Глава 7

Слово «знает» на экране телефона Радим увидел раньше, чем Ярина успела добраться до склада, и когда она вошла, он уже стоял у дальней стены, сложив руки на груди, с тем выражением человека, принимающего решение, которое ему не нравится, но которое он уже принял.

— На складе больше оставаться нельзя, — сказал он без предисловий. — Не потому, что место плохое. Потому что Бусыгин уже сделал первый ход. Если он полез в твой карман, значит, проверял, есть ли у тебя секреты. А если проверял, следующим делом выяснит, куда ты исчезаешь после смены.

Ярина не стала спорить, хотя у неё не было немедленной альтернативы, и именно это отсутствие альтернативы на несколько секунд повисло между ними как молчаливый вопрос о том, насколько далеко простирается её готовность к тому, во что она ввязалась.

— У меня есть ключ от дачного домика на краю города, — сказала она потом. — Он остался от отца. После его смерти я так и не смогла его продать... сама не знаю почему. Поехали туда. Пока это временное решение. Потом найдём что-нибудь получше. Если ты не против.

Домик находился на берегу небольшой бухты в получасе езды от порта, в старом дачном посёлке, чьи участки в большинстве своём зимой пустовали: хозяева появлялись летом, иногда в сентябре по грибы, и между октябрём и маем жизнь там замирала так основательно, что единственными свидетелями присутствия двух людей на участке Снегирёвых были сосны, ветер и бухта, которая в темноте переставала быть заливом и становилась просто чёрной водой с белыми гребнями волн, видимыми из окна кухни. Ярина давно не приезжала сюда одна — после смерти отца дача существовала в её жизни как факт, требующий периодического обслуживания, но не как место, куда хочется возвращаться, потому что возвращаться туда в одиночестве означало возвращаться туда, где его не было, а это было совсем другим ощущением, чем просто его отсутствие в городской квартире, где он никогда особенно и не присутствовал. Теперь она остановила машину у ворот участка, и в темноте фары высветили знакомый деревянный забор, покосившийся у левой секции, и старую яблоню у дорожки, и всё это было именно таким, каким и должно было быть, и при этом совершенно другим, потому что она была здесь не одна.

Пока Ярина возилась с замком, заедавшим с прошлого приезда, Радим стоял у воды и смотрел на залив с таким выражением, которое она заметила, только обернувшись, — не задумчивым и не тоскливым, а сосредоточенным, как у человека, прислушивающегося к чему-то за пределами слышимого, и она не стала окликать его, пока замок не поддался и дверь не открылась со скрипом, потребовавшим немедленного вмешательства масла, которого в домике, разумеется, не оказалось.

— Радим.

Она позвала его тихо, без особой интонации, и он обернулся сразу, как будто краем внимания держал её в поле зрения всё то время, пока смотрел на воду, — и это наблюдение она тоже отметила и убрала в ту же стопку, что и нечеловеческую температуру его кожи и способность замирать в тени до полной незаметности: детали природы, к которым она привыкала постепенно и которые переставали пугать именно тогда, когда она позволяла себе смотреть на них прямо, а не мимо.

Внутри было холодно и пахло залежавшимся деревом и забытым летом — тем особым запахом нежилого пространства, который не является неприятным, но напоминает о чьём-то отсутствии острее, чем любая фотография на стене. Ярина растопила печь — отец настоял на печном отоплении ещё при постройке, считая газовые баллоны ненадёжными, и впервые за много лет она была ему за это благодарна, — и пока дрова разгорались и комната начинала медленно согреваться, расставила на столе то, что привезла с собой: еду, блокнот, папку с копиями грузовых деклараций за последние полгода, которую она незаметно изъяла из рабочего архива ещё позавчера, сказав себе, что это просто дополнительная копия для внутренней проверки, и почти убедив себя в этом.

Радим сел напротив и посмотрел на папку с декларациями с таким вниманием, словно видел её впервые, хотя она рассказывала ему о ней раньше.

— Знаешь... — сказал он. — Пока я приходил в себя, ты успела сделать пугающе много. Это впечатляет.

Они работали несколько часов, разложив декларации по датам и прослеживая движение конкретных судов через морозовский порт за последние полгода: Ярина искала повторяющиеся несостыковки в весе или маркировке, Радим сопоставлял даты с тем, что знал о пропажах из магического сообщества — существ, исчезнувших без объяснений и без следа. Совпадений оказалось больше, чем она ожидала: пять случаев за шесть месяцев, каждый раз одно и то же судно или его ближайший аналог из той же компании, каждый раз один и тот же маршрут, один и тот же портовый агент, подписывавший приёмные документы. Портовым агентом был человек по фамилии Дёмин, которого Ярина знала в лицо — немолодой, незаметный, из тех людей, которых перестаёшь замечать именно потому, что они всегда на месте и никогда не делают ничего, требующего внимания, — и это открытие, совершённое не через слежку и не через чьи-то показания, а через простое сравнение цифр в столбцах таблиц, доставило ей то особое тихое удовлетворение, которое она всегда испытывала, когда документы наконец начинали говорить.

За окном давно стемнело, и бухта за стёклами превратилась в тёмное пространство, обозначенное только далёкими огнями буёв, а печь давала ровное оранжевое тепло, которое делало комнату куда более жилой, чем она была при её появлении. В какой-то момент разговор сам по себе сполз с деклараций и схем к чему-то менее рабочему — не резко, а постепенно, как смещается угол освещения под вечер, незаметно меняя вид одного и того же предмета.

— Можно спросить? — сказал Радим. — Про отца.

Она кивнула.

— Умер три года назад. Сердце. Всю жизнь проработал в порту. Бухту любил сильнее города. Наверное, поэтому я и не продала этот домик, хотя квартира обходится мне куда дороже, чем хотелось бы.

Потом, немного помолчав, добавила:

— Иногда мне кажется... я пошла работать в порт не потому, что мечтала об этом. Просто это был единственный способ остаться рядом с тем, что от него осталось. С запахом мазута, с холодным морем, с терминалом... Он в детстве всегда говорил, что самая лучшая часть дня — это тишина после смены.

Она произнесла это и тут же подумала, что произнесла слишком много, — но Радим слушал, глядя в огонь через приоткрытую дверцу печи, и не говорил ничего в ответ, что обычно раздражает, но в этот раз не раздражало, а казалось правильным — он не заполнял её слова своими словами, просто принимал их такими, какими они были, и это было куда более редким умением, чем она привыкла ожидать от людей.

Потом она спросила его о стае — не о предательстве, это она уже научилась обходить стороной, — а просто:

— Каково это... быть хранителем? Отвечать за других?

Он немного помолчал, прежде чем ответить:

— Это похоже на то, будто ты всегда знаешь, где находятся те, за кого отвечаешь. Не глазами. Просто знаешь. Слышишь их присутствие, как фоновый шум. Пока он есть, ты его почти не замечаешь. Но стоит ему исчезнуть... и тишина начинает греметь.

Он сказал это спокойно и без надрыва, как говорят о фактах, с которыми давно живут и которые перестали быть источником острой боли, хотя и не перестали быть источником боли вообще, — и Ярина слушала и думала, что эта формулировка — «фоновый звук, который замечаешь только когда исчезает» — описывала нечто, что она сама знала в совершенно человеческом варианте и чему никогда не находила такого точного слова. Сейчас этого звука у него не было, и тишина, которую он описывал, звучала в его голосе так явно, что Ярина не нашла, что сказать, и не стала искать.