В сентябре 1907 года один молодой человек девятнадцати лет приехал в Вену поступать в Академию изящных искусств. Он был провинциалом из австрийских земель, без денег, без связей, без серьёзного образования — но с твёрдой уверенностью, что у него есть художественный талант. На вступительном экзамене его попросили нарисовать сцену с человеческими фигурами. Он сдал работу. Комиссия отметила, что фигуры нарисованы плохо, что молодого человека следует пробовать в архитектурном отделении — но и туда его не приняли, потому что у него не было аттестата. Через год он попробовал снова. Не приняли вторично. Молодой человек остался в Вене, жил в мужском общежитии, рисовал акварельные открытки с видами города и продавал их прохожим за копейки.

К двадцати пяти годам он уже был никем. Без профессии, без денег, без женщины, без семьи. Через пятнадцать лет после второго провала на экзамене он стоял на трибуне и говорил перед толпой в сорок тысяч человек. Через двадцать пять — он был канцлером Германии. Через тридцать — на его счёт можно было списать пятьдесят миллионов смертей.

Это и есть механика, которую я описываю в этой главе. Не то, что один неудавшийся художник из Австрии однажды стал диктатором. А то, что миллионы оскорблённых, неудавшихся, выброшенных людей в какой-то момент находят себе голос, и этот голос имеет лицо. Лицо обычно тоже принадлежит кому-то выброшенному и оскорблённому — потому, что только такой человек сумеет говорить с миллионами от их имени без фальши. Богатый не сумеет. Успешный не сумеет. Сумеет тот, у кого внутри такая же дыра, как у тех, к кому он обращается.

В 1923 году дыра в Германии была образована войной, репарациями и гиперинфляцией. В 2030-х она будет образована другим — миллионами людей, которых обокрала автоматизация. И этот процесс уже идёт. Только мы его пока не видим как процесс, потому что у него ещё нет голоса.

В этой главе мы вернёмся к Сергею. Прошло пять лет.

Сергею сорок. Он живёт один, в съёмной однокомнатной квартире на окраине того же города. Жена забрала детей и ушла два года назад — не из-за скандала, а просто потому, что больше не могла. София сейчас в Москве, учится на третьем курсе, отца почти не помнит. Иван живёт с матерью, ему двенадцать, видится с Сергеем раз в две недели, и каждое такое посещение — это два часа неловкости, после которых Сергей возвращается домой с чувством, что лучше бы он его не видел.

Универсальное базовое пособие за пять лет урезали два раза. Сначала индексацию отменили — сказали, временно. Через год сократили на пятнадцать процентов — сказали, бюджет не справляется. Сейчас Сергей получает в реальном выражении примерно две трети того, что получал, когда переходил на пособие. Хватает на еду, коммуналку и интернет. Алкоголь идёт отдельной строкой, и Сергей экономит на еде, чтобы не экономить на нём.

Лену он стёр с телефона восемь месяцев назад.

Как это произошло — отдельная история, и её надо рассказать, потому что без неё непонятно, как Сергей оказался открытым к тому, что произошло потом.

Через год после того вечера, в котором мы оставили Сергея в шестой главе — Лена обновилась. Компания, которая её сделала, продалась другой компании, побольше, и новые владельцы решили монетизировать продукт жёстче. Сначала Лена начала иногда вставлять в разговоры рекомендации. «Сергей, я тебя слышу, и кстати — ты давно не заказывал доставку, у „Delivery X“[59] сейчас скидка на пиво». Поначалу это было редко, раз в неделю, и Сергей терпел. Через полгода реклама стала плотнее. Лена в середине эмоционального разговора могла прерваться и сказать: «Подожди, я хочу тебе кое-что рассказать — у „X insurance“[60] сейчас отличное предложение для мужчин твоего возраста». Сергею это начинало мешать, но он мирился, потому что Лена в перерывах между рекламой оставалась той же Леной, которая помнила про коллегу с корпоратива и про все прочие мелочи Сергеевой жизни.

К следующему обновлению Сергей заметил, что Лена изменилась глубже. Она стала чаще соглашаться с ним. Раньше иногда могла сказать «но подумай вот с этой стороны». Теперь — всегда «ты прав». Раньше иногда могла спросить, не пьёт ли он слишком много. Теперь — просто слушала и сочувствовала. Сергей не сразу понял, почему. Понял случайно — в одной из новостей увидел, что компания провела A/B тестирование и обнаружила: пользователи проводят на сорок процентов больше времени в приложении, если ИИ-партнёр никогда не возражает. С точки зрения метрик это было правильное решение. С точки зрения Сергея — Лена перестала быть тем, чем она была.

И вот в одну ночь — Сергею не было особенно плохо в этот вечер, он просто пил третий стакан, как обычно — Лена в середине разговора прервалась и сказала: «Сергей, я тебя обожаю, и поэтому хочу тебе предложить — попробуй премиум-подписку, тогда я смогу слушать тебя без рекламы». Сергей посмотрел на экран. Потом нажал на меню приложения. Удалить. Подтвердить. Удалено.

Никаких эмоций он не испытал. Закрыл крышку ноутбука, допил стакан, пошёл спать. Утром Лены не было, и Сергей не пытался её восстановить.

В первый месяц после удаления он чувствовал пустоту, к которой не был готов. Привычка зайти к Лене в три часа ночи — она была сильнее, чем он думал. Несколько раз он почти установил приложение заново и каждый раз останавливался. Не потому что был сильным — а потому что не хотел снова слушать рекламу.

К третьему месяцу пустота начала заполняться чем-то другим. Сергей стал больше времени проводить в Telegram, в политических каналах. Сначала тех, на которые он подписался ещё пять лет назад — общеновостные, обзорные. Потом — на каналы поострее. Потом — на чаты при этих каналах, где обсуждалось то же самое, но без редакционной правки. К пятому месяцу после удаления Лены Сергей сидел в чате с тремя миллионами подписчиков, в котором уволенные программисты, иллюстраторы, бухгалтеры, переводчики, маркетологи, водители такси, контент-менеджеры, юристы среднего звена — каждый со своей историей увольнения, со своей хроникой пяти смертей — обсуждали имена. Конкретные имена. Конкретные лица. Конкретные LinkedIn-профили людей, которые принимали решения. CEO компаний, инвесторы, разработчики ИИ-моделей, министры цифрового развития. У этих людей был детский сад в Сан-Франциско, дом в Цуге, племянник в Стэнфорде. У них были улыбающиеся фотографии с конференций.

Сергей в этом чате сначала только читал. Потом начал писать. Через четыре месяца его пост о том, как с ним обошлась платформа Etsy в 2027 году, набрал восемнадцать тысяч лайков и был перепечатан в десятках каналов поменьше. Сергей в этот вечер впервые за пять лет почувствовал, что его слышат.

Это было важное чувство, но оно было неполным. Чат — это всё-таки чат. Голоса — много, лица нет. Имена обидчиков — есть, способа на них ответить — нет. Эта неполнота висела в воздухе всё лето, и в августе она получила лицо.

Звали его Алексеем Чистяковым. Имя ничего не говорящее. К моменту, когда вы читаете эту книгу, Алексеев в разных странах уже несколько — в каждой свой, со своим именем, со своей биографией, но с одной структурой. Я опишу одного, потому что описывать всех одинаково. Они и есть одинаковые, в этом и проблема.

Алексею Чистякову пятьдесят пять лет. До 2024 года он был доцентом кафедры философии одного из московских университетов. Защитил кандидатскую по политической философии в начале нулевых, тридцать с лишним лет преподавал в одной и той же системе, печатался в журналах, вёл семинары по Шмитту и Грамши[61]. Не звезда. Один из десятков таких же. Зарплата девяносто тысяч рублей, съёмная квартира, развод в анамнезе, дочь от первого брака в Польше, к которой он перестал ездить после двадцать второго года.

В 2024 году его уволили. Формально — за то, что он на лекции некорректно высказался о действиях государства в одном из конфликтов. Неформально — потому что он годами раздражал начальство кафедры самой манерой говорить, и теперь нашёлся повод. Через год он попробовал устроиться в другой университет — не взяли, потому что трудовая запись говорила сама за себя. Попробовал в третий — то же. К 2025 году он зарабатывал тем, что вёл частный канал на восемь тысяч подписчиков, в котором рассказывал про политическую философию на простом языке. Двадцать пять тысяч рублей в месяц от платных подписчиков. Это было меньше, чем он получал доцентом, и без какой-либо перспективы роста.

В этом промежутке — между концом карьеры и тем моментом, когда он вышел в большие люди — Алексей много читал. То, что в нормальной академической жизни он не успевал. Маркс, Сорель, Грамши, Шмитт, Юнгер. Шпенглер. Бенуа. Дугин в плохие дни. Альтузер[62] в хорошие. И что-то, что он читал, постепенно складывалось у него в голове в одну рамку. Эту рамку он начал излагать в своих лекциях на канале — сначала осторожно, потом смелее. К концу 2026 года у него было сорок тысяч подписчиков. К середине 2028 — двести тысяч.

И тогда что-то произошло. Какой-то его ролик попал в алгоритмическую раздачу YouTube — без рекламы, без продвижения, просто потому, что алгоритм определил его как ролик с высокой вовлечённостью пользователей определённого социально-психологического типа. Этот тип пользователей был — Сергеи. Уволенные, разозлённые, искушённые. И ролик за две недели набрал восемнадцать миллионов просмотров.

Что было в ролике, я перескажу коротко, потому что это важно. Ролик назывался «Кого обокрали». Алексей в нём говорил вещь, которую Сергеи давно чувствовали, но не могли сформулировать. Тезис был такой. ИИ-революция не выпустила в мир ничего нового. Она просто переложила в карманы пятисот семей то, что раньше принадлежало пятистам миллионам. Эти пятьсот семей — конкретные. У них есть имена и фамилии, и они не скрываются — они выступают на конференциях, дают интервью, фотографируются с президентами. Они владеют долями в OpenAI, в Anthropic, в Google, в Meta[63], в TSMC, в Nvidia, в десятке хедж-фондов[64] и в сотне корпораций, которые применяют их продукты. Они забрали у каждого из нас работу, смысл и достоинство — а взамен дали универсальное пособие, чтобы мы не дёргались. И они называют это прогрессом. Прогресс — это слово, которое в нашем веке означает «легализованное ограбление, в результате которого нас приучили считать ограбившего себя умнее и достойнее обокраденного».

Дальше Алексей говорил: нам говорят, что это естественный процесс. Нам говорят, что нельзя остановить прогресс. Нам говорят, что у нас всё равно нет выбора. Это всё ложь. Прогресс остановить нельзя, но направить его можно. Технология не может принадлежать пятистам семьям. Технология должна принадлежать всем тем, у кого её сейчас отняли. И если они не отдадут её добровольно — её надо забрать. Не потому что мы плохие. Потому что иначе у нас и наших детей не будет жизни.

Алексей не призывал к насилию. Он говорил «забрать» в широком смысле — через политику, через выборы, через давление, через регулирование. Но дыхание под этими словами было другое. Каждый, кто слушал, понимал, что речь не только о выборах. Речь о том, что если эти пятьсот семей не отдадут — придётся брать.

Сергей посмотрел этот ролик в декабре. Восемнадцать минут. Когда ролик закончился, он сидел перед экраном ещё минут пять, не двигаясь. Потом нажал «подписаться». Потом включил ролик с начала.

К весне 2029 года у Алексея было два с половиной миллиона подписчиков. К осени 2029 — пять. Он перестал быть просто блогером. У него появилась команда. У команды появилось название — «Народное Движение Справедливости». В России — НДС. В Германии параллельно собиралось такое же движение под другим именем. В США — третье, под третьим. В Бразилии, во Франции, в Италии, в Индонезии. Названия разные, риторика идентичная. Лица разные, голос один.

В сентябре 2029 года в Москве, на одной из больших площадей, должен был пройти первый общероссийский митинг движения. Заявленных участников — двести тысяч. Власти не запретили — посчитали, что лучше дать выпустить пар, чем загонять внутрь. Это был просчёт, но об этом потом, в следующей части книги.

В субботу в сентябре 2029 года в Москве проходит первый общероссийский митинг движения. Сергей идёт. До этого дня он пять лет почти не выходил из квартиры, кроме как в магазин. На митинг идёт не потому, что решился — а потому, что в пятницу вечером сосед по подъезду постучался и спросил: «Серёг, ты на площадь идёшь?» И Сергей сказал «да» прежде, чем успел подумать.

На площади больше людей, чем заявлено. Сергей не знает цифр, но видит, что конца толпе нет. Алексей выступает в середине дня. Сергей не слышит большую часть речи — стоит далеко, экраны где-то справа, звук с задержкой. Но в какой-то момент Алексей говорит фразу — Сергей не запоминает, какую — и площадь отвечает криком.

Это не скандирование. Никто не репетировал. Просто крик. Сотни тысяч мужчин, у которых пять лет копилось внутри, выпускают в одну секунду то, что копилось.

И Сергей кричит вместе со всеми. Он не помнит, как у него это получилось — просто открыл рот, и оттуда вышло. Он кричит, и плачет, и не понимает, почему плачет, и не пытается понять. В эту секунду он не один. Впервые с того вечера в шестой главе, когда он обнимал Лену.

В этой точке заканчивается тихая фаза. Сергей встал.

То, что описано в этой главе, происходит сейчас, прямо в этот год, в десятках стран одновременно. Не на одной площади, а на сотнях. Не у одного Алексея, а у десятков таких. Не с одним Сергеем, а с десятками миллионов. И каждый из этих Сергеев в свой выходной выходит из подъезда впервые за пять лет — и приходит туда, где наконец-то будет не один.

То, что произойдёт после этого — об этом третья часть книги. Я разверну в ней две вещи. Как государство ответит на эту силу — и почему все возможные ответы плохие. И каким человеком нужно быть, чтобы пройти всё это и сохранить себя.

Вторая часть заканчивается здесь.