Эта последняя глава начнётся с тезиса, который многим покажется неожиданным. Земля может начать перегреваться скоро. И не из-за того, о чём пишут в газетах — не из-за углекислого газа, не из-за вырубки лесов, не из-за пластика в океане. А из-за того, что у пассионариев скоро не останется работы. У человечества всегда было около пяти–десяти процентов активных людей. Тех, у которых внутри слишком много энергии, чтобы спокойно сидеть на месте. Те, кому тесно. Те, кто в любой эпохе либо завоёвывает, либо изобретает, либо строит, либо разрушает. От них зависит, в каком веке живёт остальное человечество — в благополучном или в катастрофическом. Когда у этих людей есть дело по их силам, они приносят миру открытия, новые континенты, новую науку, новые религии, военные конфликты. Когда у них нет дела — они приносят миру войны, революции, безумие.

И вот в 2035 году у них дела не осталось.

Не потому, что они стали хуже. Потому, что ИИ и автоматизация забирают содержательную работу быстрее, чем общество успевает придумывать новую. Сложные задачи, в которых пассионарий мог бы реализоваться — построить компанию, открыть лекарство, написать книгу, разработать технологию — постепенно перестают требовать человека. Модель делает черновик. Робот делает прототип. Алгоритм оптимизирует логистику. А что остаётся пассионарию? Скука. Раздражение. И поиск любой идеи, под которую можно подвести свою избыточную энергию.

Эти идеи он найдёт. История показывает, что человек, у которого внутри жжёт, всегда найдёт причину что-то ломать. Расовую, религиозную, политическую, экологическую, идеологическую — какую угодно. Содержание идеи второстепенно. Главное — что под её прикрытием можно жечь машины, бить витрины, требовать революции, штурмовать парламенты. Современный пассионарий не всегда верит в идею, под которую он жжёт. Он верит в жжение. Идея — повод.

Этого мы ещё не видели в полную силу. Но увидим — в десятилетие, в которое вошли. Семнадцатая глава этой книги была про это.

И вот в чём моя главная мысль этой главы.

Есть единственный способ перенаправить эту энергию, который когда-либо помогал человечеству. Не успокоить. Не подавить. Не «договориться». А — направить в новое место, где её ждут. Это всегда был фронтир. Дикая земля, чужой берег, неосвоенная территория. Туда, где пассионарий нужен не как преступник или революционер, а как первопроходец.

У нас на Земле фронтиров больше нет. Ну кроме Антарктиды и дна океанов.

Зато над нами их сколько угодно.

История человечества — это в значительной мере история фронтиров и того, что происходит с обществом, когда фронтир кончается.

У греков был фронтир Средиземноморья. Колонии в Сицилии, в Малой Азии, в Северной Африке, на берегах Чёрного моря. Куда уходили люди, которым на родном острове было тесно. Они не плыли по приказу. Они плыли по собственной воле. Туда — где можно было основать свой полис, стать первым в нём, оставить своё имя. Греческое чудо классической эпохи произошло во многом потому, что у греков был такой клапан. Когда фронтир кончился — началась Пелопоннесская война, и греки начали уничтожать друг друга, потому что им стало тесно.

У римлян фронтиром была вся Европа и часть Азии и Африки. Сначала Италия, потом Галлия, потом Британия, потом Дакия, потом Парфия. Каждое новое поколение легионеров уходило на новые рубежи и возвращалось через двадцать лет с участком земли в недавно завоёванной провинции. Эта система работала больше пятисот лет. Пока было куда идти — пассионарная энергия легионов выходила наружу, на границы империи, в новые завоевания. Когда идти стало некуда — она начала выливаться внутрь. Гражданские войны. Императоры-самозванцы. Военные мятежи. И к этому добавилось ещё одно. К позднему периоду легионы уже наполовину состояли из варваров, которых Рим вербовал на окраинах, не имея собственных людей. Эти варвары приходили в империю с большой избыточной энергией, которой империя уже не могла дать выхода — потому что выходить было некуда. И тогда они начали есть Рим изнутри. Не как враги — как избыточная сила без места, которой нужно было найти, на что обрушиться. Они обрушились на ту единственную крупную структуру, которая была у них под рукой. И Рим, который полтысячи лет переваривал чужие народы на границах, был съеден изнутри теми, кого сам же и нанял. У европейцев Нового времени фронтиром стали Америка и Африка. Между 1500 и 1900 годами из Европы в Америку уплыло около шестидесяти миллионов человек. Это огромное число — больше, чем всё население Англии в 1900 году. Большая часть из них — не самые робкие, не самые осторожные, не самые встроенные в европейский порядок. Те, кому в нём не было места. Им открыли клапан, и они в него ушли. Без этого клапана Европа в XIX веке скорее всего сорвалась бы в революцию намного раньше, чем сорвалась в XX. И всё-таки сорвалась. Потому что клапан закрылся к началу XX века — Америки были заселены, Африка поделена. Молодые европейцы, у которых внутри жгло, остались дома. И начали Первую мировую.

У американцев XIX века был свой фронтир — Дикий Запад. Между 1830 и 1900 годами на запад уехало несколько миллионов человек. Им открыли территорию, которая в десять раз больше Германии, и сказали: иди и бери. Эти миллионы переселенцев на Запад спасли восточные штаты от европейских революционных эпидемий, которые тогда сотрясали Старый Свет. Когда Запад закончился — в конце XIX века американский историк Тёрнер прямо так и сказал в своей знаменитой речи: «Фронтир закрыт.»

У России был свой фронтир — Сибирь и Дальний Восток. С конца XVI века до начала XX за Урал ушло несколько миллионов казаков, крестьян, ссыльных, староверов, золотоискателей, авантюристов. Россия осваивала огромные пространства. И этот процесс шёл с теми же эффектами — Сибирь забирала избыточную пассионарную энергию из европейской части и превращала её в новые города, торговые пути, экспедиции, состояния.

Это закон, который работает столько, сколько существует человечество. У общества с открытым фронтиром есть будущее. У общества с закрытым фронтиром — есть кровь.

В 2026 году все земные фронтиры закрыты. Океаны исследованы. Полюса заняты. Сибирь обжита. Антарктида под международными соглашениями. Глубины океана недоступны для постоянного проживания. На карте нет ни одного места, куда молодой пассионарий мог бы поехать, основать поселение, построить собственный мир. Земля доделана. Это закономерный итог пятисот лет колонизации. И это — диагноз нашей эпохи.

Война, как я писал в главе «Утилизация», — это не случайность и не «провал политики». Это закономерный механизм избавления общества от избыточной энергии. Это работает тысячи лет. Это работает сейчас. И в десятилетии, в которое мы входим, этот механизм будет работать ещё интенсивнее, потому что ИИ-революция выталкивает из гражданской экономики целые поколения. Их нужно куда-то деть.

И вот в чём драма XXI века. Впервые в человеческой истории у нас появляется альтернатива этому механизму.

В XX веке две мировые войны убили в боях около тридцати, сорока миллионов молодых мужчин. Не считая жертв среди мирного населения, которые ещё в полтора, два раза больше. Судьба посылала их в окопы, в воздушные бои, в танковые сражения, потому что они должны были там оказаться. Государства, конечно, говорили о других целях. Но статистический результат был один и тот же: молодая активная мужская масса, которая в мирное время требовала бы для себя работы, статуса, женщин, домов, — отправлялась в землю.

С Второй мировой всё было сложнее. Там в центре оказалось безумие одного человека и идеологии, которая это безумие подхватила. Но и здесь — за безумием стояла почва. Германия после Первой мировой и Великой депрессии — это страна с миллионами молодых мужчин без работы, без перспектив, без места в собственном обществе. Тот, кто пообещал им место — пусть даже через войну, пусть даже через крематорий — нашёл огромный отклик. Безумие пришло не на пустую землю. Конъюнктура её подготовила. И если бы пассионарная масса послевоенной Европы имела место куда деться — у безумия не нашлось бы столько добровольцев.

Это не теория заговора. Это закон, который видно по любой статистике. Войны систематически чаще случались в обществах с большим демографическим перевесом молодых мужчин. Это известно демографам уже много десятилетий.

И вот в чём драма XXI века. Впервые в человеческой истории у нас появляется альтернатива этому механизму. Не «мирные переговоры», не «диалог цивилизаций», не «образование вместо насилия» — это всё прекраснодушные слова, которые в реальной жизни не работают и никогда не работали. А — реальная альтернатива. Реальное место, куда можно направить ту же энергию, которая иначе пойдёт в крематорий войны.

Это место — космос.

Космос как идея существует с шестидесятых годов. Юрий Гагарин слетал на орбиту в 1961 году. Нил Армстронг сделал первый шаг по Луне в 1969-м. С тех пор прошло почти шестьдесят лет, и постоянных поселений за пределами Земли всё ещё нет. Почему?

Потому что в XX веке космос был дорогим и бессмысленным. Дорогим — потому что один килограмм груза на орбиту стоил десятки тысяч долларов, а на Луну или дальше — в десятки раз больше. Бессмысленным — потому что любая колония требовала бы инфраструктуры размером с государство. Тысячи специалистов. Сотни тонн оборудования. Бесконечная цепочка ремонта, замены, обновления. Поселение из пятисот человек, в котором каждый винт нужно поддерживать в рабочем состоянии под угрозой смерти всех остальных, — это в XX веке было физически невозможно. Можно было запустить ракету. Нельзя было построить колонию.

Сейчас всё меняется. Меняется быстро, и меняется в правильную сторону.

Стоимость доставки груза на орбиту за последние двадцать лет упала примерно в двадцать раз. Многоразовые ракеты, которые ещё в 2010-м казались мечтой инженеров — стали обычной техникой. К 2035–2040 году один килограмм груза на низкую орбиту будет стоить не сотни тысяч долларов, как в 1990-х, а сотни долларов. Это уже совсем другая экономика. На таких ценах массовые поселения становятся не фантастикой, а вопросом инженерных решений.

Но снижение цены — не самое главное. Самое главное — другое.

Колонии в XXI веке возможны там, где в XX веке они были невозможны, благодаря тому самому ИИ, который на Земле ломает занятость. Это парадокс, ради которого, может быть, и написана значительная часть этой книги. То, чего человечество боится, в космосе оказывается ключом, который открывает другие планеты.

Что меняет ИИ в условиях колонии? Меняет всё.

Колония на Марсе из пятисот человек в XX веке потребовала бы инженерной поддержки сотни тысяч человек — врачей, агрономов, инженеров, биологов, металлургов, строителей, фармацевтов. Никаких пятисот человек, способных обеспечивать жизнь по всем направлениям сразу, в природе не существует. С ИИ — каждый из этих пятисот человек получает в подмогу эквивалент сотни специалистов. Один врач на колонии с ИИ лечит всё население. Один инженер с роботизированной техникой строит инфраструктуру для сотен. Один агроном с автоматизированным сельским хозяйством кормит всех. Колония, которая в XX веке была неподъёмной, в XXI становится выполнимой.

И это касается не только обслуживания. Это касается строительства. Роботы, способные работать в безвоздушной среде, при минус сто двадцать ночью и плюс двадцать днём, без сна и без отдыха, под руководством ИИ — это первые рабочие любой космической колонии. Они приходят туда раньше людей. Они строят жилища. Они добывают воду из вечной мерзлоты. Они производят топливо из марсианской атмосферы. Они выращивают первую еду в закрытых теплицах. Когда туда прилетают первые люди — у них уже есть готовый дом, который без ИИ не существовал бы.

Это и есть техническая возможность, которая впервые в человеческой истории совпадает с человеческой необходимостью. Не «возможно полететь». А — возможно построить там жизнь.

Когда это случится массово? Я думаю — между 2035 и 2045 годом. Первые серьёзные колонии. Не «миссия флага и фотографии», как с Луной в 1969 году, а реальные поселения, в которых люди живут, рожают детей, работают, умирают. Надеюсь к 2050 году на Марсе будет жить несколько тысяч человек постоянно. К 2070 — сотни тысяч. К концу века — миллионы.

Это не фантазия. Это инженерный прогноз, основанный на том, что технологически нам нужно сделать в следующие двадцать лет — и что мы успеем сделать, потому что уже сейчас почти всё начато.

И главное — кто это будет делать.

В шестидесятых годах XX века космос был государственным. СССР и США тратили на космические программы проценты ВВП, потому что только государство могло позволить себе расходы на гигантские команды специалистов. С появлением частных корпораций в начале XXI века космос стал немного коммерческим — но всё ещё в основном вокруг государственных заказов. С появлением ИИ команды резко сжимаются. И это означает, что космос становится доступен не только государствам и не только крупным корпорациям. К 2050-м годам средняя по размерам компания сможет запустить миссию на Марс. К 2070-м — амбициозная группа предпринимателей сможет построить свою собственную колонию. К концу века — отдельный богатый человек сможет основать поселение, как в XIX веке Сесил Родс[91] основывал государства в Африке. Это уже совсем другая геополитика. И, я думаю, она будет лучше нынешней — потому что в ней меньше места для войн и больше места для конкуренции через строительство, а не через разрушение.

Теперь о том, кто туда полетит.

Я уже сказал — пассионарии. Те самые пять, десять процентов человечества, которым тесно. Те, кому на Земле невыносимо. Те, у кого внутри жжёт.

Но я хочу сказать про них подробнее, потому что обычно их рисуют героями научной фантастики — суровыми, бесстрашными, как с плакатов. На самом деле они другие. Они разные. И эта разность — то, что делает колонизацию богатой, а не убогой.

Среди тех, кто полетит — будут серьёзные инженеры с тремя дипломами и большим опытом, которые на Земле строили мосты и реакторы, а в колонии будут строить жилые модули. Будут учёные, которые на Земле упёрлись в потолок своих программ исследований и хотят начать с чистого листа на новой планете. Будут врачи, которые на Земле выгорели в государственных больницах и поедут лечить колонистов в условиях, в которых медицина пишется заново.

Но в значительной мере — будут те, кого на Земле принято считать неблагополучными. Молодые мужчины из бедных стран, у которых нет образования, нет перспектив, нет места. Сегодня они — потенциальное мясо для очередной локальной войны. Они уже сейчас собираются в отряды экстремистов, потому что отряду нужны солдаты, а солдатам нужна цель. Дайте им возможность стать колонистами — половина из них откажется от автомата и пойдёт строить жилища на Марсе. Они не идеологи. Они — пассионарии, которым нужно место. Любое место, в котором их энергия даст результат.

Будут авантюристы. Те, кому скучно. Будут влюблённые в космос с детства — таких сейчас миллионы. Будут разочарованные жизнью на Земле — те, кто рассорился с семьями, прогорел в бизнесе, потерял всё и хочет начать с нуля. Будут религиозные общины, которые на Земле не находят себе места и хотят строить новый Иерусалим в условиях, где их никто не будет дёргать. Будут национальные меньшинства, которые столетиями страдают от больших соседей и хотят наконец иметь свою землю. Будут одиночки. Будут пары. Будут семьи.

И, прости Господи, будут те, для кого космос станет последним местом, где ещё можно собрать аудиторию. Бородатый мужик в женском платье, не оценённый на песенном конкурсе. Парень в коротком видео с куриным членом, не набравший подписчиков. Блогер, разорившийся на накрутках. Скандальный политик, проигравший все выборы. Эти тоже полетят — потому что космос на первом этапе будет тем местом, где даже самый странный персонаж получает шанс.

Новые земли всегда заселяли именно такие люди — те, кому на старом месте было тесно или нечего терять. В испанскую Америку плыли обедневшие младшие сыновья без наследства, авантюристы и должники. В английскую — религиозные изгои, кабальные работники, отрабатывавшие проезд годами труда, и десятки тысяч осуждённых, которых корона ссылала за океан вместо тюрьмы. Австралия и вовсе начиналась как каторжная колония. На Марсе будет то же самое. Туда полетит и приличный человек, и тот, у кого на Земле ничего не получилось.

И это нормально. Из переселенцев Колумба и потомков пуритан выросла Америка. Из каторжников Австралии — Австралия. История знает, что новые миры строят не только лучшие из людей, но и те, кому на старом месте уже нечего делать. Хорошие, плохие, странные, нелепые — все вперемешку. Они и есть пассионарии.

Это будет другой состав, чем тот, кто колонизировал Америку или Сибирь. Те колонисты были в основном мужчинами, малограмотными, без капитала. Эти будут смешанными — мужчины и женщины, грамотные и нет, с капиталом и без. Потому что современный мир в 2040-х будет совсем другим, чем в 1840-х. Образование уже массовое. ИИ выравнивает доступ к знаниям. Капитал больше не привязан к месту жительства.

И самое важное — у каждого из этих людей будет своё дело. Не приказ государства лететь. Не вербовка в армию. А — собственный выбор. Каждый из них решает, что ему на Земле тесно, и что он хочет попробовать там, где места много.

И вот эти миллионы людей, которые уйдут в следующие пятьдесят лет — спасут не только себя. Они спасут Землю от того, что иначе произошло бы с ней.

И последнее, о чём я хочу сказать в этой главе — о том, какими станут эти люди после того, как они туда уехали.

Они станут другими. Это закон любой большой миграции. Английский колонист в Массачусетсе через сто лет перестал быть англичанином — стал американцем. Русский казак, дошедший до Чукотки, через двести лет — уже не только русский в строгом смысле, но и сибиряк. Любая колония рождает новую культуру, потому что человек, попавший в новое место, вынужден заново изобретать традиции, отношения, формы быта, формы любви и формы смерти.

На Марсе через сорок лет будут жить десятки тысяч человек. Через сто — миллионы. И эти миллионы не будут американцами, китайцами, русскими или индийцами — даже если они туда полетели из этих стран. Они будут марсианами. У них будет своя кухня — потому что еда, которую можно вырастить в марсианском парнике, не та, что в средней полосе России. Свои праздники — потому что 687 марсианских дней в году делают календарь другим. Свой язык — потому что в условиях ограниченного коллектива быстро вырабатывается общий жаргон, в который вливаются обрывки разных земных языков. Свои законы — потому что писаные на Земле не работают в условиях, где один сорванный шлем — это убийство. Свои религии, может быть. Свои представления о красоте.

Через двести лет марсианин и землянин будут разговаривать как Китаец и Бразилец. И это нормально. История человечества — это история разделения культур через расстояние и время. Когда-то праиндоевропейцы были одним народом, потом их раскидало от Ирландии до Индии, и через четыре тысячи лет потомки одного народа стали говорить на сотнях разных языков. Колонизация космоса — это новая такая волна. Только не на четыре тысячи лет, а на сто.

И эта новая культура — может быть, самое ценное, что случится с человечеством за следующие триста лет. Потому что новая культура — это новые формы мышления, новые искусства, новые науки, новые способы жить вместе. Земная культура к 2025 году выдохлась. Музыка повторяется. Кино повторяется. Литература повторяется. Архитектура повторяется. Не потому, что люди разучились — а потому, что новых обстоятельств не появлялось уже сто лет. Все большие культурные потрясения XX века были связаны либо с войнами, либо с появлением технологий. Сейчас войн нам и так хватает, технологии есть, но воздуха для новой большой культуры нет. Космос даст этот воздух.

И ещё одно. На Марсе появятся, может быть, самые великие книги следующих столетий. Не потому, что марсианские авторы будут талантливее земных. А потому, что им будет о чём писать. Их жизнь будет полна обстоятельств — а из обстоятельств родится литература, музыка, философия. У земной литературы скоро кончатся обстоятельства, кроме описаний клиповой ленты и одиночества в спальном районе. У марсианской литературы будут обстоятельства следующие сто лет. Минимум.

И вот этим я заканчиваю книгу. Не потому, что больше нечего сказать — а потому, что больше не нужно.

Земля XXI века — в кризисе, который описан в первых трёх частях этой книги. Из этого кризиса есть один доказанный человечеством выход — новый фронтир для пассионарной энергии. Этот выход у нас впервые в истории совпадает с технической возможностью его построить — благодаря тому самому ИИ, который этот кризис и создал. И этот выход — космос.

Он не спасёт всех. Он не сделает человечество лучше. Он не отменит вóйны на Земле, которые ещё будут — потому что между сейчас и космической эпохой пройдёт двадцать лет, и эти двадцать лет будут тяжёлыми. Но он даст человечеству завтра. Он даст пассионариям XXI века место, куда направить свою энергию, кроме того, чтобы убивать друг друга. Он даст обычным людям, остающимся на Земле, шанс жить в мире, где пассионарии не сжигают их города. Он даст культуре новые формы. Он даст науке новые задачи. Он даст человечеству новое будущее.

Это не утопия. Я не утверждаю, что всё пойдёт хорошо. Может быть, ИИ выйдет из-под контроля раньше, чем мы успеем что-то построить. Может быть, война на Земле станет такой, что не из чего будет строить ракеты. Может быть, первые колонии погибнут — не от космоса, а от внутренних раздоров среди колонистов. Может быть, мы как вид не успеем. Я не знаю, и никто не знает.

Но шанс — есть. И впервые за многие десятилетия — этот шанс не зависит от того, что договорятся между собой государства. Не зависит от того, что подобреют корпорации. Не зависит от того, что люди станут другими. Этот шанс зависит от того, чтобы хотя бы часть человечества — несколько миллионов из восьми миллиардов — захотела уйти и попробовать.

Захотят ли? Я думаю — да. Потому что в каждом поколении находится несколько миллионов тех, кому тесно. Им всегда было тесно — от Колумба до Циолковского, от первых полинезийцев, выходивших на лодках в открытый океан, до тех, кто завтра подаст заявку на марсианскую программу. Им и сейчас тесно. И когда у них появится возможность отправиться в путь — они отправятся.

Один из них, может быть, сейчас читает эту книгу.