Алиса не просто обернулась — она исчезла из поля зрения и возникла снова у самого лица Марины в одно мгновение, преодолев расстояние в несколько метров за долю секунды. Марина вскрикнула, отшатнувшись, но холодные пальцы дочери уже сжали её подбородок, заставляя смотреть прямо в эти бездонные черные провалы вместо глаз. В этом прикосновении не было ни капли нежности; девочка держала мать так, как исследователь держит зафиксированного насеколеного под стеклом.

— Ты портишь всё своим состраданием, — прошептала Алиса, и её губы растянулись в тонкой, безжизненной линии. — Это так скучно. Слышать, как ты жалеешь этого... обрывка. Это заглушает музыку.

Продавец мороженого, наблюдавший за сценой с легкой улыбкой, тихоньконько постучал серебряной ложкой по ладони.

— Оставь её, маленькая охотница, — мягко произнес он. — Позволь ей пожить в своем заблуждении еще немного. Это создаст прекрасный контраст, когда она наконец поймет, что её любовь была лишь приправой к твоему голоду.

Алиса неохотно разжала пальцы, и Марина рухнула на гравий, жадно хватая ртом воздух. Девочка еще мгновение смотрела на нее — не с любовью, а с каким-то аналитическим интересом, словно оценивая степень зрелости плода, который еще не совсем готов к сбору. Затем, повинуясь жесту продавца, она развернулась и пошла вперед. Её походка стала еще более странной: она больше не касалась земли полноценно, а словно скользила по поверхности, оставляя за собой едва заметные багряные следы.

3

Продавец мороженого, следуя за своей протеже, на секунду обернулся к Марине. Его лицо в лучах заходящего солнца выглядело восковым, почти прозрачным. Он не произнес ни слова, но Марина почувствовала, как в её голове эхом отозвался его смешок — сухой, как шелест старых пергаментов. В этом взгляде читалось ироничное сочувствие к жертве, которой позволили остаться в живых лишь для того, чтобы она могла стать свидетелем окончательного падения своего ребенка.

Марина осталась одна в гнетущей тишине, которую нарушали лишь отдаленные, почти приглушенные крики из других частей парка. Она попыталась подняться, опираясь на холодный камень забора. Её взгляд упал на мужчину в кустах сирени. Он больше не хрипел; его глаза были широко открыты и смотрели в пустое голубое небо, застыв в выражении абсолютного, невыразимого ужаса. На его шее и запястьях виднелись рваные следы зубов — аккуратные, методичные, почти хирургические.

Внезапно из-за деревьев послышался детский смех. Это не был радостный смех ребенка, играющего в прятки. Это был многоголосый, захлебывающийся хохот, в котором слышалось торжество. Марина с ужасом осознала, что по аллее, в сторону которой ушли Алиса и продавец, движется целая группа детей. Мальчики в коротких шортах, девочки в пышных платьях — все они были перепачканы кровью. Они двигались не как люди, а как стая голодных волков, переговариваясь на странном, гортанном языке, который больше напоминал рычание, чем человеческую речь.

Марина попыталась вжаться в каменную кладку забора, надеясь слиться с серой тенью, но её одежда была пропитана пылью и кровью, что делало её слишком заметной на фоне чистого гравия. Дети приближались стремительно. Среди них выделялся мальчик лет восьми с ярко-желтой кепкой, на которой теперь красовались жирные багряные пятна. Он шел впереди, и в его руке была зажата чья-то оторванная кисть, которой он лениво водил по воздуху, словно дирижер, задавая ритм этому безумному шествию.

Когда стая заметила Марину, смех мгновенно смолк. Наступила та самая звенящая тишина, которая предшествует прыжку хищника. Десяток пар глаз — черных, лишенных белков, — сфокусировались на ней одновременно. В их взглядах не было даже тени узнавания или родства; они видели в ней лишь медлительный, испуганный объект, который слишком долго задерживался в их охотничьих угодьях. Мальчик в кепке осклабился, обнажив десны, и издал короткий, резкий звук, похожий на лай.

Это был сигнал. С нечеловеческой скоростью дети сорвались с места. Они не бежали, они буквально перекатывались по земле, используя руки и ноги с ловкостью крупных кошек. Марина вскрикнула, когда первая девочка — маленькая, лет пяти, в белом сарафане — вцепилась ей в лодыжку, сбивая с ног. Женщина с силой ударилась лицом о гравий, почувствовав вкус железа и пыли во рту. Она попыталась отбиться, ударить их, оттолкнуть, но маленькие тела были крепкими, как стальные пруты. Дети облепили её, как рой голодных насекомых, их маленькие, острые зубы начали методично вгрызаться в её плоть, начиная с конечностей.

В этот момент из конца аллеи донесся властный, пронзительный окрик, который заставил всю стаю замереть в унисон.

— Оставьте её! — голос Алисы ударил по ушам, как хлыст.

Дети, еще секунду назад вгрызавшиеся в кожу Марины, мгновенно отпрянули. Они не просто отпустили её; они отпрыгнули назад с почти животным почтением, прижимаясь к земле и обнажая зубы в покорном оскале. Мальчик в желтой кепке, который только что командовал охотой, теперь смотрел на семилетнюю девочку снизу вверх, в его глазах читалось и признание силы, и скрытая зависть. Алиса стояла в нескольких метрах, скрестив руки на груди. Рядом с ней, как молчаливая и изящная тень, замер продавец мороженого, продолжая задумчиво перекатывать серебряную ложку в пальцах.

Марина, задыхаясь и всхлипывая, попыталась прикрыть разорванное платье, из-под которого сочилась кровь. Она смотрела на дочь с последней, отчаянной надеждой, что этот жест защиты был проявлением остатков любви. Но, взглянув в черные провалы глаз Алисы, Марина поняла: это не была защита матери. Это была защита собственности. Алиса не спасала её из жалости; она просто не позволяла другим «сожрать» её деликатес до того, как она сама решит, когда начать трапезу.

— Она моя, — холодно произнесла Алиса, подходя к матери и глядя на неё свысока. — И если кто-то из вас посмеет коснуться её без моего позволения, я вырву ваши языки и заставлю вас их съесть.

Стая детей, еще мгновение назад напоминавшая свирепых зверей, синхронно отступила, испуганно прижимаясь к земле. Мальчик в желтой кепке тихо зарычал, но, поймав на себе ледяной взгляд Алисы, покорно склонил голову. В этом жесте не было человеческого уважения — только иерархия хищников, где право на добычу определялось силой и жестокостью. Продавец мороженого едва заметно улыбнулся, и этот жест был похож на движение лезвия бритвы. Он оценил, как быстро его маленькая ученица освоила искусство доминирования.

Марина, лежащая на раскаленном гравии, почувствовала, как по телу разливается холод. Она попыталась что-то сказать, позвать дочь, но из горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Алиса медленно подошла к ней, ее маленькие туфельки оставили четкие кровавые отпечатки на светлом камне. Девочка опустилась на колени рядом с матерью, но в этом движении не было ни капли нежности. Она протянула руку и осторожно, почти любовно, провела пальцем по глубокой царапине на плече Марины, собирая каплю крови.

— Видишь, мамочка, — прошептала Алиса, слизывая кровь с пальца с таким выражением лица, будто пробовала редкое вино. — Ты теперь пахнешь совсем иначе. Ты пахнешь страхом и бессилием. Это так возбуждает.

Марина зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти образ своей дочери до этого дня: девочку, которая боялась темноты и плакала над сломанным крылом бабочки. Но этот образ казался теперь чужим, выдуманным, словно принадлежавшим другой женщине в другом мире. Реальность же заключалась в том, что перед ней сидел монстр в платье с кружевами, который наслаждался её агонией.

Продавец мороженого, наблюдая за этой сценой, вдруг издал короткий, сухой смешок и сделал шаг вперед. Его белые туфли оставались безупречно чистыми, несмотря на то, что он шел по ковру из тел и крови. Он остановился за спиной Алисы, положив одну руку ей на плечо, а другой изящно указав в сторону выхода из парка, где за высокими коваными воротами начинался город.

— Пора, моя дорогая. Мы не можем задерживаться здесь, когда солнце уходит. В тени города аппетит будет только расти, а нас ждет столько новых... клиентов.

Алиса неохотно подняла взгляд от матери, словно разрываясь между желанием продолжить свою пытку и любопытством к новым жертвам. Она медленно поднялась, поправляя окровавленный бант на волосах. В этом жесте была пугающая обыденность, будто она всего лишь закончила играть в куклы и собиралась домой ужинать. Она еще раз посмотрела на Марину, и в её черных глазах мелькнуло нечто похожее на раздумье.

— Оставь её здесь, — распорядился продавец, его голос теперь звучал как шелест тысячи сухих листьев. — Пусть она посмотрит, как город засыпает в крови. Это будет лучшим гарниром к тому моменту, когда ты решишь вернуться за ней.

Алиса не ответила, но в её взгляде промелькнуло согласие. Она поднялась с колен, и её движения снова обрели ту пугающую, текучую грацию, которая была ей чужда всего несколько часов назад. Девочка в последний раз посмотрела на Марину — не как на мать, а как на забавную, медленно угасающую игрушку, которую можно оставить в коробке до следующего раза. Затем, не сказав ни слова, она развернулась и последовала за продавцом, чья белая фигура стремительно растворялась в сгущающихся сумерках парка.

Марина осталась лежать на гравии, чувствуя, как сознание начинает медленно ускользать. Она была уверена, что стая детей, оставленная в ожидании, сейчас набросится на неё, но к своему удивлению обнаружила, что они не двигаются. Мальчик в желтой кепке и остальные дети замерли, словно статуи, глядя ей вслед. Они не смели напасть, пока не получили сигнала от своего нового, маленького лидера. В этом затишье было что-то более жуткое, чем в самом крике: абсолютная, дисциплинированная жестокость, управляемая волей семилетнего ребенка.

Спустя несколько минут тишину нарушил звук, который заставил сердце Марины пропустить удар. Это был смех — тонкий, детский, но наполненный таким количеством злобы, что он казался физически ощутимым. Из кустов сирени, где лежал раненый мужчина, кто-то начал медленно выбираться. Это была маленькая девочка лет четырех, в розовом платье, которое теперь напоминало мокрую тряпку из-за количества крови. Она держала в руке обломок чего-то острого и с любопытством разглядывала Марину, склонив голову набок точно так же, как это делала Алиса.

— Мама всё ещё здесь? — пролепетала девочка, и её голос был обманчиво нежным. — Алиса сказала, что она теперь наша.

Марина попыталась закричать, но из горла вырвался лишь хриплый, клокочущий звук. Она была слишком слаба, чтобы бороться, и эта беспомощность только раззадоривала маленькое существо в розовом платье. Девочка подошла ближе, припадая на одну ногу, и начала обходить Марину по кругу, словно обнюхивая добычу. В её глазах, таких же черных, как у Алисы, не было и следа детской чистоты — только голодное, расчетливое любопытство.

— Алиса сказала, что ты очень вкусная, когда боишься, — прошептала малышка, и в её руке блеснул острый край осколка зеркала. — Она сказала, что можно попробовать, если делать это тихо-тихо, чтобы она не заметила.

Марина почувствовала, как холодный металл или стекло коснулось её щиколотки. Резкий, короткий надрез — и по ноге потекло что-то горячее. Девочка в розовом платье мгновенно приникла к ране, жадно присасывая кровь, прикрыв глаза от удовольствия. В этот момент из тени деревьев начали выходить остальные. Мальчик в желтой кепке, стая детей в испачканных одеждах — все они медленно смыкали кольцо вокруг Марины. Они не спешили, они наслаждались её ужасом, понимая, что «хозяйка» ушла, оставив им лишь крохи своего внимания, но оставив саму добычу на их милость.

Мальчик в кепке подошел к Марине и, вместо того чтобы ударить, аккуратно положил свою маленькую, липкую руку ей на лоб. Его пальцы были холодными, как лед. Он посмотрел на неё с какой-то странной, почти взрослой насмешкой.

— Ты такая медленная, тётя, — прошептал мальчик, и в его голосе слышалось искреннее недоумение, смешанное с брезгливостью. — Почему ты не бежишь? Беги, чтобы нам было веселее.

Он резко отдернул руку и с силой толкнул Марину в плечо, заставляя её снова удариться головой о камень. Это движение не было случайным; он проверял её реакцию, словно пробуя на прочность старый забор. Другие дети, почувствовав этот импульс, начали медленно сжиматься, создавая вокруг неё живое, дышащее кольцо из грязных сарафанов и коротких шорт. Они не набрасывались сразу — они ждали, когда Марина начнёт двигаться, чтобы превратить её попытки спасения в кровавый спорт.

Вдруг один из мальчиков, самый маленький, лет пяти, с перебитым носом, внезапно вскрикнул и указал пальцем в сторону выхода из парка. Там, в золотистом мареве заходящего солнца, виднелись две фигуры: высокая, в белом фартуке, и маленькая, в платье с бантом. Продавец и Алиса остановились у самых ворот, и демон медленно обернулся. Он не произнес ни слова, но Марина увидела, как он едва заметно кивнул, словно давая молчаливое разрешение на начало большой игры.

— Теперь можно, — пропела девочка в розовом платье, и её голос в одно мгновение утратил всю наивность.

Крик Марины утонул в синхронном, гортанном рыке стаи. Мальчик в желтой кепке первым бросился вперед, не вгрызаясь, а сбивая её с ног мощным, неестественно сильным ударом в живот. Воздух с хрипом вырвался из легких женщины, и она снова оказалась прижата к раскаленному гравию. Дети облепили её мгновенно, превращаясь в единый, извивающийся ком из детских тел и жажды крови. Они действовали с пугающей слаженностью: кто-то вцепился в волосы, дергая голову назад, чтобы обнажить горло, кто-то методично рвал ткань платья, обнажая кожу для новых надрезов.

Маленькая девочка в розовом платье, чьи губы теперь были полностью черными от крови, припала к её запястью. Она не просто пила — она высасывала жизнь с методичностью паразита. Марина чувствовала, как сознание начинает меркнуть, но эта темнота не приносила облегчения; она была наполнена острыми ощущениями боли и осознанием того, что её тело превратилось в общую игрушку. Каждый новый укус, каждое прикосновение холодного стекла к коже сопровождались тихим, восторженным хихиканьем.