Вопреки всем ожиданиям, жене Дениса Борисовича удалось добиться для Сергея разрешения на визит. Звягинцев оказался в просторном, но унылом фойе психиатрической клиники, пахнущем медикаментами и отчаянием. Пациенты бродили, словно тени, каждый в своем мире, отгороженный от реальности невидимой стеной. Один, с растрепанными волосами, строил гримасы невидимому собеседнику. Другой, с потухшим взглядом, монотонно повторял: «Я Наполеон! Я Наполеон!»

В стороне, за небольшим столиком, сидел сам Денис Борисович. Его седые волосы были аккуратно причесаны, а взгляд, хоть и отсутствующий, был прикован к шахматной доске. Он играл сам с собой, сосредоточенно обдумывая каждый ход, словно от исхода этой партии зависела судьба Вселенной.

Сергей, чувствуя легкое волнение, осторожно присел напротив.

— Здравствуйте, Денис Борисович, — произнес он негромко, стараясь не нарушить хрупкую тишину.

Старик поднял голову, его глаза, поначалу мутные, сфокусировались на Сергее.

— Здравствуйте, — ответил он, голос его был тих, но отчетлив. — Мы с вами знакомы, молодой человек?

— Возможно, вы меня не помните, — начал Сергей. — Я был одним из ваших студентов. У вас их были сотни.

— Ах, студенты… — Денис Борисович задумчиво кивнул, словно перебирая в памяти давно минувшие дни. — Что ж, время не щадит никого. Так зачем вы пришли?

— Я читал вашу статью, — сказал Сергей, стараясь придать голосу уверенности, — «Квантовая механика параллельных вселенных».

— Мою статью? — в глазах старика мелькнула искорка удивления. — Неужели? Я уж и не надеялся, что кто-то, кроме меня, когда-либо дочитает ее до конца…

Денис Борисович склонился над доской, его палец завис над черной ладьей. Сергей, мельком взглянув на расстановку, увидел очевидный, но пропущенный ход. Он осторожно взял белого коня и поставил его на нужную клетку.

— Шах, профессор, — мягко произнес он.

Старик вздрогнул, его взгляд скользнул по доске.

— Действительно… — пробормотал он, его лицо омрачилось легкой досадой. — Как же я сразу не заметил? Старею, старею… Но вернемся к делу, молодой человек. Зачем, собственно, вы пришли?

— Я же сказал, — повторил Звягинцев, — я читал вашу статью. Ваша теория… она не просто любопытна. Она… пророческая.

— Пророческая? — Денис Борисович усмехнулся, но в его глазах читалась боль. — Всего лишь любопытна, говорите? Или пророческая? Выбирайте, молодой человек.

— Знаете, профессор, — Сергей подался вперед, понизив голос, — я думаю, что в вашей теории действительно что-то есть. И, похоже, я недавно столкнулся с ее… проявлениями.

Он сбивчиво, но с поразительной детализацией, рассказал о своем странном приключении в лесу: о деревьях с незнакомой листвой, о рыцарях в доспехах и о крылатом чудовище, растворившемся в дымке. И о стреле, которая осталась у него на капоте.

— Только взять с собой в больницу я ее не рискнул, слишком строгая здесь проверка на входе, — развел руками Звягинцев.

Денис Борисович слушал, не перебивая, его взгляд становился все более острым, а руки перестали дрожать. Когда Сергей закончил, старик медленно произнес:

— Скажите, а коллайдер в NICA в это время был включен?

— К сожалению, мне это неизвестно, — ответил Сергей, чувствуя, как нарастает напряжение.

— Жаль, — прошептал Денис Борисович, его палец нервно постукивал по краю доски. — Но это ключ, молодой человек! Если вы сможете выяснить расписание запуска коллайдера, сравните время появления… Феномена, как вы его назвали, с моментами его пуска. Если совпадет… это будет неопровержимое подтверждение моей гипотезы.

— Насчет стирающейся грани между мирами? — уточнил Сергей, вспоминая крики старика у NICA.

— Именно, — подтвердил Денис Борисович.

— Но почему она стирается?

— А вы, молодой человек, — профессор прищурился, — разве не знакомы с многомировой интерпретацией Эверетта? Или вы так невнимательно слушали мои лекции?

— Я знаком с этой гипотезой, — поспешно ответил Сергей. — К сожалению, до сих пор ее никому не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть. Она остается лишь красивой, но недоказанной теорией.

— Ну, еще бы! — воскликнул старик, его голос набрал силу, привлекая внимание пары бродящих неподалеку пациентов. — Нельзя так просто взять и отправиться в параллельный мир, это не прогулка в парк! Но если вы помните, я в своей статье вывел формулу, математически доказывающую, что многомировая интерпретация Эверетта верна. Какие из этого действительно важные следствия?

— Такие, что параллельные миры существуют, — осторожно предположил Сергей.

— И все⁈ — Денис Борисович резко ударил ладонью по столу, отчего шахматные фигуры подпрыгнули. Его глаза, теперь по-настоящему живые, горели яростью и разочарованием. — Это весь ваш вывод, молодой человек⁈ Это все, что вы поняли⁈

Один из санитаров, с подозрительным прищуром, покосился на их оживленную беседу, словно опасаясь, что разговор может перерасти в нечто более тревожное.

— Но какие еще выводы можно сделать из этого? — осторожно спросил Звягинцев, чувствуя, как его собственный разум пытается ухватиться за ускользающую нить логики.

— Если частица, по сути, является суперпозицией своих квантовых состояний из множества вселенных, — начал Денис Борисович, его голос обретал прежнюю силу, — то, стало быть, возможно и перемещение в иные вселенные. Но для этого нужно суметь перенести квантовую неопределенность, эту неуловимую природу микромира, на макрообъекты. На нас с вами.

— Но при чем здесь коллайдер? — Сергей не мог упустить ни одной детали.

— А при том, — Денис Борисович наклонился вперед, его глаза сверкнули, — что частица, обладающая энергией такого уровня, который был при самом зарождении Вселенной, может пробить саму ткань пространства, отделяющую нашу реальность от иной. В момент Большого Взрыва этой «ткани» еще не существовало, поэтому Сингулярность, эта точка бесконечной плотности, существовала одновременно во всех вселенных. Но по мере расширения «пузыря» пространства, уровень энергии упал, и материя, словно застыв, зафиксировалась в нашей, единственной, как мы тогда думали, Вселенной.

— Предположим, что это так, — задумчиво проговорил Сергей, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он пытался увидеть эти невидимые миры. — Но тогда возникает закономерный вопрос: почему грань между мирами истончилась не в самом эпицентре работы коллайдера, а за несколько километров от него, в глухом лесу? И почему до сих пор никто не знает об этом феномене?

— Где тонко, там и рвется, — философски заметил Денис Борисович, его взгляд стал печальным. — При работе коллайдера произошел выброс. Неконтролируемый, мощный выброс энергии. Этот выброс, словно невидимая волна, спокойно плыл по пространству, пока не наткнулся на зону, где ткань пространства уже была истончена, где она была предрасположена к разрыву. В этом месте и произошел ваш Феномен.

— Этот выброс… его можно зафиксировать какими-нибудь приборами? — Сергей чувствовал, что приближается к разгадке.

— Насколько я знаю, нет, — Денис Борисович покачал головой. — Хотя… — он сделал паузу, его губы тронула легкая, едва заметная улыбка. — Полагаю, самый лучший прибор — это Сознание. Только биологическое существо, обладающее сознанием, способно почувствовать этот выброс.

— Что, простите? — Сергей не мог поверить своим ушам.

— Экстрасенс, — четко произнес Денис Борисович. — Вы что-нибудь слышали об экстрасенсорном восприятии?

— Вообще-то, экстрасенсов не существует, — возразил Сергей, чувствуя, как его научный скептицизм берет верх. — Это же давно доказано наукой.

— Ничего не доказано! — внезапно вскрикнул Денис Борисович, его голос сорвался на крик. Он резко ударил кулаком по столу, отчего несколько шахматных фигурок слетели с доски и с глухим стуком упали на пол. Его глаза горели прежним огнем, но теперь в них читалось не только научное убеждение, но и отчаянная борьба за признание.

Не успел профессор закончить свою гневную тираду, как к столику тут же подошли два санитара. Их движения были отточены и спокойны, но в них чувствовалась незримая сила. Они осторожно, но настойчиво взяли старика за плечи.

— Вам лучше уйти, молодой человек, — произнес один из них, его голос был ровным, но не терпящим возражений.

Сергей понял, что дальнейший разговор бессмыслен. От этого бывшего ученого, чьи блестящие идеи, по-видимому, уже тонули в тумане деменции, он больше ничего не узнает. С тяжелым сердцем Звягинцев поспешно ретировался. Шагая по длинным, безликим коридорам психбольницы, он с сожалением осознавал, что последняя нить, ведущая к разгадке Феномена, оборвалась. Ученый, который мог бы пролить свет на тайну, оказался пленником собственного разума.

На выходе, когда Сергей уже почти достиг спасительной двери, его окликнул чей-то голос. Обернувшись, он увидел женщину цыганской внешности, закутанную в яркие, многослойные юбки, с темными, проницательными глазами.

— Нет, гадать мне не надо, — отмахнулся Сергей, ускоряя шаг. Он был не в настроении для уличных предсказаний.

Но цыганка оказалась проворнее. Она схватила Сергея за руку, ее пальцы были неожиданно сильными и холодными.

— Молодой человек, — прошептала она, ее голос был низким и бархатистым, — вам не место в этом мире!

— Что за чушь! — вспылил Сергей, резко вырвав руку. Его сердце бешено колотилось от смеси раздражения и необъяснимого страха. Он буквально побежал в сторону стоянки, не оглядываясь.

Звягинцев сел в машину, завел мотор и снова поехал куда глаза глядят, пытаясь уйти от гнетущих мыслей. Он сам не заметил, как оказался за городом, на той самой дороге, что вела в лес. Остановился на обочине, заглушил двигатель. Вспомнил, что где-то недалеко отсюда он и столкнулся с Феноменом. Мысль, словно искра, промелькнула в голове: «А не съездить ли туда, посмотреть?» Но потом благоразумие взяло верх. Не стоило сломя голову бежать в то место, где происходило нечто столь необъяснимое и потенциально опасное.

Сергей развернулся, собираясь ехать обратно. И тут его внимание привлек какой-то странный, массивный столб, возвышающийся посреди поля, там, где еще минуту назад ничего не было. Звягинцев резко затормозил, едва не врезавшись в придорожное дерево. Выйдя из машины, он подошел к сооружению, охваченный смесью любопытства и тревоги. На вид это был древний языческий идол, вырезанный из темного, потемневшего от времени дерева. На верхней части столба было вырезано лицо старца с длинными, спутанными волосами, а вся поверхность идола была испещрена многочисленными руническими знаками, словно древнее послание, высеченное в камне.

Сергей подошел ближе. На уровне глаз, в нижней части идола, он заметил знак, который заставил его замереть. Тот самый. Такой же, как на той стреле, что застряла тогда у него в капоте.

Затем он пошел по направлению к оставленной на обочине машине. Обернулся, чтобы еще раз взглянуть на загадочный идол, но его уже не было. Поле было пустым, лишь ветер шелестел в сухой траве.

— Это не случайность, — прошептал он, чувствуя, как по спине пробегает холод. — Это ключ.

Он выхватил телефон, успел сделать один снимок, и тут идол начал блекнуть. Контуры расплылись, и через несколько секунд на поле осталась только трава.

Сергей стоял, сжимая в руке телефон. Его сердце колотилось. Только что он столкнулся с новым проявлением Феномена, и с этим надо было что-то делать.

Дома Сергей продолжил поиски информации. Он выложил на один из интернет-форумов фотографию идола, которую успел сделать в последний момент, задав вопрос, не видел ли кто-нибудь подобных объектов или не знает ли их значения. Ответов в ближайшее время не получил, и, измотанный событиями дня, лег спать. Слова Дениса Борисовича о «сознании как приборе» никак не выходили из головы.

Звягинцеву снилось, что он, наконец-то, стал великим ученым. Он разработал революционную теорию сознания. Согласно этой теории, сознание было повсюду, пронизывая все сущее. Оно обитало не только в человеке, но и в животных, птицах, насекомых, микробах. Сознанием обладали даже отдельные молекулы, атомы и элементарные частицы. А сама Вселенная, по его теории, была воплощением высшего Космического Сознания. И вот с этой теорией Сергей выступал перед огромным научным сообществом, его слова эхом разносились по залу. С него, естественно, потребовали доказательств. Но доказать Звягинцев не смог. Слова застряли в горле, а цифры и формулы рассыпались в прах. Он проснулся в холодном поту, с тяжелым предчувствием, что его путь к великим открытиям будет куда более тернистым, чем он мог себе представить.