Несмотря на информационную блокаду и высылку полпредства Иоффе, в Москве имели достаточно полное представление о ходе германской революции. Вечером 11 ноября состоялся подробный разговор между Чичериным и адвокатом Оскаром Коном, работавшим в советском полпредстве. Последний, будучи левым социалистом, охарактеризовал сложившуюся после смены власти обстановку в Берлине в восторженных тонах: вся власть находится в руках рабочих Советов, члены старого кабинета исполняют только технические функции. Спартаковцы отказались войти в СНУ и переходят в оппозицию к нему. Чичерин обрушил на собеседника град вопросов: Стоит ли новое правительство за Советы или за Конституционное собрание? Какая у него экономическая программа, планируется ли национализация? Одновременно он попросил Кона добиться приезда в Берлин «наших друзей», назвав имена Зиновьева и Радека, а также сообщил, что русские рабочие собрали для своих немецких товарищей два эшелона с зерном, которые готовы к отправке[349]. Очевидно, и то и другое должно было способствовать повороту германской революции на рельсы большевистского сценария.

Интересный документ о первых днях революции сохранился в личном архиве Зиновьева. Его доверенное лицо, находившееся в Берлине, подробно описывало общественные настроения, сравнивая их с Петроградом весны 1917 г. С разочарованием автор письма сообщал о том, что в столице все осталось по-старому, остались даже кайзеровские флаги на зданиях, которые якобы были вывешены для того, чтобы приветствовать возвращавшиеся с фронта войска. «Все чиновники еще более на своих местах, нежели у нас в апреле – мае [1917 г. – А. В.], даже шуцманы остались все на своих местах, к ним лишь прибавились солдаты с белой повязкой. Незаметно даже того розового угара свободы и равенства, который кружил головы обывателю русскому… Что касается независимых, то они правеют с каждым днем, ибо к ним приливает та рабочая масса и мелкая буржуазия, отчасти солдатская, которая не верит социал-демократам, но боится большевиков-спартаковцев».

Последним «не хватает ни сил, ни людей, ни средств для удовлетворения всех запросов и те несколько человек, которые стоят во главе, из кожи лезут вон, чтобы справиться с работой. Против Либкнехта, Розы и других вождей Spartacusbund'а, особенно против первого, ведется столь же ожесточенная травля, как в московские дни против Владимира Ильича»[350]. Автор письма настаивал на присылке больших сумм денег для того, чтобы спартаковцы смогли наладить издание региональных газет и создать около десятка областных секретариатов. «Независимцы, на поддержку которых Ал. Абр. [Иоффе. – А. В.] потратил столько денег, в лучшем случае нейтральны при той травле, которую ведет против нас буржуазная пресса».

Будучи изолированными от берлинских событий, в Москве решили создать прообраз будущей Советской Германии в отдельно взятом здании германского посольства. Уже 10 ноября его захватили активисты немецкой секции при РКП(б), куда входили распропагандированные военнопленные. После хаотического голосования, закончившегося единогласно принятой резолюцией, они провозгласили себя Германским Советом рабочих и солдатских депутатов[351]. Чиновники консульства были посажены под домашний арест. Они были уверены в том, что за произошедшим «дворцовым переворотом» (А. Паке) стоял все тот же Радек.

Рассылая десятки директив и воззваний в лагеря военнопленных, Германский Совет рассматривал себя не только как представительство своей страны в Москве, но и как потенциальный орган революционной власти, готовый десантироваться в Берлин. Его члены были признаны Наркоматом иностранных дел в качестве полномочных представителей новой германской республики, но не получили необходимой легитимации из Берлина. Тем не менее деятельность Совета продолжалась до 1921 г., когда к нему добавилось и официальное представительство Германии – его сотрудник Густав Хильгер писал о своеобразном «дипломатическом двоевластии» в Москве[352].

В посольском здании в Денежном переулке и после его захвата военнопленными продолжал действовать аппарат Юза, который активно использовался Наркоминделом. Для надежности его глава вел переписку с Эбертом, Гаазе и статс-секретарем Зольфом как по прямому проводу, так и по радио. В центре внимания находился вопрос об обмене дипломатическими представительствами – немцы настаивали на скорейшем возвращении в страну консульств Гаушильда и Брайтера, НКИД неоднократно запрашивал МИД о том, готово ли новое правительство отменить решение о высылке полпредства Иоффе и вернуть его персонал в Берлин[353]. Ради возвращения в Берлин советских дипломатов Чичерину пришлось умерить свой полемический тон по отношению к персоналу германских консульств[354], однако это не привело ни к каким результатам.

Задержанный на демаркационной линии Иоффе отправлял ноту за нотой Берлинскому Совету рабочих и солдатских депутатов, но они оставались без ответа[355]. 11 ноября адвокат Оскар Кон от его имени вел переговоры с сотрудником МИДа Надольным, тот обещал поставить данный вопрос перед новым правительством[356]. Действительно, на следующий день СНУ с участием статс-секретаря Зольфа обсудил перспективу восстановления дипломатических отношений с Советской Россией. Эберт и Шейдеман высказались против каких-либо шагов в этом направлении, указывая на то, что возвращение в Берлин Иоффе приведет к возобновлению наступления Антанты[357]. На их стороне было общественное мнение – в Берлине курсировали слухи, что установление власти Советов вызовет оккупацию всей страны[358]. 18 ноября Эберт вновь подчеркнул, что главная задача внешней политики Германии – «скорейшее заключение мира, и возвращение Иоффе создаст дополнительные сложности для решения этой задачи»[359].

Ввиду разрыва дипломатических отношений основной поток сообщений из Германии шел в Москву через советское представительство в Стокгольме, хотя по большей части они содержали выдержки из немецких газет[360]. В телеграммах полпреда В. В. Воровского преобладали пессимистические оценки ситуации в Германии, отражавшие реальное положение дел: «Подавляющее число Советов солдатских и рабочих депутатов стоит на возможно быстром осуществлении выборов в Национальное собрание и готовы выступить против всякой диктатуры, от кого бы она ни исходила»[361].

Делая ставку на повторение российского Октября в германских условиях, большевики отдавали себе отчет в том, что революционный процесс может остановиться в любой точке между Февралем и Октябрем. В Кремле настраивались на целую эпоху перерастания послевоенных политических революций в Европе в социальные. Зиновьев вспоминал в 1933 г.: «Ильич сказал накануне этой революции (примерно за месяц до нее): в Германии неизбежна „народная, а может быть даже и пролетарская революция“»[362]. Еще до краха империи Гогенцоллернов в Берлин по заданию партийного руководства был направлен муж сестры Зиновьева С. М. Закс (Гладнев). В его задачи входило установление связей с немецкими левыми, а также налаживание издания литературы о диктатуре большевиков, чему Ленин придавал огромное значение. По письму Закса Бюро ЦК РКП(б) 17 декабря 1918 г. приняло следующее решение: «Просьбу Спартаковцев в деньгах удовлетворить… Указать Заксу на необходимость постановки издания наших произведений. Отпустить ему для первой цели 3 миллиона, для издательства 2 миллиона»[363].

В начале ноября оправившегося после покушения Ленина охватил настоящий революционный азарт. Он требовал немедленно сообщать ему последние новости из-за рубежа и оповещать части немецкой армии на линии фронта о событиях в Берлине[364]. Ленин почти ежедневно выступал на торжественных заседаниях и митингах, призывая их участников к самопожертвованию ради помощи рабочим этих стран. После того как в Москву пришло известие о переходе власти в руки социалистов и образовании по всей Германии рабочих и солдатских Советов, в трапезной Чудова монастыря в Кремле был устроен банкет, посвященный началу европейской революции.

Дело не ограничилось словесными приветствиями и скромными банкетами. Уже 10 ноября было принято решение о формировании из немцев, сражавшихся в рядах Красной армии, боеспособных воинских частей и переброске их к границе Германии[365]. Развитие событий быстро показало утопичность таких планов, и агитационная работа вновь сосредоточилась на предотвращении неорганизованного оттока военнопленных на родину. Директивы центра на местах приобретали достаточно гротескные формы. Царицинская федерация солдат-интернационалистов 5 декабря 1918 г. так формулировала свою позицию по этому поводу: «Честный рабочий может вернуться из Советской республики на родину только с оружием в руках в рядах социалистической Красной Армии»[366].

11 ноября Всероссийский ЦИК постановил направить 50 вагонов с хлебом «в распоряжение борющихся за диктатуру пролетариата, за власть Советов рабочих и солдат в Германии»[367]. Через день на заседании ВЦИК был аннулирован Брестский мир. Главный доклад вновь делал Карл Радек. Имея на тот момент лишь крохи информации о событиях в германской столице, он все же сделал правильный вывод: «В Берлинском С. Р. и С. Д. преобладает настроение совсем не большевистское»[368]. Вслед за Иоффе Радек возложил вину за это на «центровиков», которых советская пресса давно уже окрестила немецкими меньшевиками. С каждым днем тональность спускавшихся сверху оценок становилась все более жесткой. 20 ноября Бухарин писал в «Правде» о том, что «Независимые пошли на блок с шейдемановцами, ибо они в общем и целом боятся пролетарской революции гораздо больше, чем союзного империализма».

Германские эксперты РКП(б) лишь транслировали общее настроение лидеров партии в те дни – социальная революция в Европе, считавшаяся неизбежной, имеет шансы на победу только в том случае, если пойдет по сценарию «мирового большевизма». Именно в первые дни Германской революции в центральной прессе стала активно пропагандироваться идея немедленного создания нового рабочего Интернационала, уже третьего по счету. Именно его отсутствие называлось причиной того, что поднявшиеся на «последний и решительный бой» трудящиеся массы оказались без достойного руководства. Время создания его пришло – «единственная сила, которая противопоставлена диким авантюрам мирового капитала, а именно мировой большевизм, – эта сила лишена серьезного руководства в лице Интернационала»[369].

Закрывая заседание ВЦИК 13 ноября, Свердлов выразил тот эмоциональный подъем, который разделяли все лидеры большевистской партии: «Позвольте предложить вам закрепить международный характер нашей Российской революции. Если мы сейчас еще не можем явиться членами общего Всемирного ЦИК, к чему мы несомненно идем, то сейчас уже можем включить в свою среду ряд заграничных товарищей»[370]. Почетными членами ВЦИК были избраны левые социалисты: немец Карл Либкнехт, австриец Фридрих Адлер, англичанин Джон Маклин и американец Юджин Дебс.

Именно на Либкнехта руководство РКП(б) возлагало особые надежды. Не так уж далеко от истины было заявление Бухарина о том, что он «солидарен с нами по всем пунктам нашей программы»[371]. Советские лидеры безуспешно пытались связаться с Либкнехтом по прямому проводу, чтобы получить самую свежую информацию и оказать любую возможную помощь. Главным пожеланием к спартаковцам, которое постоянно транслировалось советской прессой, был скорейший выход из НСДПГ и образование собственной партии. На немецкие события накладывалась калька полутора десятилетий противостояния большевиков и меньшевиков, а также захвата первыми государственной власти в России при активном противодействии последних.

В соответствии с такой установкой Бюро советской информации ВЦИК в листовках и брошюрах, предназначенных для немецких солдат, начало кампанию дискредитации лидеров НСДПГ. Типичным примером была брошюра, написанная в те дни Радеком. Выдержанная в лубочном стиле, она появилась в середине ноября 1918 г., но уже содержала полный набор оскорблений в адрес независимцев[372]. Крайне незатейливыми были и лозунги действия – создавать Советы, не отдавать оружие, захватывать дворцы и редакции газет. Нечто подобное могло бы иметь массовый отклик в крестьянской России, доведенной до отчаяния вековым произволом «верхов», но вряд ли было способно разжечь классовую ненависть у солдат, вымуштрованных в духе германского «орднунга». Еще меньше шансов на успех после четырех лет военной пропаганды имели лозунги интернационалистского характера: «Первая обязанность германской социалистической республики – примкнуть к социалистической братской республике» в России[373].

Показательно, что тематическая подборка документов (Vorgang) под названием «Мировой большевизм» стала вестись в оперативном архиве МИДа только c октября 1918 г. Очевидно, в предшествующий период Первой мировой войны большевистская диктатура рассматривалась как изолированное и нежизнеспособное явление[374]. Послевоенный социально-политический кризис, революции в ряде стран Европы и Азии по-новому поставили вопрос о международном влиянии режима, утвердившегося в Советской России. Донесения германских дипломатических представителей, отложившиеся в первом из архивных дел данной подборки, выдержаны в апокалипсическом тоне: «В случае падения Германии [под натиском левых радикалов. – А. В.] можно говорить о том, что дальнейшая судьба предрешена, ибо большевизм в течение короткого времени завоюет весь мир»[375].

Дипломатам вторили военные. В декабре 1918 г. германское командование на Восточном фронте (Обост) было вынуждено признать растущее разложение воинских частей под влиянием большевистской пропаганды, а также то, что реальной властью в них обладают солдатские Советы. «Германская армия не является больше защитой восточных территорий. В наших силах только, опираясь на слабые добровольческие соединения, сдерживать натиск большевистского противника и вести более или менее организованное отступление. Остановить его мы уже не в состоянии»[376].

Речь шла о продвижении регулярных частей Красной армии, поддержанных местными коммунистическими группами, по территории, оккупированной Германией в последний год Великой войны. На рубеже 1919 г. в Прибалтике, еще недавно являвшейся частью Российской империи, были провозглашены советские республики, просуществовавшие несколько недель. Берлинская бульварная пресса подавала сообщения об этом в апокалипсическом ключе – красные скоро подойдут к границам Восточной Пруссии, и тогда волна «азиатского хаоса» на их штыках перекинется на немецкую землю, а ее западная часть будет оккупирована войсками Антанты.

То, что социал-демократы, доминировавшие в Совете народных уполномоченных, строили свою стратегию с оглядкой на западные державы, стараясь максимально изолировать Германию от мировой революции с Востока, вызывало глубокое возмущение в руководстве РКП(б), которое выплескивалось на страницы советской прессы. В ход шла любая информация, которую препарировали в нужном духе. Особый акцент делался на то, что правительство СНУ оставило без хлеба из России немецких пролетариев – 16 ноября Гаазе в телефонном разговоре с Чичериным и Радеком отказался от помощи продовольствием, поскольку в нем гораздо больше нуждаются сами русские[377].

Характерным признаком нараставшей конфронтации явился и тот факт, что рассказ Стучки о пребывании в Берлине 6-23 сентября 1918 г. и контактах с левыми социалистами появился в «Правде» лишь 24 ноября – за прошедшие два месяца автор многое «припомнил». Оказалось, что Барт на собрании фабзавкомов критиковал большевиков за излишнюю мягкость, заявив, что «мы таковыми не будем». Вспомнил Стучка и свои заключительные слова на конференции НСДПГ: «…хотите вы этого или не хотите, революция у вас будет в близком будущем, и она пойдет непременно через Советы рабочих и солдат – может быть, только без крестьянских депутатов…» В этих словах чувствовалось превосходство партии, уже сделавшей свое дело, в то время как западные социалисты, еще недавно игравшие роль опекунов РСДРП, отставали на целую эпоху и беспомощно топтались на месте.

Ему вторил Карл Радек, который неизменно подчеркивал альтернативу «Советы или Учредительное собрание», уже разрешенную российской революцией. «Советское устройство, советская власть – это не продукт отсталости России, – это новая форма строительства социализма, созданная историей, – форма, которая на Западе имеет еще более глубокие корни, чем в России». Напротив, «лозунг демократии является знаменем, под которым силы финансового капитала хотят победить рабочую революцию». В конечном счете, ответственным за то, что новое правительство взяло курс на парламентскую республику, оказывался не кто иной, как президент США Вудро Вильсон[378].

Остававшийся в Москве Альфонс Паке фиксировал в дневнике растущее раздражение своих советских собеседников по поводу того, что германская революция развивается не так, как надо: «…русские не настроены ждать, пока Эберт и Гаазе пройдут школу революции»[379]. Иоффе, остававшийся на оккупированной немцами территории, 16 ноября отправил в Москву свое объяснение событий, в целом совпадавшее с точкой зрения Кремля: политика нового правительства Германии по отношению к нам диктуется «страхом перед Антантой, объявившей крестовый поход против большевизма и, следовательно, нежеланием связывать свою судьбу с нашей»[380].

Вернувшись в Москву, изгнанный из Берлина советский полпред объявил по телеграфу всему миру, что давал крупные суммы Гаазе и другим независимцам на закупку оружия. Известие вызвало настоящий кризис внутри СНУ, который закончился отставкой беспартийного статс-секретаря МИДа Зольфа. Гаазе и Барту пришлось поклясться, что «русских денег» они не брали, хотя их оправдания выглядели не слишком убедительно. Так или иначе, наивный шантаж Адольфа Иоффе стал заметным событием в бурной истории советско-германских отношений 1918 г., которые к концу года достигли через точки замерзания.

Этой точкой оказалась неудавшаяся попытка советских властей отправить официальную делегацию на Всегерманский съезд рабочих и солдатских депутатов, созыв которого ожидался в середине декабря. Положительный ответ берлинского Исполкома на запрос председателя ВЦИК Я. М. Свердлова[381] был сразу же дезавуирован народными уполномоченными. Тем не менее сборы продолжались. Делегация, в которую входили Бухарин, Радек, Иоффе и Игнатьев, немедленно отправилась к линии фронта[382]. Накануне отъезда их принял Ленин, снабдив подробными инструкциями. Оставив для отдельного разговора Радека, он задал ему вопрос, подразумевавший опасения вождя, что германская революция будет раздавлена иностранным вторжением. «Союзники перебросят цветные войска. Как вы будете агитировать среди них?» Радек быстро нашелся, что ответить, заявив, что среди неграмотных выходцев из колоний придется распространять листовки с картинками[383].

Из фондов Кремля посланцам Советской России было выдано 200 тыс. марок, бочонок манной крупы и бочонок меда. Однако надежды на солидарность «пролетариев в солдатских шинелях» оказались тщетными – представители солдатских Советов в частях, расположенных на демаркационной линии, выполнили указания из Берлина не пропускать на территорию рейха большевистских агитаторов. После телефонного разговора с Лениным русские члены делегации остались ждать на временной советско-германской границе, которая с каждым днем все дальше отодвигалась на запад. Свердлов через Чичерина просил их использовать все шансы для того, чтобы пробраться в Берлин и помочь спартаковцам, заваленным там политической работой[384]. Радек, Рейтер и Вернер Раков в образе австрийских военнопленных, снабженные фальшивыми документами, отправились дальше и стали единственными эмиссарами Москвы, сумевшими попасть в Германию до Учредительного съезда КПГ[385]. 19 декабря 1918 г. они добрались до Берлина, революционный настрой которого напрочь вытеснил предчувствие рождественского торжества. Уже на следующий день Радек встретился в редакции газеты «Роте Фане» с лидерами Союза Спартака и сразу же стал настаивать на необходимости скорейшего образования левыми социалистами собственной партии[386].