Из «Дезерт Сениты» Беллу вертолетом перевозят в больницу святого Иосифа в Тусоне.
Энди мчится туда на маленькой машинке Стивена, выжимая газ до предела, отчего испуганная Руби съеживается на заднем сиденье. Приезжают через четыре часа – небо над городом чистое, лазурное.
Почти так же долго Энди приходится выбивать себе право узнать что-то о Белле: информацию о пациентах дают только родственникам.
В конце концов молодой усталый врач по фамилии Деннон – она вышита курсивом на медицинской форме – приносит Энди и Руби по пенополистероловому стаканчику кофе и находит в белом больничном лабиринте тихий уголок, чтобы поговорить.
Руби ничего не слышно; она внимательно следит за ними с жесткого пластикового стула цвета морской пены.
– Это вы привезли миз Фрэнсис?
– Надо же, а я и не знала, что у нее такая фамилия, – мямлит Энди.
У доктора невероятно длинные ресницы, почти как у девушки, отбрасывающие тени на карие глаза. На вид ему не больше тридцати, и выглядит он так, будто за последние пару дней спал от силы два часа.
– Кем вы ей приходитесь? – спрашивает он.
– Я вроде соседки, мы живем недалеко от Ахо. – Энди не знает, что еще добавить и сколько доктору Деннону точно надо знать, чтобы спасти Беллу. – Мы пару лет дружим. Иногда она присматривает за моей дочкой, – кивает Энди в сторону Руби.
Деннон коротко улыбается Руби, девочка ему тем же не отвечает.
– А свои дети у нее есть? Родственники, живущие поблизости?
– Я… я… не знаю. Она не говорила, ну, о прошлом. Так, рассказывала какие-то истории.
Теперь уже очередь Деннона недоумевать, и он так медленно моргает, что Энди почти может пересчитать все его ресницы.
– Жаль, нам бы такая информация помогла. Нам понадобится…
– Я понимаю, правда, – перебивает его Энди. – Но Белла… миз Фрэнсис… долго жила одна близ Ахо. У нее сильное предубеждение насчет современной медицины и мира в целом. Она считает, что пластик, электроника и фосфоресцирующие лампы – это яд.
– И вы все равно привезли ее сюда? – Врач обводит стаканчиком с кофе окружающую обстановку: в больнице много света, много звуков, едко пахнет растворителями, мерно гудят невидимые аппараты.
– Я не знала, что еще делать.
Деннон выбрасывает нетронутый кофе в мусорную корзину.
– Что ж, миз… – интонация идет вверх, доктор ждет, что собеседница ему подскажет.
– Энди. Просто Энди.
– Хорошо, Энди. У нас будет куча проблем: и этических, и юридических. Обычно их решает семья пациента – любой родственник, которому миз Фрэнсис позволит распоряжаться своими делами. – Он опять косится на Руби, которая отвечает ему жестким взглядом – в нем читается вызов, мол, попробуй-ка нам не помочь. – Поскольку ситуация у нас нестандартная, мне придется нарушить правила. Ваша подруга Белла умирает, и ни лампочки, ни телефоны, ни что-то еще здесь ни при чем. У нее онкология, сильно запущенный рак поджелудочной железы, уже в четвертой стадии.
– Ох… – протяжно вздыхает Энди.
– Мне очень жаль, – еще более печально произносит Деннон.
Энди суматошно озирается, как будто из длинных белых коридоров сейчас придет поддержка и все решит.
– Ладно, и что дальше? Ну, то есть как ее лечить?
– Простите, я, похоже, неточно выразился. Такое не лечится: слишком поздно. Сейчас остается только прибегнуть к паллиативной помощи и постараться создать миз Фрэнсис хорошие условия, чтобы та оставалась в сознании и чувствовала меньше боли – еще хотя бы месяц, а может, и меньше. Хороший вариант – хоспис.
– Но здесь ничего такого нет, в Нью-Корнелии уж точно. Там только… я, – борется со слезами Энди, косясь на дочку. – Только мы.
– Ладно, тогда давайте разбудим миз Фрэнсис, – понимающе предлагает врач. – Может, она расскажет о своей семье, о каких-то родственниках, где бы они ни жили.
– Я не знаю. Вот вообще. Я ее подруга, и только.
– Друзья ей тоже понадобятся, Энди. – Деннон потирает уставшие глаза. – Пусть даже ей и осталось немного.
Когда веки Беллы, подрагивая, поднимаются, она нисколько не удивлена тем, что очутилась в больнице.
Раздражается – да, но не удивляется, даже когда Энди пересказывает слова Деннона.
– Я так и знала, mija. Всегда догадывалась.
– Ты знала, что у тебя рак?!
Белла приглаживает простыни, будто хочет отодвинуться от пикающих агрегатов, к которым ее подключили. Смотреть на них она не желает. Голос надтреснутый, словно присыпанный песком из Соноры, хотя лицо Белле отчистили от грязи, в которую она упала возле трейлера.
– Нет, я знала, что умираю. С самого рождения наша жизнь – это путь к смерти…
– Вот только не надо мне этого философского бреда, Белла. Не сейчас.
– Да ладно тебе, mija, – неуловимо улыбается та. – Ну рак и рак. Здешним врачам надо же как-то это называть, классифицировать, диагностировать. Но я-то знаю, что со мной. Всегда знала.
Возможно, так и есть. Вдали от Нью-Корнелии становится слишком заметно, как Белла сдала. Совсем худая, кожа желтая, полупрозрачная, словно страницы старого телефонного справочника, склеры зеленых глаз бледные, как луна, и призрачные, как пузо глубоководной рыбы. Красивые седые волосы потускнели. Будто пустынное солнце и воздух наложили на Беллу заклятье, отчего она казалась здоровее, чем на самом деле, – а в жестоком свете больничных ламп чары рассеялись.
Возможно, община просто не хотела верить, что Белла умирает, вот и не замечала очевидного.
Она из последних сил посылает воздушный поцелуй Руби, спящей в кресле-кровати. Энди даже не представляет, на какие подвиги пошел Деннон, чтобы выделить им такую палату, не знает, сколько это стоит и как долго им разрешат здесь находиться.
– Похоже, я напугала нашу крошку Руби, – шелестит Белла.
– Ты нас всех ужасно напугала, старая ты дурища.
– Зато приключение! – смеется Белла.
– Тоже мне, приключение. Все серьезно, Белла. Миз Фрэнсис. Врачи собираются поговорить с тобой насчет родственников, приготовлений…
– Да какие тут приготовления, mija, достаточно лишь отвезти меня домой.
– Мы не сможем там о тебе позаботиться.
– Так и не нужно обо мне заботиться. Я не рассада Стивена, меня не надо кормить и поливать. К тому же я и сама неплохо о себе заботилась – долгие, долгие годы.
Энди не знает, что сказать, как переубедить подругу. А та по глазам прочитала предательские мысли и заявила:
– Я все-таки надеюсь, что вы с Руби и тем молодым человеком сблизитесь. И лучше побыстрее.
– Не такой уж он молодой. Да и я тоже. Мы не можем сейчас, вообще не можем…
– Очень даже можете.
– Погоди, а как ты догадалась, что мы собрались уезжать?
– Потому что это умное решение. – Белла кашляет, и становится ясно, что даже простенькие слова даются ей с огромным трудом. Она ищет руку Энди, находит, и хотя у нее нет сил сжать ладонь подруги, та сама крепко держит ее пальцы. – А после того, что случилось у тебя в трейлере, лучше как раз уехать.
– Это побег, Белла. Опять побег. Как всегда. А я не могу сбежать, бросив тебя в таком состоянии.
– Уедешь ты или останешься – мой диагноз не поменяется.
– Нет, но… поменяюсь я, наверное. Мы все поменяемся. И я, и Руби. Она никогда меня не простит, да и я сама тоже.
– Твоей милой девочке совсем не нужно сидеть здесь и смотреть, как старая тетушка умирает.
– Нет, зато мы поможем нашей дорогой подруге приятнее провести то время, что у нее осталось.
Белла высвобождает руку и вяло хватается за одеяло. Она впервые выглядит испуганной.
– Ничего приятного здесь не будет, mija. Вот вообще. Самым приятным станет как раз конец, и чем быстрее он наступит, тем лучше.
Белла косится через плечо Энди, и та оборачивается: в дверях стоит озабоченный Люк. На нем мятая бейсболка и те же джинсы и рубашка, что и вчера вечером, значит, он примчался сразу сюда. В палату Люк не входит, так и стоит на пороге в терпеливом ожидании. Белла улыбается гостю, и он отвечает тем же.
– Как бы то ни было, – говорит Энди, – тебе придется провести здесь еще пару дней. Так что давай составим список того, что ты хочешь – в целом. Говори все, что приходит в голову. Печеньки, которые ты обожаешь, бутылка любимой водки – что угодно. Я привезу. – Косится на Руби и Люка. – Вернее, мы привезем.
– А потом? – спрашивает Белла.
– Потом я заберу тебя домой.