Глава 2

Вынуть кляп оказалось куда проще, чем Ярина ожидала, — узел на затылке незнакомца поддался при первом же рывке, и тяжёлое, хриплое дыхание, вырвавшееся следом, прозвучало в тишине контейнера почти оглушительно после долгих минут вынужденного молчания, в течение которых он, судя по всему, не позволял себе даже застонать, чтобы не выдать своего присутствия случайным прохожим у причала.

— Убери фонарь, — прохрипел он, морщась. — Если хочешь помочь, не свети мне в лицо.

Ярина, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее, послушно отвела луч в сторону, хотя любой здравомыслящий человек на её месте задался бы вопросом, почему вообще выполняет указания связанного незнакомца, найденного в контрабандном грузе при обстоятельствах, не оставляющих сомнений в его непростом положении.

Развязывая верёвки на его запястьях — узлы оказались профессиональными, явно вязаными человеком, знавшим толк в том, чтобы удерживать кого-то значительно более сильного, чем выглядел измождённый пленник перед ней, — она успела заметить, что кожа на его руках местами покрыта не обычными синяками от верёвки, а тёмными, почти чешуйчатыми пятнами, исчезающими прямо на глазах, будто рассасывающимися с неестественной для человеческого организма скоростью, и это зрелище, куда более красноречивое, чем странный цвет глаз, окончательно лишило её возможности убедить себя в рациональном объяснении увиденного.

Её руки при этом оставались совершенно спокойными — она заметила это со странным отстранённым удивлением, пока возилась с последним узлом, — не дрожали, не запинались на петлях, двигались ровно так, как двигаются руки человека, выполняющего понятную механическую задачу, хотя ни одна из предшествующих задач в её жизни не выглядела менее понятной, чем эта. Где-то в голове, под слоем немедленного и почти профессионального сосредоточения на том, что происходит прямо сейчас, уже копилось то, с чем ей предстояло разбираться позже, — когда она выйдет из этого контейнера и окажется наедине с тем фактом, что мир, в котором она работала шесть лет и который она считала знала достаточно, только что показал ей изнанку, о существовании которой она не подозревала. Но это было потом, а сейчас перед ней был человек с заживающими на глазах синяками, и у неё не было ни секунды на экзистенциальный кризис.

Освободившись, незнакомец не бросился к выходу и не попытался напасть на неё, чего она, признаться, подсознательно ожидала и к чему успела внутренне подготовиться, нащупав свободной рукой рукоять служебного фонарика как единственное доступное оружие; вместо этого он медленно, с явным трудом, сел, привалившись спиной к стенке контейнера, и несколько долгих секунд просто разглядывал её — не с угрозой, а с настороженным, почти болезненным изучением человека, пытающегося понять, насколько велика ловушка, в которую он, возможно, попал во второй раз за этот вечер.

— Кто ты? — наконец спросил он сорванным голосом. Его взгляд не дрогнул. — И сколько людей знают, что ты открыла этот контейнер?

— Пока только я, — ответила Ярина после короткой паузы. — Если бы здесь был кто-то ещё, мы бы сейчас не разговаривали.

— Не торопись с выводами, — сухо бросил он. — Иногда разговор и есть начало больших неприятностей.

Его тон больше напоминал допрос, чем благодарность спасённого, и Ярина, вместо того чтобы оскорбиться подобной неблагодарностью, поймала себя на мысли, что его недоверие выглядит куда более осмысленным, чем её собственная безрассудная готовность помочь незнакомцу, чья природа явно выходила за рамки всего, что она прежде считала возможным.

Объяснять происходящее в темноте контейнера, рискуя в любую минуту привлечь внимание ночного обхода охраны, было неразумно, и Ярина, неожиданно для самой себя перейдя от шокированного наблюдателя к человеку, действующему по плану, которого она ещё минуту назад не имела, тихо сказала:

— Через старый рыбный склад есть служебный проход. Им давно никто не пользуется. Выведу тебя оттуда. Всё остальное обсудим позже, когда уберёмся отсюда.

Незнакомец долго молчал, явно взвешивая, не является ли это предложение очередной ловушкой более изощрённого толка, чем контейнер с двойным дном.

— Слишком складно звучит, — наконец произнёс он, не сводя с неё глаз. — Но если ты хотела меня сдать, уже позвала бы охрану.

Он коротко кивнул.

— Ладно. Веди.

С трудом поднявшись на ноги, он покачнулся настолько сильно, что ей пришлось подставить плечо, чтобы он не упал обратно на ящики с маркировкой рыбной компании, — и в этом коротком, вынужденном физическом контакте она впервые ощутила, насколько неестественно горячей была его кожа даже сквозь рваную ткань рукава, словно температура его тела была настроена на совершенно иную, нечеловеческую норму.

Путь от контейнера до старого рыбного склада, заброшенного ещё до того, как Ярина начала работать в порту, занял не больше десяти минут, но эти десять минут показались ей растянутыми на целую вечность: каждый скрип портового крана, каждый далёкий окрик с причала заставлял её сердце замирать в ожидании, что охрана вот-вот заметит их и потребует объяснений, которых у неё попросту не было, а незнакомец рядом, несмотря на явную слабость, двигался настороженно и бесшумно, будто инстинкт самосохранения, отточенный годами, заставлял его автоматически выбирать путь вдоль теней, даже когда тело отказывалось ему подчиняться в полную силу.

Один раз они остановились — за штабелем контейнеров, когда в ста метрах от них появился охранник с фонариком, — и Ярина почувствовала, что незнакомец рядом полностью перестал двигаться, не просто замер, как замирает человек, а именно перестал — убрал дыхание, убрал случайные микродвижения, стал частью тени так, как живое существо в принципе не должно уметь становиться. Охранник прошёл мимо, не повернув головы, и Ярина не была уверена, было ли это удачей или чем-то ещё.

Внутри склада, среди ржавых остовов старого рыбоперерабатывающего оборудования и стойкого запаха гниющей соли, въевшегося в бетонные стены за десятилетия, он наконец опустился на перевёрнутый деревянный ящик и, впервые за всё это время, позволил себе по-настоящему выдохнуть, как человек, осознавший, что непосредственная опасность хотя бы на время миновала. Склад был устроен так, что луч фонарика, направленный в пол, не был виден снаружи ни с одной из сторон — это Ярина знала, потому что несколько лет назад проверяла здесь технические нормы для одного из запросов, и тогда это здание показалось ей просто ещё одной бесполезной единицей в реестре портового имущества, ожидающего решения об утилизации; теперь она была ему благодарна со степенью конкретности, которой прежде не испытывала ни к одному административному объекту.

Именно тогда, в скудном свете фонарика, поставленного на пол так, чтобы не выдать их случайному наблюдателю снаружи, Ярина впервые рассмотрела его лицо без спешки и страха, владевших ею у контейнера: резкие, почти хищные черты, тёмные волосы, слипшиеся от пота и грязи, и глаза, которые в спокойном состоянии выглядели почти обычными карими, но в которых временами, особенно когда он бросал быстрый настороженный взгляд в сторону входа, на долю секунды вспыхивал тот самый нечеловеческий жёлтый отблеск, замеченный ею ещё в контейнере.

Она хотела спросить напрямую, что он такое, — вопрос, который ни один здравомыслящий человек шесть часов назад не задал бы вслух, не опасаясь немедленной госпитализации в психиатрическое отделение, — но вместо этого, повинуясь то ли остаткам профессиональной осторожности, то ли простому человеческому такту, спросила:

— Как тебя зовут?

Он не ответил сразу. Несколько секунд смотрел на неё так, будто прикидывал цену даже такой мелочи.

— Радим, — коротко сказал он.

— Ярина.

Он едва заметно кивнул.

Теперь они хотя бы знали, как обращаться друг к другу. Хотя вопросов всё ещё оставалось больше, чем ответов на них.