетарские элементы. Такие Советы ведут дело к созыву Национального собрания, в то время как «здоровый классовый инстинкт пролетариата противится этой схеме парламентского кретинизма»[393]. В рамках буржуазной демократии не может быть решения социальных вопросов, способных радикально облегчить положение трудящихся масс. Патетика первых победных дней («Ахерон пришел в движение, и вся мелюзга, которая ведет во главе революции свою мелкую игру, вскоре полетит кувырком») очень скоро сменилась горькими признаниями: новой власти удалось отстранить от власти Исполком Берлинского Совета, обречь его «на полное бессилие и потерю всякого значения»[394]. Ровно через месяц после свержения монархии Гогенцоллернов СНУ не только избавился от советского контроля, но и прибрал к своим рукам фактическую власть. Эти слова, написанные накануне открытия Всегерманского съезда Советов, были горьким признанием реального соотношения сил: на одной стороне публицистический запал и уличные акции, на другой – все институты надломленной, но не сломленной государственной машины.

Обращает на себя внимание то, что в своих последних статьях Роза Люксембург отказалась от упреков в адрес большевиков, которым еще недавно советовала после разгона Учредительного собрания немедленно объявить о его новых выборах. Представления о закономерности и прямолинейности социального прогресса, характерные для ортодоксальных марксистов, привели немецких соратников большевизма с началом германской революции к заметному разочарованию. Точка зрения Эмиля Барта более адекватно воспринимала политический опыт большевиков, чем публицистика Союза Спартака. Барт ни в грош не ставил революционный потенциал реальных Советов, предлагая вместо них создавать «хорошо вооруженные нелегальные организации» под жестким руководством. Эта схема весьма напоминала ленинскую концепцию партии профессиональных революционеров. Он писал: «Какие задачи будут разрешать Советы после диктатуры – я не знаю. Но я знаю одно: или существует диктатура пролетариата с проводящей эту диктатуру верхушкой, распоряжением которой подчиняются, как в России, или же никакой диктатуры пролетариата нет» и быть не может[395].

Если левые социалисты при помощи Советов рассчитывали одним ударом разрушить экономические основы буржуазного господства, то умеренные независимцы выступали «за создание институционально-политической среды, в которой будет возможно постепенное осуществление социализма»[396]. Они справедливо указывали на то, что возможности Советов не безграничны, и их, как правило, возглавляют люди без административного опыта. Каутский отводил Советам роль катализатора, необходимого на начальном этапе политической революции для того, чтобы нейтрализовать институты старого режима, не доводя дела до слепого бунта и всеобщей анархии. В ноябре 1918 г. он утверждал, что «смысл советской системы – в развертывании классовой борьбы в рамках демократии»[397]. «Возможность советской диктатуры и немедленной всеобщей социализации была в Германии совершенно исключена» в силу более развитой структуры народного хозяйства, демократических традиций населения и просто иного менталитета. «В Германии диктатура Советов была бы перманентной гражданской войной», – утверждал Г. Штребель[398]. Ставка лидеров НСДПГ на «умеренность и аккуратность» звучала диссонансом на фоне накала страстей, вызванного к жизни радикальными переменами в стране. У любой революции имеются собственные методы достижения своих целей, и здесь обычно бывает не до правил хорошего тона.

«Правые» социал-демократы вслед за Каутским считали рабочие Советы полезным инструментом будущей перестройки общества на социалистических началах, но только при условии, что они ограничат свои компетенции социально-экономической сферой и не будут вести самостоятельной политической линии. В ходу были их сравнения с оружием, вред от которого может оказаться больше, чем польза. «Советы проявляли себя самым различным образом. В целом ряде пунктов они оказали стране неоценимые услуги, установив хорошо организованный контроль над общественным имуществом (склады военных материалов и т. п.). Но в других местах они превратились в дорогостоящие клубы, в которых очень много говорилось, но очень мало разумного делалось, и которые своим вмешательством в дела местного самоуправления, в котором они толком ничего не понимали, наделали лишь очень много вреда»[399].

Особняком стояла точка зрения ряда представителей СДПГ, работавших в советских учреждениях (М. Коген, Ю. Калиский и др.). Они размышляли о превращении Всегерманского Совета в одну из двух палат будущего парламента. Чем «правее» был тот или иной участник дискуссии, тем больше он подчеркивал национальную специфику советского движения в Германии. Немецкие рабочие имеют более богатый опыт политической борьбы, нежели их товарищи в России, у них есть кадры умеренных вождей и ими будет гораздо сложнее манипулировать. Взять под полный контроль советское движение могла только партия профессиональных революционеров, весьма прохладно относившаяся к ценностям либеральной демократии и избавившаяся силовыми методами от своих политических конкурентов. Такой партией были российские большевики, диктатура которых являлась зеркальным отражением практики самодержавного произвола. По мнению Г. А. Винклера, даже если бы аналогичная партия появилась в момент зарождения Германской республики, она не смогла бы пустить корни в национальной политической системе[400]. Этот тезис, возникший еще в ходе политической полемики начала 1920-х гг. прошлого века, неоднократно уточнялся и корректировался в последующие десятилетия. Дискуссионной проблемой в современной историографии остается проблема «третьего пути» Германии, сочетавшего в себе преимущества парламентаризма с классовой организацией общества в лице Советов[401].

Спартаковцы изначально отвергали подобную перспективу. 14 декабря 1918 г. в газете «Роте Фане» появилось их программное заявление, написанное Розой Люксембург[402]. Оно содержало прямые отсылки к российскому опыту и пропаганде большевиков. Если монархия Романовых была выразителем интересов поднимающегося капитала и цепляющейся за свои привилегии аристократии, то «Гогенцоллерны никогда не были ничем большим, чем управляющими делами империалистической буржуазии и юнкерства». Мировая война поставила перед человечеством ясную альтернативу: вперед к социализму или «скорая гибель в хаосе и анархии». Парламентская демократия понималась левыми как часть умирающей системы, на место которой должны прийти рабочие и солдатские Советы. В их задачу входило «занять все посты, поставить под контроль все функции, измерять все государственные потребности собственными классовыми интересами и социалистическими задачами». Начало их практической реализации вызовет бешеное сопротивление эксплуататорских классов, которое «должно быть шаг за шагом сломлено железным кулаком, с беспощадной энергией»[403].

Программный документ спартаковцев был обращен к делегатам Всегерманского съезда Советов, открытие которого было назначено на 16 декабря 1918 г. В ходе общего собрания берлинской организации НСДПГ, которое состоялось накануне, Роза Люксембург от имени левых радикалов внесла проект резолюции, требовавшей от партийного руководства выхода из СНУ, отказа от курса на созыв Национального собрания, передачи всей власти в руки Советов, и наконец, немедленного созыва чрезвычайного съезда партии. Расчеты спартаковцев на то, что им удастся взять в свои руки контроль над столичной организацией партии, а затем повторить этот успех в национальном масштабе, не оправдались. По итогам жарких дебатов была принята умеренная резолюция, внесенная Рудольфом Гильфердингом, за нее проголосовало 485 участников собрания, против – 195[404].

Избранные по всей стране делегаты Всегерманского съезда Советов представляли только две рабочие партии (лидеры Союза Спартака не были избраны на съезд), причем преимущество социал-демократов над независимцами было подавляющим. Оно выражалось не только в численном перевесе (практически все представители солдатских Советов поддерживали линию СДПГ), но и во внутреннем расколе независимцев. «Насколько лишена была плана и руководства подготовка самого съезда, настолько же лишены плана были все действия нашей фракции», – признавал позже Эмиль Барт, возложив ответственность на Исполком Берлинского Совета за то, что «все предоставлялось случаю»[405].

Вопрос о допущении на заседания в качестве гостей Розы Люксембург и Карла Либкнехта вызвал бурю эмоций в зале, но также был решен отрицательно. Не имея технических возможностей для подсчета голосов, председатель определял принятие тех или иных решений «на глазок». Съезд сам по себе являлся ярким олицетворением хаоса, возникшего в ходе революции. Шейдемановский образ страны, превратившейся в «сумасшедший дом», живописали сообщения телеграфных агентств и репортажи бульварной прессы, еще больше распаляя страхи обывателей перед «красной угрозой».

Очередь до вопроса об отношении к созыву Национального собрания дошла только на четвертый день работы съезда. От социал-демократов большинства с докладом о Национальном собрании выступал член Исполкома Берлинского Совета Макс Коген, содокладчиком от НСДПГ – Эрнст Деймиг. Для нашего исследования интерес представляет только один аспект дискуссии – какие аргументы из «русского опыта» использовала в ее ходе каждая из сторон. Центральным пунктом доклада Когена в полном соответствии с установками его партии стал вопрос о восстановлении порядка в стране, находившейся после проигранной войны в глубоком кризисе. Докладчик всячески избегал говорить о превращении политической революции в социальную, это подавалось как дело далекого будущего. Для преодоления невзгод настоящего следовало собрать в кулак «единую волю народа», на что было способно только парламентское учреждение.

Коген справедливо отметил, что требование всеобщих выборов и народного представительства содержалось в программах всех партий Второго Интернационала – в том числе и партии большевиков. Едва придя к власти, большевики отказались от этого требования, более того, разогнав Учредительное собрание, они установили собственную диктатуру. «В России имеет место эта отчаянная попытка меньшинства построить Россию согласно идеалу большевиков»[406]. Карл Маркс никогда не думал о диктатуре такого рода, которую докладчик назвал «безумством», дискредитировавшим идею социализма на десятилетия вперед.

Содоклад Деймига отталкивался от марксистской идеи о разрушении буржуазного государства. Для того чтобы в ходе революции «разобраться с гнилой рухлядью», нужна новая политическая система, которую олицетворяют собой Советы, впервые созданные российскими рабочими в 1905 г. Любые попытки совместить ее с парламентаризмом приведут к тому, что Советы рабочих и солдатских депутатов превратятся в пустую декорацию, марионетку. Именно об этом свидетельствует опыт России. «Мы должны использовать то, что вытекает из великой истории русской революции, и я всегда принадлежал к тем, кто поддерживал отчаянную борьбу большевиков…

Можно думать об этом что угодно, но в них жив честный дух борьбы за социализм»[407].

Доклад опытного журналиста Когена был более конкретным и реалистичным, чем доводы его оппонента, явно не спообного к публичным дебатам. Выступавшие в прениях, в том числе и народные уполномоченные, отдавали должное мужеству русских революционеров, однако считали Советы «преходящей необходимостью», соответствующей специфическим условиям отсталой России. Шейдеман назвал большевизм отнюдь не «определенной политической доктриной, которую хотят провести в жизнь с полным и ясным сознанием цели. Большевизм – следствие ошибочной политики», и он заведет немецких левых в такой же тупик, в который уже попали их русские единомышленники[408].

При всей остроте и длительности дискуссии, ее исход был предопределен заранее. Резолюция за скорейший созыв Национального собрания получила подавляющее большинство голосов, выборы были назначены на 19 января 1919 г. Еще одним показателем умеренности делегатов съезда, подконтрольных СДПГ, стало то, что они раз за разом отвергали предложения левых о немедленном восстановлении дипломатических отношений с Советской Россией. Как и другие спорные вопросы, они передавались на рассмотрение СНУ. При этом Исполком Берлинского Совета последовательно выступал за скорейший вывод германских войск из Прибалтики – «мы примем на себя роль могильщиков, если по требованию Антанты выступим там против мировой революции»[409].

Всегерманский съезд показал, что «идея Советов еще не укоренилась в сознании немецких рабочих», признавал известный спартаковец и один из основателей КПГ Эрнст Мейер[410]. Можно было выразиться и гораздо острее – Советы разных уровней, в том числе и их национальный съезд, оказались послушным инструментом, позволившим лидерам СДПГ получить массовую поддержку собственной программы. Нотки разочарования доминировали в речах Либкнехта – в силу своей политической незрелости германские Советы не смогли разобраться в обстановке, к ним примкнули жулики и трусы[411]. Для того чтобы переломить ситуацию в свою пользу, левым радикалам из Союза Спартака нужно было искать новые пути завоевания массового влияния. Незыблемость принципа организационного единства, которым так гордилось немецкое социалистическое движение на рубеже веков, была поставлена под вопрос уже в апреле 1917 г. с образованием партии независимцев. Решив, что революция ставит перед ними вопрос «сейчас или никогда», спартаковцы последовали совету Москвы – как можно скорее создать собственную партию, взяв за основу опыт российского большевизма.