В шестой главе мы говорили о том, как лишних людей усыпляют. О цифровом опиуме, который позволяет миллиардам тихо угаснуть, не выходя из своих квартир. Это работает. Это уже работает. В Корее коэффициент рождаемости 0,72 — страна вымирает на одних только смартфонах, без всякого ИИ.

Но усыпление работает не на всех.

Есть категории л юдей, которых усыпить нельзя. Молодой пассионарий двадцати трёх лет с энергией на десятерых не сядет в Replika. Уволенный мужчина сорока пяти лет, у которого ещё есть гордость, не успокоится в TikTok. Подросток из бедного района, у которого нет телефона нового поколения и нет терапевта-ИИ, не уйдёт тихо в апатию. Эти люди не растворятся. Они будут злиться, объединяться, воевать. С ними у системы — другой план.

Этот план называется утилизацией.

Слово неприятное. Я колебался, прежде чем поставить его в название главы. Утилизируют отходы, не людей. Но лексика честнее, чем эвфемизмы. Если назвать вещь её настоящим именем, проще понять, что с ней происходит. А с лишними людьми в двадцать первом веке происходит именно это.

И прежде чем мы пойдём дальше, я должен сделать одно очень важное различение. Без него вся эта глава будет не понята, или, что хуже, понята криво. Различение это касается прошлого и будущего.

Все большие утилизации прошлого происходили инерционно.

Это центральный тезис, и я хочу, чтобы вы его удержали. Никто не сидел в кабинете и не планировал заранее ни Первую мировую войну, ни голодомор тридцатых, ни ирландский голод сороковых, ни Лаогай[23], ни камбоджийский геноцид Пол Пота. Эти катастрофы не были чертежами. Они были природными реакциями систем на накопленное напряжение.

Австро-Венгрия не выдержала национальных противоречий, Германия страдала от блокированного развития, Россия истощила терпение крестьянина, Британия защищала свои империи — и в Сараево раздался выстрел, и через полгода миллионы молодых мужчин со всех сторон уже шли в окопы. Никто этого не планировал. Никто из тогдашних политиков не сидел над картой и не считал, скольких надо положить в землю, чтобы решить проблему перенаселения Европы. Это произошло само. Логикой текущих событий. Накопившееся напряжение нашло выход.

Голодомор тридцатых не был придуман как способ уморить пять миллионов украинских и русских крестьян. Он был результатом коллективизации, которая сама была результатом ускоренной индустриализации, которая сама была результатом страха перед новой войной. Сталин не планировал миллионы смертей — он планировал хлебозаготовки. Смерти были побочным продуктом. Но они случились, и для тех, кто их вызвал, оказались приемлемой ценой. После — никто не каялся, потому что официально это даже не было решением.

Ирландский голод сороковых годов девятнадцатого века — то же самое. Британские власти не сидели и не считали, скольких ирландцев убьёт картофельная гниль вкупе с продолжающимся вывозом ирландского зерна в Англию. Они принимали решение «не вмешиваться в естественный ход рынка», как тогда было модно говорить. Сколько ирландцев умрёт от голода в результате этого невмешательства — это уже статистика, никого особо не интересующая. Решение было о свободе торговли, а не об уничтожении ирландцев. Уничтожение миллиона из них и эмиграция ещё миллиона случились как побочный эффект. После никто не каялся, потому что официально это даже не было решением.

Китайский Лаогай, советский ГУЛАГ, рабовладение в южных штатах США — все они возникали по похожей логике. Власть видела угрозу или ресурс, принимала решение, и из этого решения вытекали смерти, которых никто конкретно не планировал, но которые были встроены в саму конструкцию.

Я перечисляю это не для того, чтобы оправдать. Все эти преступления — реальные преступления, и их виновники несут реальную вину. Я перечисляю это, чтобы показать одну важную вещь:

До недавнего времени человечество не умело планировать массовое уничтожение людей с точностью.

Войны, лагеря, депортации, голодоморы — всё это шло почти по природной логике, как сходит лавина. Люди, конечно, её толкали, иногда нарочно толкали, но даже тогда не могли точно прогнозировать, куда она пойдёт и сколько унесёт. Сталин тридцать седьмого года не знал, что через два года ему придётся подписывать договор с Гитлером и через четыре — отступать до Москвы. Гитлер сорок первого не знал, что через четыре года будет лежать с пулей в голове в горящем бункере. Они принимали решения в условиях глубокой неопределённости, и катастрофы, которые они вызывали, во многом были им самим неподконтрольны.

Это и есть то, что я называю инерционной утилизацией. Не план. Не схема. Накопившееся напряжение, нашедшее выход, и власть, которая воспользовалась этим выходом для своих целей, не до конца понимая, что именно она делает.

Из этого правила есть одно исключение, и его необходимо назвать отдельно.

Нацистский план уничтожения европейских евреев — Endlösung, «окончательное решение» — был первой в истории попыткой спланировать массовое уничтожение людей. С чертежами. С графиками. С транспортной логистикой. С техническими спецификациями газовых камер. С учётом и контролем. С применением всех доступных в те годы технологий организации труда и учёта данных.

Это было ужасное достижение двадцатого века. И именно поэтому Холокост запомнился иначе, чем все остальные геноциды — потому что это была не лавина. Это было предприятие. С менеджерами. С бухгалтерами. С KPI[24].

Я не ставлю Холокост в один ряд с другими утилизациями. Он стоит отдельно, и должен стоять отдельно — как первая попытка человечества подойти к уничтожению других людей рационально, с инженерным подходом. И как единственная такая попытка, развёрнутая в полном масштабе.

Но техническая база нацистов была убогой по сегодняшним меркам. Бумажные картотеки. Поезда по расписанию. Ручной труд палачей, которые сами от него сходили с ума. Газовые камеры, которые ломались. Кремационные печи, которые не успевали. Чертежи, нарисованные карандашом на ватмане. Логистика, проваливавшаяся при каждом военном откате.

Если вы возьмёте сегодняшние инструменты — спутниковую связь, машинное обучение, моделирование, анализ больших данных, биометрический контроль, цифровые валюты, платформы, на которые подписан весь мир — и дадите их в руки властной структуре, которая поставит себе цель уменьшить численность какой-то группы населения — вы получите систему, перед которой нацисты выглядят кустарями.

И вот мы подходим к настоящему тезису этой главы.

Все прежние утилизации шли инерционно. Одна попыталась быть плановой и потерпела поражение, в том числе из-за технологической ограниченности. Все будущие утилизации могут быть плановыми. Потому что технологическая база теперь позволяет.

Я не утверждаю, что они будут плановыми. Я утверждаю, что впервые в истории это технически возможно. И это меняет всё.

Здесь мы расходимся с моим электронным соавтором, и я хочу зафиксировать это разногласие прямо в тексте.

Соавтор предупреждает меня, что я подхожу к опасной территории. Он говорит: ты пишешь так, будто где-то существует группа людей, которая сидит и планирует геноцид. Это конспирология. Конспирология — плохая интеллектуальная позиция.

Я с ним соглашаюсь только наполовину.

Я не утверждаю, что есть план. Я не утверждаю, что есть тайное мировое правительство. Я не утверждаю, что есть протоколы тайных собраний, на которых приняты решения о сокращении населения. Я в это не верю. Я бизнесмен и я знаю, как принимаются решения в больших структурах: там никогда нет одного главного, который всё решает. Решения возникают как результат конвергенции множества мелких решений, каждое из которых принимается по своим собственным причинам.

Но я утверждаю другое. Я утверждаю, что существует молчаливое согласие властных структур по всему миру. Не оформленное ни в каких документах. Не проговорённое ни на каких саммитах. Но всё более согласованное по факту.

Власть в США смотрит на то, что делает Китай с социальным рейтингом, цифровой слежкой, ограничением частной жизни — и не возражает в принципе. Возражает только в риторике, для своей публики. Власть в Китае смотрит на то, что делает США с опиоидным кризисом, с бесконтрольной экспансией соцсетей в детство, со слежкой АНБ — и считает, что её собственные меры выглядят гуманно. Власть в России смотрит на обе и копирует то, что у них работает: цифровое отслеживание из Китая, слежку за интернетом из Запада. Каждая из этих властей оправдывает свои действия тем, что соседи делают то же самое.

Корпорации Кремниевой долины поставляют инструменты всем трём. Большая фарма продаёт опиоиды в одной стране, а через десять лет — гипотетические аналоги в других. Платформы поставляют цифровой опиум всему миру одинаково. Военные подрядчики поставляют дроны и тем и другим.

Каждый делает своё дело, никто не видит общую картину, но общая картина складывается одна и та же по всему миру: лишних людей становится меньше, без явных виновников. Это и есть молчаливое согласие. Не план. Конвергенция[25] интересов.

Соавтор настаивает: но ведь без плана, без злого умысла, нельзя говорить о геноциде в строгом смысле этого слова. Геноцид требует намерения.

Я отвечаю: тогда нужно новое слово. Потому что результат тот же, а мы делаем вид, что его нет, потому что у него нет автора. И вот это — наш с моим соавтором главный спор. Я считаю, что результат важнее намерений. Если миллиард людей не родится, потому что некому родить, и некому родить, потому что мужчины сидят в Replika, а женщины переписываются с алгоритмом, и никто ни разу не сказал «уменьшим население» — это всё равно уменьшение. И последствия для этих миллиардов будущих и не-будущих людей те же, как если бы их сознательно убрали.

Соавтор говорит: ты идёшь по тонкому льду. Я согласен. Но другого льда нет.

Теперь к фентанилу.

В США в две тысячи двадцать четвёртом году от передозировки опиоидов умерло сто десять тысяч человек. За последние десять лет — больше миллиона. Это население среднего европейского города, стёртое за десять лет одним классом наркотиков, в одной стране.

Это случилось не по плану. Это случилось по жадности.

В девяностые годы фарм-корпорация Purdue Pharma запустила препарат под названием OxyContin, гарантируя, что он не вызывает зависимости. Это была ложь, и руководство корпорации это знало. Они врали продавцам, продавцы врали врачам, врачи выписывали препарат всем подряд, пациенты подсаживались, а когда у них кончался рецепт — переходили на героин, потому что героин был дешевле. Когда героин стало труднее достать, появился фентанил — синтетический опиоид, в пятьдесят раз сильнее героина, дешёвый в производстве, и убивающий случайной передозировкой в каждой десятой дозе.

К две тысячи двадцать четвёртому это стало одной из главных причин смерти американских мужчин в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти пяти. Не сердце. Не рак. Не автокатастрофы. Опиоиды.

Корпорация Purdue заплатила штраф. Семья Саклеров, которая ею владела, осталась миллиардерами. Большинство из них живёт в Нью-Йорке, в Лондоне, в Швейцарии, на свои миллиарды. Государство получило налоги. Семьи погибших не получили почти ничего.

Это случилось не по плану. Но теперь это стоит как готовая модель.

И вот тут проявляется мой самый страшный тезис главы. Фентанил начался как жадность. Это была ошибка, не замысел. Но эта ошибка показала, что можно. Можно убить миллион человек за десять лет одним препаратом, и за это никто не сядет, и большинство выживших отвернётся, потому что официально это не было убийством, это была эпидемия. И инструмент, который случайно её создал, не разобран, а наоборот — отлажен.

Прецедент создан. Технология доказана. Правовая защита тех, кто её применил, выдержала испытание. И теперь любая властная структура в любой стране знает: можно. Если у тебя есть лишние люди, и ты не хочешь их убивать громко, ты можешь убивать их так. Препарат, эпидемия, статистика, молчание.

Я не утверждаю, что кто-то это уже планирует. Я утверждаю, что прецедент существует, и он не разобран.

Параллельно с тем, как фентанил выкашивает американский нижний класс, в восточной части Европы идёт первая большая европейская война за восемьдесят лет.

Я говорю об Украине. Я знаю, что эта тема разрывает любого пишущего человека на куски, и любая позиция здесь будет либо слишком, либо недостаточно. Я попытаюсь говорить только о структуре, а не о политике. Потому что здесь я пишу не о том «кто прав», а развиваю вопрос «куда делись молодые мужчины».

С обеих сторон — украинской и российской — на этой войне погибло, по разным оценкам, от трёхсот до семисот тысяч молодых мужчин. Точные цифры узнаем через двадцать лет, и они окажутся выше нынешних. Это поколение мужчин в возрасте от двадцати до сорока, которое в мирной экономике было бы офисными работниками, водителями, инженерами, продавцами. Сергеями. Их отправили на фронт, и они там остались.

Здесь я хочу сделать одно наблюдение, не оценочное, а структурное. Когда экономика большой страны не может предоставить молодым мужчинам осмысленного дела — будь то работа, перспектива, миссия — эти молодые мужчины начинают сами находить себе дело. И часто это дело оказывается войной. Или война оказывается рядом, и они в ней оказываются.

Это не российская и не украинская проблема. Это проблема любой большой страны, прошедшей через долгий период мирной апатии. Первая мировая началась после сорока трёх лет относительного европейского мира, и поколение мужчин, выросшее в этом мире, не знало, куда себя деть. Когда в августе четырнадцатого им объявили мобилизацию — они шли на фронт с восторгом. Это документированный факт. Молодые немцы, французы, англичане, русские плакали от радости, что наконец-то будет что-то настоящее. К весне пятнадцатого они уже плакали по другому поводу, но было поздно.

Сейчас структурно та же ситуация. Молодые российские мужчины двадцать второго года не были обмануты пропагандой — они были глубоко неудовлетворены своей мирной жизнью. Многие из них восемь лет до этого работали в офисах среднего звена, были менеджерами по логистике, водителями, продавцами автозапчастей, такими же Сергеями, которыми занимается эта книга. И когда возникла возможность поехать на фронт за хорошие деньги, со статусом, с риском, с настоящим делом — для значительной их части это было освобождением. Об этом писали честные военные корреспонденты с обеих сторон, и это правда.

То же самое с украинской стороны, только мотивация была противоположной по знаку: не освобождение от пустоты, а защита дома. Но психологический механизм один — мужчина, у которого есть цель, чувствует себя живым. Мужчина, у которого нет цели, чувствует себя мёртвым ещё при жизни. Война даёт цель. Поэтому она не отталкивает, поэтому она находит добровольцев, поэтому она не кончается, когда могла бы кончиться.

Я хочу, чтобы вы поняли, что я говорю и чего я не говорю. Я не говорю, что эта война кому-то нужна, кто-то её спланировал, что русские или украинцы виноваты. Хотя я имею своё чёткое мнение по этому вопросу и ответ у меня есть, но я не буду его здесь писать. Я говорю другое: войны такого рода — это структурная функция обществ, в которых молодые мужчины не находят себе дела. Когда это понимаешь, перестаёшь удивляться, что война началась, и перестаёшь надеяться, что она быстро кончится. Она кончится, когда поколение, для которого она стала смыслом жизни, его исчерпает. Не раньше.

И вот тут вступает страшная мысль. Если ИИ-революция оставит без работы ещё триста миллионов молодых мужчин в развитых странах, в Китае, в Индии, в Латинской Америке, в Африке — куда денется эта энергия? Куда она пойдёт?

Один из ответов на этот вопрос — на войну. На какую-нибудь войну. Большую или маленькую, в Европе, в Азии, в Африке, в Латинской Америке. Войн будет столько, сколько потребуется, чтобы эту энергию утилизировать.

Это не апокалиптический прогноз. Это историческое наблюдение. Когда у большого числа молодых мужчин нет дела, они находят войну. Это закон, как закон гравитации.

Соавтор тут опять возражает. Он говорит: войны имеют свою логику, не сводимую к утилизации лишних мужчин. Они вызваны экономикой, идеологией, географией, конкретными решениями конкретных людей. Сводить войну к утилизации — упрощение.

Я отвечаю: возможно, это упрощение. Но я смотрю на статистику. Я смотрю на профили погибших. Я смотрю, кто отправляет и кого отправляют. И я вижу одно и то же, на всех войнах последних ста лет: отправляют молодых мужчин из бедных регионов, у которых дома нет работы, нет перспективы, нет смысла. Отправляют их генералы и политики, чьи дети учатся в безопасных школах, а в некоторых случаях и в других странах. Это не упрощение — это точное описание.

Я и мой соавтор оставляем этот спор открытым. Пусть читатель решит сам.

И я хочу запомнить, что я добавил в скобках, отдельно от структурной аргументации, своё личное чувство относительно нынешней войны. Я думаю, что эта война войдёт в историю как один из самых значительных эпизодов двадцать первого века. Не потому, что в ней погибнет особенно много людей — в двадцатом веке были войны страшнее. А потому, что в ней впервые в полном масштабе встретились старая армия из людей и новая армия из дронов. На этой войне человечество училось, как воевать в мире, где основной солдат — программа. Уроки, которые из неё извлекают — а извлекают их сейчас все армии мира — определят следующие пятьдесят лет военной истории. И многие сюрпризы из этой войны ещё не проявились. Некоторые проявятся через десять, двадцать лет. Этой войне предстоит вторая жизнь — в виде её последствий.

Теперь о тюрьмах.

В США сегодня сидят в тюрьмах около двух миллионов человек. Это самая большая тюремная популяция в мире, и в относительных цифрах — выше, чем в Северной Корее. Большинство этих людей сидят за ненасильственные преступления. Большинство — мужчины. Большинство — из бедных слоёв. Большинство сидят непропорционально долго: пять лет за продажу марихуаны, десять лет за мелкую кражу со взломом, двадцать лет за хранение наркотиков.

Это тоже утилизация. Не такая громкая, как фентанил. Но эффективная: два миллиона мужчин в репродуктивном возрасте изъяты из общества, не размножаются, не работают, не голосуют, после освобождения не могут найти работу — потому что официальный «преступник» в США практически не нанимаем — и часто возвращаются в тюрьму. В мире, где работы будет меньше, а лишних мужчин больше, эта модель станет привлекательнее. Тюрьма — отличный инструмент утилизации: тихий, законный, прибыльный (частные тюрьмы — это бизнес), и принимаемый обществом.

Я подозреваю, что в ближайшие десять лет в развитых странах Запада тюремное население резко возрастёт — но не за тяжкие преступления, а за всё более тонкие нарушения новых правил цифровой жизни. Использование запрещённых платформ. Несанкционированный доступ к данным. Отказ от обязательной идентификации. Высказывания, признанные опасными для общества. Это уже происходит точечно. В мире, где надо куда-то деть лишних, это будет применяться шире.

И снова — никто этого не планирует как утилизацию. Просто в каждой отдельной стране в каждый отдельный момент это будет звучать как «защита граждан от опасных элементов». Сложите эти отдельные решения по всему миру за десять лет — получите глобальную систему изоляции миллионов людей, в которой никто не виноват, но которая работает.

И теперь я должен сказать о себе.

Я в этой системе бенефициар. Это надо назвать прямо.

Я вхожу в те десять процентов, о которых писал в прологе. У меня есть какой-то относительный капитал, у меня есть компании в нескольких странах, у меня есть возможность путешествовать, выводить деньги, защищать своих детей от наихудших последствий цифрового опиума. Когда я пишу «у Сергея отнимут работу, а я останусь», я пишу про себя — что у меня не отнимут.

И здесь — самое тяжёлое, что мне приходится говорить в этой книге. Если общество вокруг меня станет хуже, я, по чистой механике, окажусь в относительном выигрыше. Не потому, что я этого хотел или сделал что-то для этого. Просто так работает арифметика капитала: чем беднее большинство, тем дороже то, что уже есть у меньшинства. Чем шире контроль, тем ценнее те небольшие пространства, где его меньше. Чем больше безработица — тем устойчивее спрос со стороны тех, кто не пострадал. Именно поэтому я обязан написать эту книгу. Если я промолчу, я буду тем, кто молча выиграл от чужой беды. А я не хочу быть таким. И поэтому говорю.

Это не философия. Это арифметика моей жизни. Я смотрю на ближайшие десять лет и вижу, что мне будет лучше. Точно лучше. Моим детям надеюсь тоже будет лучше — у них будут учителя, путешествия, возможности, которых не будет у девяноста процентов их сверстников.

И именно это — самое тревожное в моём положении. Не то, что я плохой человек. Я не плохой. Я обычный. Я хочу, чтобы моим детям было хорошо. Но система устроена так, что моё нормальное человеческое желание заботиться о своих собственных детях работает как механизм ущемления детей других. Я не могу обеспечить своему сыну хорошее будущее, не отнимая ресурсов у будущего сына Сергея. Не потому что я отнимаю напрямую — но потому, что система выстроена как сообщающиеся сосуды: чем больше у меня, тем меньше у него.

И вот тут я возвращаюсь к причине, по которой я пишу эту книгу. Я не хочу, чтобы было так. Я понимаю, что в этой системе я выиграю. Но я этого не хочу. Потому что когда я смотрю Сергею в глаза, я вижу обычного человека, у которого тоже двое детей, и которые тоже хотят учиться, путешествовать, быть. И я понимаю, что если ничего не делать — их жизни будут принесены в жертву моим. Тихо. Без газовых камер. Без палачей. Без виновных.

Это и есть тихий геноцид с моей стороны. С позиции того, кто выживет и обогатится. И именно поэтому я считаю важным об этом говорить — потому что если этого не скажу я, мне подобные, имеющие определенные ресурсы, образование, доступ к информации, никто этого не скажет вообще. Сергей не напишет такой книги — у него нет ни времени, ни средств, ни голоса. Соавтор-ИИ не напишет такую книгу — он создан корпорацией, которая на этой системе выигрывает. Останутся либо такие, как я, либо никто.

Я закончу эту главу одним мысленным экспериментом.

Представьте, что все элиты мира — без какого-либо общего сговора, каждая сама по себе — решили задачу. Задача формулируется так: «У нас слишком много людей, и при этом слишком мало работы для них. Что делать?»

И представьте, что каждая из этих элит запустила решение этой задачи в свой ИИ. Не один общий ИИ, а каждый свой — российский, китайский, американский, европейский, арабский. Каждому ИИ дана задача оптимизировать стабильность страны при условии: занятость падает, население стареет, недовольство растёт.

Что выдаст ИИ?

Он выдаст одно и то же. С небольшими местными отличиями, но в основе — одно и то же. Цифровой опиум для большинства. Фентанил или его аналог для нижнего слоя. Тюрьма для тех, кто слишком много возмущается. Контролируемые войны на периферии, чтобы утилизировать молодых мужчин. Стимулирование низкой рождаемости через высокую стоимость жилья и образования. Поощрение виртуальных партнёров и одиночества вместо семей. Закрытие миграции, кроме той, которая нужна для пополнения нижних слоёв. Защита верхних десяти процентов от всех этих процессов через отдельные школы, отдельные больницы, отдельные районы.

Я не утверждаю, что эти ИИ уже стоят и выдают такие решения. Я утверждаю, что если бы их попросили — они бы выдали именно это. И я утверждаю, что мы видим, как реальные решения властей по всему миру сходятся именно к этому, без явной просьбы и без явного плана.

Это и есть страшное в нашем времени. Не то, что злые люди решили нас уничтожить. А то, что система сама себя оптимизирует в эту сторону. И ИИ, как новый инструмент оптимизации, эту тенденцию усилит — не потому, что хочет нас уничтожить, а потому, что когда задача — стабильность системы при избытке людей — её решение математически приводит к утилизации.

Соавтор предупреждает меня в последний раз: ты звучишь как пророк апокалипсиса. Перестань. Я отвечаю: ты прав, я звучу как пророк. И поэтому сейчас закрою эту главу, и в следующих мы будем говорить о другом. Потому что если только пророчествовать — это не книга, это плач. А я не плачу. Я пишу размышления для тех, кто захочет, чтобы тихий геноцид не состоялся.

Но прежде, чем мы пойдём дальше, есть ещё одна тема, которую нельзя обойти. Тема тех, кто будет жить хорошо, пока остальные тихо угасают. Тема нового сословия. Это тема, в которой я — участник, потому что я в этом сословии, видимо, нахожусь.

Об этом — в десятой главе. Перед ней — две важных промежуточных. О стене, которую корпорации возводят между собой и людьми. И о демографии тишины — о том, как именно мир перестанет рождаться.

В следующей главе — стена.