Линнея знает Рио ровно настолько, насколько вообще может кого-либо знать, – и не знает практически ничего.
Он на десять лет моложе и до ФБР служил в армии, но старается об этом не рассказывать. У него за плечами брак, не продержавшийся и двух лет, и о нем Рио тоже почти не говорит. Детей у него нет, да он их, похоже, и не хочет, однако с ее дочками с удовольствием играет роль доброго дядюшки. Насколько Линнея успела понять, ни девушки, ни другие значимые люди не задерживаются рядом с ним дольше пары месяцев.
И дело не в том, что он им неинтересен.
Адан Рио из породы красавчиков: темные глаза и волосы, подтянутая фигура, грациозные движения. Зато он из тех, кому неуютно в собственном теле: не любит, когда на него смотрят, а потому норовит спрятаться – за темными очками, за козырьком бейсболки или под объемной курткой. Волосы Рио подолгу не стрижет, да еще сутулится, чтобы массивная фигура выглядела компактней. Линнея знает, что на спине и плечах у него красочная татуировка в виде ацтекского Камня Солнца; сам Адан объясняет такой выбор тем, что хотел отдать дань уважения семье – маме, говорившей на науатле[11], и отцу, родившемуся в Дуранго в Мексике. Еще у Рио загадочные наколки-рукава: ара, обезьяны, вороны и крошечные ацтекские боги.
Во всю руку набит Кетцалькоатль, оперенный змей.
Для человека, который выставил эти картины на всеобщее обозрение, запечатлев их у себя на коже, он на удивление скрытен.
Серьезно, он настоящая головоломка, которую, черт возьми, невозможно разгадать.
Линнея проводила с Рио столько времени, что любой нормальный мужчина приревновал бы, толком не понимая почему, однако ее муж всегда понимал уникальные отношения напарников. Тех навеки связала друг с другом некая сила притяжения, а теперь к ней добавились еще и воспоминания о пережитом ужасе. Ни у Линнеи, ни у Адана еще не прошли шрамы от последнего официального дела. И если их прекрасно видно у нее на теле: они остались на спине, руках, шее и даже глазах, то Рио скрывает свои под красочными татуировками – глубоко под кожей, поближе к сердцу.
Эти шрамы зачастую не заметишь: надо знать, где искать. А если найдешь, ужаснешься.
Но даже ангельское терпение Дэна Рена не безгранично. Линнея сидит на гостиничной кровати, прижимая телефон к уху и слушая, как дочки, Оливия и Люси, громко пререкаются на заднем плане, с радостью сообщает мужу, что возвращается домой.
– Не нашла, что хотела? – уточняет он, деликатно умалчивая, о чем именно идет речь. Он везет девочек с футбольного матча в Рокленде. По дороге троица затарилась фастфудом, и Линнея уже представляет, что теперь весь микроавтобус пахнет горячим маслом, картошкой фри, луком и тако. Даже слышит различимое шуршание бумажных пакетов и фольги. И Линнея, и Дэн неплохо готовят, когда есть время – когда она не уезжает за три штата от дома, а он не пытается совмещать заботу о дочках с преподаванием английского и литературы в университете в Нью-Палце. – Что сказал бывший сенатор Уолден?
Пока дочки сидят рядом и могут все услышать, Дэн подробностей не выспрашивает – да и зачем? Он уже по голосу Линнеи многое понимает. Дэн с самого начала знал, на какой риск она идет, возобновляя работу с Рио.
– Пока ничего. Я как раз готовлю отчет. Такие разговоры лучше вести лицом к лицу. Завтра мы позвоним сенатору, сообщим новости, а когда вернемся в штат, тогда и расскажем все лично.
Она почти слышит, как Дэн кивает и через плечо машет девочкам, чтобы вели себя потише.
– Значит, увидимся завтра?
– Нам ехать двадцать часов, Дэн. Но мы постараемся успеть.
– Нет, лучше поезжайте осторожнее. Ничего страшного, если задержитесь.
Линнея почти уверена, что уловила, как Оливия назвала Люси сучкой.
– Хочешь, наору на них вместо тебя? – предлагает Линнея.
– Нет, – с полным ртом усмехается Дэн. Он не весельчак, но его непринужденная улыбка может легко разрядить атмосферу. – Я сам разберусь. Помни, дорогая, что именно по этим временам мы будем очень-очень скучать.
Линнея представляет, прямо видит выражение его лица, вспоминает пигментное пятнышко на переносице, голубые глаза, резкие морщинки в уголках губ, скрытые под седоватой бородой, которую он носит в холодные месяцы и пока не успел сбрить. Линнее нетрудно догадаться, какое у мужа сейчас выражение. Она больше двадцати лет смотрит в это лицо, наблюдает, как оно стареет, словно лежащий на солнце камень, как устает, – и она по-прежнему любит каждую складочку и линию, трогает пальцами, чувствует даже на расстоянии.
– Как ты там? Все нормально? – интересуется Дэн.
– Хватит уже меня об этом спрашивать. И тебе, и Рио.
– Ладно, Лин, ладно, – смягчается муж. – Хотя вопрос-то резонный. Не глупый. – Он замолкает, явно желая помахать белым флагом. – Сколько лет было той девочке?
Линнея закрывает глаза, чтобы не смотреть на гостиничный потолок. Она лежит на спине на кровати, а рядом стоит открытый ноутбук – единственный источник света в комнате. На экране коллаж из фотографий мертвой Эбби Уолден.
Не просто мертвой – убитой.
– Она была очень молода, – наконец произносит Линнея. – Слишком молода.
Засыпать Линнея не хотела, но все же отключилась, а проснулась через несколько минут или даже часов в по-прежнему темной комнате. Рабочий мобильный тихонько звенит, отбрасывая на потолок бледный свет, словно падающая звезда, погнавшаяся за собственным хвостом.
По крайней мере, Линнея проснулась не резко, с подавленным в груди криком, когда человека подбрасывает на кровати и он вцепляется ногтями в воображаемое дерево, а то и себе в глаза. Даже притом что Линнея пьет таблетки, подобное то и дело случается – к счастью, уже не так часто.
– Разбудил? – спрашивает Рио, пока она тычет в телефон, держа его возле лица.
– Нет, – лжет Линнея, пытаясь посмотреть время и высчитать, сколько спала. Дэн и Рио вечно над ней подтрунивают из-за того, что она постоянно врет, спит или не спит. Адан-то вообще, похоже, никогда не дремлет, по крайней мере долго.
– Как там Дэн и девочки?
– Ждут, когда я приеду. И я жду, когда приеду.
В трубке воцаряется тишина, и Линнее это не нравится.
– В чем дело?
Опять тишина, и наконец Рио отвечает:
– Мне тут звонили… Впрочем, нам необязательно об этом говорить. Хотя, может, и надо бы. Или не стоит.
Не в его стиле быть настолько нерешительным – как будто они не допускали, что найдут Эбби Уолден мертвой! Когда они и раньше вместе работали, смерть следовала за ними по пятам, витала над головой черной птицей. Рио как-то рассказывал Линнее о психопомпах, духах, провожающих души на тот свет, частенько принимая обличье птиц: ворон, сов, воробьев – некоторых из тех животных, что он набил на руки. Однажды Адан даже задавался вопросом, а вдруг они с Линнеей тоже в своем роде психопомпы?
– Может, мы помогаем им упокоиться с миром, Лин, находим им последнее пристанище. Провожаем их домой.
Напарники взялись за поиски сбежавшей – пропавшей без вести – дочери сенатора. Девушки пропадают по множеству страшных причин. Оба это знают, как когда-то знали, что Линнее рано или поздно придется опознавать очередной труп в морге. Как в случае с Эбби. Здесь кроется и нечто иное, но, чем бы оно ни было, она устала, что и муж, и напарник обращаются с ней как с разбитой вазой, слишком хрупкой и острой, чтобы подходить без опаски.
– Выкладывай, – требует Линнея, снова превращаясь в копа. До работы в убойном отделе и полагающегося жетона детектива, до службы в ФБР она носила полицейскую форму и выкрикивала эту команду в рацию столько раз, что не сосчитаешь. Некоторые коллеги даже звали ее Генеральшей, и это был отнюдь не комплимент.
– Первыми на вызов приехали ребята из офиса шерифа округа Джефферсон, – рассказывает Рио. – У них маленькое управление, куча помощников и внештатников, а нормальных спецов мало.
Несмотря на федеральные гранты, многие сельские офисы шерифов и полицейские участки страдают от кадрового голода, а имеющиеся сотрудники плохо обучены и толком не тренированы. В отделении в Покипси, где раньше работала Линнея, наоборот, решили воспользоваться государственным финансированием и отправили ее сначала в Вашингтон учиться расследовать убийства, а затем – на десятинедельные курсы судебной медицины и профайлинга при ФБР, куда она потом и пришла служить. Но большинство мелких участков почти не сталкиваются с убийствами или исчезновениями людей, а потому передают эти дела или в ближайший крупный город, или в полицию штата.
– Теперь, – продолжает Рио, – мы знаем, почему никто не пробивал ее отпечатки по базе.
– Потому что их у нее и нет, – заканчивает мысль Линнея.
Когда Эбби получила странные ожоги на руках, то опалились и пальцы, поэтому отпечатки почти невозможно распознать ни на какой аппаратуре. Иначе девушку опознали бы гораздо раньше. Однако сначала вышли на машину – новенькую зеленую «Cубару», которую сенатор Уолден купил дочери, когда той было шестнадцать. Автомобиль обнаружили возле бара-ресторана «Эш-стрит» в Порт-Гибсоне, Миссисипи, – в двадцати милях от зоны отдыха, где нашли саму Эбби.
Молодой патрульный, завсегдатай ресторанчика, отметил, что «Cубару» до утра никто не забрал, и пробил по базе номера. Нет ничего необычного в том, что кто-то надолго оставляет машину у бара, тем не менее это авто прибыло издалека – аж из Нью-Йорка. В Порт-Гибсоне полицейский участок был даже меньше, чем в округе Джефферсон, но, как только номера Эбби попали в систему, дело завертелось.
Хоть связи Рио и его доступ к базам раньше и упрощали напарникам работу, зачастую успех зависел целиком от фортуны, причем могло повезти и не повезти одновременно. Конечно, сейчас не так-то просто пропасть без следа. Это, в целом, возможно – все-таки каждый год исчезает полмиллиона человек, но многих находят быстро и, главное, живыми и невредимыми. Однако тысячи пропадают бесследно – в год обнаруживается почти пять тысяч неопознанных тел, и еще чуть больше тысячи так и лежат где-то безымянные, никому не нужные – целыми месяцами, годами и даже десятилетиями. Эбби сию печальную статистику не пополнит; впрочем, Билла Уолдена это вряд ли утешит.
Мы помогаем им упокоиться с миром, Лин, находим им последнее пристанище. Провожаем их домой.
Может, сейчас сенатор Уолден и получил ответы на свои вопросы, однако дело закрывать пока рано: теперь речь идет не просто о побеге или пропаже человека, не о передозировке, а о самом настоящем убийстве.
В одном Линнея уверена на сто процентов: отец Эбби еще долго, очень долго не успокоится, а если преступника не поймают, то и вовсе никогда. Дело возьмет бюро расследований Миссисипи, а Уолден наверняка попробует договориться с Линнеей и Рио, чтобы они тоже продолжали работу. Но даже его денег и власти, а также обаяния Адана вряд ли хватит, чтобы полицейские воспринимали частников как равных. Большинство местных правоохранителей и так с трудом терпят детективов, нанятых семьями жертв, особенно если надо расследовать по горячим следам, а что уж говорить о вездесущих сыщиках, прибывших издалека…
– Так вот, – продолжает Рио, – хоть отпечатки и не пробили, зато повезло, что машина нашлась в нацреестре.
Он говорит о Национальном реестре пропавших без вести или неопознанных лиц. Это специальная система, набор инструментов для следователей, патологоанатомов и техников, которым пользовались и полицейские, и судмедэксперты, и семьи жертв, и любопытные частные детективы. База данных обо всех, кто когда-либо исчезал, – компьютер, населенный призраками. Сенатор Уолден о нацреестре ничего не знал, да и вряд ли додумался бы внести в него Эбби, потому что считал, будто дочь не пропала без вести, а просто сбежала – вот и нанял опытных сыщиков, чтобы ее найти. Но Линнея и Рио уже многого навидались, а потому представляли, сколько всего ужасного могло случиться, а потому завели на девушку страничку, прежде чем отправиться на поиски.
Внесли личные данные, описание внешности, особые приметы, транспорт – вроде брошенного «Субару», той самой ниточки, которая привела детективов в Миссисипи.
– Надо отдать должное Джерри Ли: он полез в нацреестр, чтобы найти безымянную жертву, вбил туда несколько внешних черт и особые приметы, которые потом попали и в отчет: рост, вес, цвет глаз, примерный возраст, татуировки.
– Что ж, мы почти ни о каких наколках не знали. Уверена, что сенатор Уолден тоже.
– Иггдрасиль, Лин, – напоминает Рио. – Мировое дерево.
Линнея наконец полностью проснулась. Она подходит к гостиничному окну и через плотные шторы смотрит на парковку, продолжая прижимать к виску телефон и слушать Рио. Сколько в мире вот таких отелей? Сколько незнакомых стоянок? Дождь кончился; все вокруг сырое, скользкое, блестящее неестественным светом под большими натриевыми фонарями, а дальше – обволакивающая непроницаемая тьма. Когда-то Линнее нравилось жить в сумеречном мире, и она проводила в его мрачных чертогах куда больше времени, чем стоило бы, но сейчас они ее настораживают. Пугают и удручают, как никогда.
– То чудно́е дерево викингов?
– Да, то самое, которое соединяет все на свете: небо, землю, преисподнюю.
– Это же не… Ой, ой, черт, – осекается Линнея и злится, что не додумалась раньше. У нее был огромный талант, волшебный трюк – умение связывать разрозненные ниточки, видеть скрытое и бежать на несколько шагов впереди всех. Теперь она понимает, почему Рио опасался об этом говорить и на что изначально намекал – пусть даже она давно чувствовала, просто не хотела признавать.
– Проклятые отметины! Те ветвистые ожоги у нее на руках…
– Именно, – подтверждает напарник. – Они самые.
И Эбби такая не одна.