Это было в южном городе, в конце мая, на стыке весны и лета. В порту, накренившись, стояли грузовые пароходы и спали, дожидаясь погрузки. Волны покачивали сверкающие свежей смолой, помолодевшие рыбачьи баркасы.

Остро пахло водорослями и тмином.

Весной на юге я был впервые. Может быть, поэтому все так поражало меня.

Из Москвы передавали суровые сводки погоды, а здесь было солнечно и тихо. На рябоватой от солнца глади залива вспыхивали тысячи искорок. Изредка залив пересекала одинокая лодка. Мелкая волна почти неслышно добегала до берега, покорно ложилась у ног.

Улицы, кем-то заботливо прибранные и вымытые за ночь до блеска, были пустынны, как море.

У входа в гостиницу целый день сидел на перевернутом ящике сонный старик в войлочной шляпе и торговал какими-то диковинными цветами. Вечером, когда я возвращался, его корзина была так же полна, как и утром. Он протянул мне несколько поникших веточек: «Возьмите, молодой человек. Ведь к утру завянут». Я купил эти цветы. От тонкого щемящего запаха я несколько раз просыпался, но выкинуть их было жаль.

Временами приходило ощущение какой-то невесомой легкости, покоя и безмятежности. Хотелось ни о чем не думать, только бродить и бродить вдоль моря, слушать картавый говорок волн и, жмурясь, всматриваться вдаль.

Но в этот солнечный город я приехал на сей раз совсем не для отдыха: меня привел сюда мой профессиональный долг, который, не считаясь ни с чем, в любую пору напоминает об изнанке жизни.

В кармане лежало письмо. Оно пришло от почти незнакомой женщины, случайной попутчицы по давней поездке, и смысл его был ясен уже с первой фразы, похожей на крик: «Помогите…»

«Помогите…» Сколько таких писем получил я за годы своей адвокатской работы! Но это, кажется, было не из обычных. «Я — человек малограмотный, — писала она. — Объяснить толком ничего не могу. Ничего не понимаю. Вижу, что сын выкарабкаться сам не может, а я ума не приложу, как помочь. Не вытянем его сейчас — пропал навсегда. А люди отвернулись, разве бандит кому-нибудь нужен?..»

Невнятно, перескакивая с одного на другое, женщина, горе которой легко было понять, пыталась рассказать, за что будут судить ее сына. Письмо заканчивалось так: «Если можете, приезжайте».

И я приехал.

На следующее утро в тюрьме я должен был встретиться с тем, кого мне предстояло защищать от обвинения в одном из самых тяжких и самых омерзительных преступлений — разбое.

Что знал я о своем подзащитном? Почти ничего. Я знал, что зовут его Яков Залужный, что ему семнадцать лет, что он учился в школе ФЗО, но не кончил ее, работал на заводе, имеет судимость за хулиганство.

Да, невеселая биография у этого парня, который по сути еще и не начинал жить.

Когда я ехал из Москвы, он представлялся мне таким, каким выглядел на страницах материнского письма: пришибленным, забитым, насильно втянутым в темные дела чьей-то уверенной преступной рукой.

Но со страниц протоколов и записей очных ставок на меня глянуло лицо совершенно другого человека.

Смакуя подробности, он с редким цинизмом и развязностью рассказывал о своем участии в вооруженном нападении на беззащитного прохожего. Эти признания, в которых, казалось, не было и тени раскаяния, вызвали во мне, как всегда в таких случаях, чувство горечи и отвращения. Я зримо представил, как сейчас введут бандита, и безмятежное настроение солнечного утра исчезло бесследно.

Разговор предстоял трудный. Он и был трудным, этот разговор, но совсем не таким, как я думал.

В кабинет вошел курносый веснушчатый паренек с розовыми, по-детски припухлыми губами. Сел, не спрашивая разрешения. Пригладил коротенький ежик рыжеватых волос — они почему-то были мокрыми, словно паренек только что вылез из моря. Серые озорные глаза с любопытством оглядели меня. Минуту или две мы присматривались друг к другу.

Первым заговорил Яков:

— Меня звали? Зачем? Разве следствие не кончилось?

— Нет, следствие уже кончилось. Теперь будет суд, а мне поручено тебя защищать.

Яков даже присвистнул:

— И охота вам?.. Чего меня защищать — мое дело табак. Напрасно мать старается, так ей и скажите.

— Мать здесь ни при чем, — солгал я. — Меня суд назначил… Работа у меня такая…

Паренек смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Неважная работенка, — усмехнулся он. — Главное, пустая… Ну-ну, работайте, мне-то что… Только разговаривать нам с вами не о чем. Я гражданину следователю все уже доложил. В деле все написано, все как есть…

Сказав это, он отвернулся к окну, подчеркивая, что наш разговор не состоится.

В окне была видна стена соседнего корпуса да клочок голубого неба, только клочок, но и в нем угадывалось близкое море, раскалившаяся галька на городском пляже, звонкие краски цветов приморского бульвара.

Несколько минут Яков боролся с собой, потом не выдержал, попросил:

— Можно мне к окну подойти, гражданин адвокат? Дозвольте, пожалуйста…

— Подойди, конечно, — ответил я. — Но только давай при одном условии.

— Какое еще условие? — насторожился Яков.

— Не называй меня гражданином. Я привык, что ко мне обращаются по имени-отчеству.

Яков молча поерзал на стуле, встал и подошел к окну, — условие было принято.

Но что делать дальше? Я видел худые ключицы, тоненькую шею, длинные руки, вылезавшие из полинялой тельняшки, видел золотистый мальчишеский затылок, закрывавший от меня клочок голубого неба. Я чувствовал, что с этим парнишкой надо разговаривать как-то по-особому.

Но как?

Вот он легко подпрыгнул, сел на подоконник, приник к решетке, жадно втянул в себя соленый запах моря… И я сказал, еще не зная, зачем, еще не решив, что последует за этим, сказал каким-то домашним голосом, словно вслух — самому себе:

— До чего же мне, брат, неохота торчать здесь и смотреть на твою спину — ты себе представить не можешь. Сейчас самое время окунуться в море, поваляться на солнышке…

— Идите, кто же вас держит? — недоуменно пробормотал Яков.

— Рад бы, да не могу, — ответил я, уже искренне жалея самого себя. — Ведь я должен рассказать суду что-то новое, что он еще не знает. Твои показания на предварительном следствии записаны в протоколе, суд их прочтет и без меня. Если я повторю то, что уже известно, так в чем же моя работа?..

На Якова я даже не смотрел. Прохаживаясь по кабинету, продолжал размышлять вслух:

— И зачем мне только поручили твое дело?! Пожалуй, ты прав — надежд оно не внушает. А надо что-то придумать, чтобы не выглядеть на суде глупо. Понимаешь, какое у меня положение? Вот если б твое дело было похоже на дело Васильева!..

И я стал обстоятельно рассказывать придуманную мною на ходу историю несуществующего Васильева, которая во многих деталях напоминала то, о чем писала мне мать Якова. Я рассказал, как безвольного неопытного парня втянули в свою шайку матерые преступники, как он оказался их пособником и как на суде удалось доказать, что этот парень — неиспорченный человек, которого можно поставить на ноги.

— Вот Васильева-то мне спасти удалось, — закончил я свой рассказ, — а тебя… Ну, видно, вдвоем мы с тобой ничего не придумаем. Давай лучше каждый в одиночку…

И, вызвав конвоира, я отправил Якова обратно в камеру.

Я уже чувствовал, что появились надежды на душевный контакт с моим подопечным, что «ниточка» нащупана, но какая тонкая!.. Одно неосторожное слово, фальшивая интонация, неверный жест, — и она порвется. Я потому и свернул нашу беседу, что не знал, как вести себя дальше. Нужно было самому подумать и дать возможность подумать Якову.

Первое знакомство подсказало, что Яков не закоренелый преступник, а человек, который случайно оступился. Но, во-первых, как это доказать? А, во-вторых, почему же он все-таки оступился?

Я решил поговорить с соседями Якова, с его знакомыми, с рабочими завода, на котором он работал: уж они-то, конечно, помогут мне понять, как все это случилось.

Говорить с этими людьми надо было немедленно, до новой встречи с Яковом, чтобы прийти к нему подготовленным, зная о нем больше, чем он мог предполагать; опыт убедил меня, что это всегда вызывает человека на откровенность.

Вечером я отправился в трудное путешествие: преодолевая неловкость, заходил в каждую квартиру на улице, где жил Яков, и просил жильцов рассказать все, что они знают и думают о нем. Не везде встречали меня одинаково: одни приветливо, с открытым сердцем, с тревогой за человека; другие настороженно и сдержанно; третьи холодно извинялись за то, что «ничем не могут помочь». Были и такие, которые просили «не беспокоить» и захлопывали дверь.

Это очень обидно, когда перед вами захлопывают дверь!..

Первую половину следующего дня я провел на заводе, где работал Яков, беседовал со многими людьми.

Когда я пришел к Якову в тюрьму и, не дожидаясь его рассказа, сам выложил все, что мне удалось узнать, произошло то, на что я и рассчитывал: Яков раскрылся.

…Он был таким же, как все мальчишки, — непоседливым, любознательным и немного драчливым.

У него было трудное детство: отца — пароходного кочегара — он не видел по неделям, мать тоже работала, а все свое свободное время отдавала младшим детям. Его домом была улица. Там шла своя жизнь. Двор ходил войной на двор, переулок на переулок. Яков был у ребят заводилой. От него не раз убегали с расквашенными носами. Так еще с четырехлетнего возраста за ним прочно укрепилась кличка «бандит». Тогда это еще льстило…

С утра до вечера он пропадал у моря. Он знал все окрестные пляжи, гроты, бухточки, названия всех пароходов, шлюпок и катеров, знал всех местных рыбаков и матросов. Его брали с собой в море, и он с детства освоил многие премудрости рыбного промысла. Впоследствии об этом не раз вспоминали дома с благодарностью: отец погиб на фронте, и семье пришлось столкнуться с нуждой. Мать не имела специальности, а на руках трое маленьких детей: восьмилетний Яша за старшего. Мало кто из ребят мог похвастаться таким уловом кефали, бычков, скумбрии. Рыбу ели, а больше продавали. И был тогда дома сахар, было масло, были штаны и ботинки. Дома звали его «кормильцем».

«Ах ты, мой старшенький, — вздыхала мать. — Хозяин!..»

И плакала.

Яков и сам чувствовал себя старшим, «хозяином». Раньше времени он стал взрослым. Но он стал еще и самоуверенным, даже дерзким. А поправить парня было некому. Мать то ли не решалась его одернуть, то ли не умела, а может быть, и не понимала, к чему все это может привести.

Компания, в которой были люди гораздо старше Якова, рано стала для него привычной. Но это были не те взрослые, которые могли его научить чему-нибудь доброму и хорошему. Это были развязные молодчики с замысловатой татуировкой, картежные шулера, знатоки похабных анекдотов, завсегдатаи пивных. Именно в этой среде Яков и учился уму-разуму, солидно, как большой, выпивая на «свои деньги» и чувствуя особую прелесть в том, что может с шиком, эдак небрежно бросить: «Заказывайте, сегодня я угощаю».

«На кой они мне сдались?» — не раз думал он, сидя в пьяной воровской компании и давясь от едкого табачного дыма. Но его звали, и он шел снова…

Все же не это было главным в его жизни. Дружки не задели того лучшего, того глубинного, что было в нем.

Он учился. Не блестяще, но учился, исправно переходя из класса в класс. А главное, знал, что на нем семья держится, и старался, как мог, оправдать свое положение «главы» и «хозяина». Нужно было скорее прочно становиться на ноги, иметь надежный заработок. И, едва достигнув положенного возраста, он поступил в школу ФЗО.

…После очередной отсидки возвратился из тюрьмы известный всему городу хулиган и налетчик Алеша-«Боже мой». Говорили, что Алеша постарел, взялся за ум и собирается навсегда бросить свое непутевое ремесло.

Но уже через несколько часов после приезда он повел своих старых дружков в ресторан «Поплавок». В попойке участвовал и Яков. Он быстро захмелел и вместе со всеми горланил блатные песни.

Тогда из-за дальнего столика встал какой-то мужчина в чесучевом костюме и решительно подошел к ним. «Нельзя ли выражаться поаккуратнее», — сказал он.

Ничего не говоря, Яков рывком приподнял его и перекинул через барьер — в море.

Человек выплыл.

Пятнадцатилетнего хулигана предали суду. Его дикая выходка ничем не могла быть оправдана, и никто бы не посетовал, если бы суд сурово наказал его.

Однако суд не пошел по этому пути. Ему удалось разобраться в коротенькой биографии подсудимого, в складе его характера и понять, что за этого парня надо бороться, что из него можно и нужно сделать человека.

Яков был приговорен к условному наказанию. Это не было милостью и не было прощением. Это означало доверие. Суд как бы сказал своим приговором: «Тебе верят, Яков, и вам, воспитатели, мастера, товарищи Якова, — вам верят тоже. Человек споткнулся — помогите ему».

Это было верное, правда, чуть запоздалое предупреждение. Ведь не то что в школе — во всем городе знали, что Яков водит знакомство с дурной компанией, что человек он с неустоявшимся, сложным характером, с трудной, совсем не детской судьбой. За ним нужен был пристальный, строгий, но дружеский глаз, ему нужна была заботливая и уверенная рука, которая вела бы его по жизни в самую радостную, но и самую опасную ее пору — в пору ранней юности, когда нравственная закалка человека еще недостаточно велика и легко сделать неверный шаг, а затем покатиться по наклонной плоскости.

«Пьет? Так кто же не выпивает? Дерзок и порывист? Молод еще, обломается. Связался с сомнительными друзьями? Ну, знаете, за всеми не уследишь». Так отвечал допрошенный судом воспитатель школы ФЗО…

Да, за Яковом не уследили. Впрочем, это было еще полбеды. Ошибку можно было бы исправить — в этом и заключалась мудрость судебного приговора. Но ошибку не исправили, а усугубили.

Нельзя сказать, что в школе никак не откликнулись на случившееся. Скорее наоборот — там поступили слишком круто. Якова стали «прорабатывать».

Никто не поговорил с ним, не переключил его внимание, не заинтересовал чем-то новым, полезным, занимательным. Зато имя его теперь не уставали склонять во всех докладах и речах, лекциях и беседах, в школьной стенгазете и в экстренных выпусках городского «Крокодила».

Считалось, что в такой «проработке» заключена могучая сила воспитательного воздействия…

Яков долго готовился к комсомольскому собранию. Когда наступал вечер, он уходил на пустынный морской берег и репетировал свою нескладную речь. Речи не получалось. «Не хулиган я», — повторял он вслух то главное, что хотел сказать, и волны, мерно ударяясь о берег, подтверждали: «Да-да!..», «Да!..»

Он выйдет на трибуну и скажет: «Не хулиган я, ребята. Честное слово. Вы же сами знаете…». «Знаем, знаем!» — закричит зал, и Николай Петрович, мастер, пробурчит под конец: «Смотри, Яков, чтоб больше этого не было!»

Но все получилось не так. Николай Петрович почему-то не пришел. И ребята сидели притихшие и даже не смотрели на Якова. Речь держал болтун Сенька. «Нам таких не надо», — кричал он. Потом какая-то незнакомая девчонка («Новенькая», — подумал Яков) сказала, что Якова надо «заклеймить позором» и «очистить от него наши ряды».

— А может, не надо? — неуверенно спросил Ленька Сероштаннов, самый старший из всех — осенью ему выходил срок идти в армию.

— Хулиганам в комсомоле не место! — запальчиво бросил Сенька, и против этого было трудно что-нибудь возразить.

Председатель сказал: «Кто за исключение — голосую». Яков услышал: «Единогласно», — тут же встал и вышел.

Что же, формально здесь не к чему придраться. Комсомол — это союз лучших из лучших, это передовой отряд советской молодежи, состоять в котором — великая честь и почетное право только самых достойных.

У Якова же была судимость, он совершил безобразный поступок, и комсомольцы не нарушили устава, применив самую крайнюю меру взыскания. Но ведь и суд имел право лишить его свободы, изолировать от общества на несколько лет. Однако суд этого не сделал. Суд сохранил Якову свободу, веря, что настоящий коллектив будет благотворно воздействовать на него. А коллектив просто «очистил» от него свои ряды…

И Яков с его болезненным самолюбием, с его гордостью — не той гордостью, что говорит о достоинстве и силе духа, а той, за которой скрывается неуверенность в себе, душевная слабость и безволие, — не выдержал, сбежал. Он попросту не пришел больше в школу.

Для него наступили трудные дни. Прежние планы рухнули. Хотелось уехать куда-нибудь в другой город, где его никто не знал, и начать новую жизнь. Но куда уедешь от маминых слез, от испуганных глаз сестренок, от моря и сверкающего, слепящего солнца? Куда уедешь без денег, без специальности?

Несколько месяцев Яков отсиживался дома, лишь иногда отваживаясь выйти на берег. Но без его заработка дома было туго, и он смирил сбою гордыню, пошел устраиваться на завод. Его приняли.

Да и отчего бы, собственно, не принять! Рабочие руки нужны, парень здоровый, крепкий, немного уже подучен, работать может…

Его приняли, как любого другого, кто пришел бы с такой же просьбой в отдел кадров.

Это был бессознательный, хотя и удивительно удачный шаг.

Но Яков понял иначе. Его знали на этом заводе, и он ожидал, что сразу начнут копаться в его прошлом, будут раздумывать — брать или не брать человека с темным пятном в биографии, станут требовать каких-то обещаний, читать нудные нотации о долге и морали… А тут — ничего. Никто и словом не обмолвился. И Яков решил, что его прошлое не вспоминают намеренно, что ему верят, что на заводе он начнет новую жизнь.

Но получилось иначе. Якову казалось, что на него не обращают никакого внимания. Но в то же время он то и дело замечал, что старое не забыто, что ему нет-нет да и поставят лыко в строку.

Вот его фамилию вычеркивают из списка участников городской спартакиады. Может, это сделали случайно. Может, нашли спортсмена получше. Яков же понял по-своему. Он преступник, и поэтому не достоин отстаивать честь завода.

Приближалось Первое мая. В цехе решили отметить этот день и собраться после торжественного заседания в клубе и концерта за праздничным столом. Завком выделил деньги, часть которых надо было израсходовать на покупку продуктов. Создали хозяйственную комиссию и поначалу включили в нее Якова.

— Залужного не надо! — без всяких объяснений отрезал начальник цеха, узнав о составе комиссии.

«Не пользуюсь доверием, — горько усмехнулся Яков. — Ясное дело — бандит, деньги спереть могу…»

Никто не проявил дружеского участия к судьбе этого паренька, который стоял на распутье и в любую минуту мог свернуть с большака на кривые дорожки. Да и сам Яков, болезненно самолюбивый, держался дерзко, вызывающе, всем видом своим показывая, что не нуждается в друзьях…

Прошло два года. Время брало свое. Появилась та, одно существование которой делало жизнь прекрасной. Ее звали Таня. Семья Тани приехала в этот город издалека — история Якова ей не была известна. Он сам рассказал о себе, рассказал не сразу, а лишь после того, как понял, что и он для Тани кое-что значит.

Было это ранней весной, вечером, в парке на горе, откуда открывался вид на город, на изрезанную цепочками огней бухту, на доходящее до горизонта море. Они стояли под кедром и смотрели вдаль. Яков ждал, что скажет Таня. На всякий случай он заранее улыбался, чтобы скрыть под улыбкой свою горечь и боль, если Таня обидит его.

Но Таня сказала:

— Я все знаю… Давно уже знаю… И не надо больше об этом. Хорошо?

А через несколько дней Таня спросила:

— В комсомол снова не собираешься?

Яков и сам подумывал об этом, но не верилось, что примут. Слова Тани подтолкнули его. Заявление было подано. Яков попросил рекомендацию у трех лучших комсомольцев цеха. Ему дали. А на собрании его в комсомол не приняли. Было решено «временно воздержаться», так как он «никакими конкретными делами не доказал пока, что окончательно исправился».

Это было в пятницу. На субботний вечер еще раньше Яков договорился с Таней встретиться и пойти в кино. На перекрестке, под часами, в традиционном месте встреч он ждал Таню — впервые за все время их знакомства она опоздала почти на полчаса. Она неуверенно протянула ему руку и, опустив голову, сказала чуть слышно:

— Не сердись… Так получилось… В общем, мама запрещает мне с тобой дружить.

Не этих слов ждал от Тани Яков. Он знал Валентину Егоровну — мать Тани, она работала на том же заводе и всегда была так приветлива с ним, так добра.

— А что она говорит? — спросил он.

Таня молчала, хмурилась и плотно сжимала губы.

— Не бойся, я не обижусь.

— Она говорит, что я связалась… с бандитом.

— Ясно, — холодно сказал Яков. — Все ясно…

И зашагал прочь.

Он сунул руку в карман и нащупал двадцатипятирублевую бумажку. Двадцать пять рублей — это шесть билетов в кино и шесть порций мороженого… Это три субботы, целых три субботы, полных радости и удовольствий.

Дверь закусочной была открыта, и оттуда доносился неясный гул голосов.

Яков давно уже не был здесь — кажется, целую вечность. Он колебался только секунду — и зашел. Не оглядываясь по сторонам, он протиснулся в дальний угол, сел за столик и заказал вина.

Потом он услышал за спиной полузабытый голос Глухаря:

— Значит, скучаешь?.. Зря, зря… От народа-to нехорошо отрываться. Ладно уж, идем к нам, все собрались, тебя, дурака, дожидаются…

…Они опять сидели все вместе, пили и закусывали.

— Видишь, — усмехнулся Глухарь, — как ты ни выслуживался, тебе все равно не верят. И не поверят, зря стараешься. А со старыми друзьями никогда не пропадешь, так и знай…

В ту же ночь возле городского пляжа они ограбили одинокого прохожего.

А наутро Якова задержали.

…Много людей выступало на судебном процессе, и много хороших, умных слов сказали они. Но выступление старого рабочего Ивана Алексеевича Ильичева мне запомнилось лучше всего, потому что сказал он коротко и душевно:

— Вот, значит, мне приходится на суде речь держать. Сроду я в суде не бывал… Но вот Яшку Залужного, сына Николая Остапыча, забрали… Раз такое дело, надо, думаю, пойти. Хороший был человек Николай Остапыч. Это вы у кого хотите спросите, все помнят. Как война началась, в первый же день Николай Остапыч ушел на фронт. Вместе с ним, помню, на вокзале сидели, дожидались состава. А развезли нас в разные стороны… Я вот, значит, вернулся, а ему не пришлось. Да… А про Яшку вот что скажу. Одно слово — безотцовщина… Понять надо… Я тоже без отца рос. Шестеро нас у матери было. Некому поучить уму-разуму. С парнем-то не всякая мать сладит. Факт. Я тоже, прости господи, номера откалывал — вспомнить стыдно. Спасибо, нашелся добрый человек, намял как следует бока… А что — Яшка? Был бы отец жив… А еще скажу — и мы недоглядели. Не то, конечно, время, чтобы только палкой учить. Руководить парнем надо… Простите его, граждане судьи. Подло он поступил, не спорю, но это ж понять надо!.. Подло ты поступил, Яков, память отца своего замарал… А я в тебя все же верю!

Суд поверил тоже. Он снова оказал доверие Якову, избрав ему наказание, не связанное с лишением свободы. И снова в переполненном зале суда командир конвоя сказал ему:

— Иди! Ты свободен!

Ты свободен. Иди!

Куда ты пойдешь теперь, Яков? С кем? По какому пути?