Глава 2. Карпуша и бабушкино наследство

Сижу на полу в мокрых носках, сжимаю в руке баллончик освежителя воздуха и смотрю на мужичка, который только что вылез из-за батареи. А он стоит, сложив руки на груди, и смотрит на меня с таким видом, будто я должна перед ним отчитываться.

— Ты… точно мне не снишься? Откуда ты вообще взялся здесь, Карлуша? — бормочу, задерживая взгляд на старых тапках. Вроде лапти должны быть, у домовых в мультиках всегда лапти.

— Я — Карпуша, а не Карлуша никакой, — обиженно шмыгает носом домовой.

— Что это за имя такое?

— Хорошее имя. Добротное. Пращур мой вообще Пантелеем был, а я вот Карпуша, — бросает на меня взгляд исподлобья. — Карп — рыба серьёзная, суеты не любит.

— Серьёзная? — бормочу, хлопая глазами.

— А у тебя какие, Степанида, претензии к моему имени? Ишь, имя ей моё не нравится! Бабушке нравилось, значит, а этой фифе столичной нет! А я, между прочим, у бабы Веры тридцать лет живу. Считай, член семьи.

— Тридцать лет? — переспрашиваю удивлённо. — Быть того не может! Я тебя ни разу не видела.

— А ты и не должна была, — он пожимает плечами. — Домовые не показываются, если не надо. А сейчас надо. — Он кивает в сторону лужи, оставшейся от Кикиморы. — Натворила ты дел, Степанида. Ключ разбила. Теперь запор не удержит, и вся Навь в город хлынет. И кто будет расхлёбывать?

— Я не нарочно, — говорю, чувствуя себя нашкодившим ребёнком. — Я просто…

— Да понял я, что не нарочно, — отмахивается Карпуша. — Ты вообще, как я погляжу, не особо способная. Нету у тебя таланту. Не то, что бабка твоя…

Отворачиваюсь, стараясь скрыть раздражение. Ишь как заговорил! Не то, что бабка! Умник лохматый!

— Ты это, переоденься, что ли. И носки сухие надень, а то простудишься, — примирительно говорит домовой. — А потом будем думать, что дальше делать.

Вздыхаю и поднимаюсь на ноги. Шагаю к шкафу.

— А Кикимора? — киваю на мокрое пятно у двери, которое медленно высыхает. — Она вернётся?

— Вернётся, — спокойно отвечает Карпуша. — Она заведующая над нижними водами. Ей Навь в канализации тоже ни к чему. Но прямо сейчас не сунется. Ты её освежителем напугала, так что есть время.

Я хочу задать ещё тысячу вопросов, но Карпуша уже идёт на кухню. Слышу, как открывается холодильник, как ставит чайник на плиту. Эти простые звуки немного успокаивают. Всё как обычно, как раньше при бабушке. Только не она хозяйничает на кухне, а домовой.

Чувствую себя немного неловко, будто я гостья, а он здесь хозяин. Послушно иду в ванную. Вообще домовой прав, душ не мешало бы принять и переодеться. А то завалилась спать в дорожной одежде.

Через полчаса стою на кухне в старых джинсах, свитере и махровых носках, что нашла в бабушкином шкафу. Стоило переодеться — и как-то уютнее стало и теплее.

Завариваю чай, сажусь за стол. Карпуша уже сидит напротив — маленький, сердитый, похожий на взъерошенного воробья. На столе перед ним — пустое блюдце, и он многозначительно на него поглядывает.

— Молока налей. Мы сами не можем. Не положено нам.

Послушно топаю к холодильнику. Здесь пусто, только в углу сиротливо лежит сморщенный огурец, да в боковом отсеке на дверце стоит бутылка молока.

Беру её, проверяю срок годности. Вроде нормальное, не успело испортиться. А то мне ещё домового не хватало отравить просроченным молоком для полного счастья.

Наливаю в блюдце. Карпуша принимается пить, смачно прихлёбывая.

— А где ты прятался всё время, когда я жила у бабушки? — спрашиваю, разглядывая его.

— Знамо где. За батареей, — он поднимает на меня глаза.

— Не очень удобное место… — тяну, бросая взгляд в сторону предполагаемого укрытия домового.

— Чего это? Хорошее местечко, тёпленькое, — Карпуша пожимает плечами. — Разве что скучно иногда бывает отсиживаться там. Вот твоя бабушка была разговорчивая, мне нравилось. Днём разговаривали, вечером она книжки читала вслух. Я любил детективы, между прочим. Особенно про Шерлока Холмса. А ты о чём будешь читать?

— Я… — запинаюсь. — Не знаю. Я не читаю вслух.

— Ну и зря, — отворачивается обиженно.

Допиваю чай. Отодвигаю кружку в сторону, бездумно разглядывая темноту за окном. Она завораживает и между тем пугает, как будто это не простая темнота, а живое существо, затаившееся за стеклом. Вспоминаю про разбитый ключ и слова Карпуши про Навь. От этих мыслей мороз бежит по коже, стягивая её мурашками.

— Слушай… а свистульку эту… ну ключ, может, его склеить получится?

— Склеить! Что ты склеивать собралась?

— В смысле? — переспрашиваю, чувствуя, как в груди закручивается узел дурного предчувствия.

— Нету ключа. Развалился. А осколки разлетелись по городу.

— Как разлетелись? — выдыхаю, не в силах поверить. — Не могли ведь они по городу разлететься, это противоречит законам логики!

— Ага, — ехидно тянет Карпуша, заставляя меня замолкнуть.

Вздыхаю. Да уж, Гремячев-Наволок явно не то место, где стоит искать логику. Особенно учитывая мои новые знакомства с домовым и кикиморой. Но на всякий случай иду в комнату, проверить осколки. Их на самом деле нет на столе. Пропали. Чертовщина какая-то!

– Убедилась? – спрашивает домовой, когда возвращаюсь на своё место за столом.

В ответ вздыхаю. В голове не укладывает, что осколки могут вот так исчезнуть.

– Слушай, а может их того… ну кикимора эта украла?

Карпуша решительно отметает это предположение, утверждая, что заведующая над нижними водами на такое не способна. Он допивает молоко, ловко спрыгивает со стула и, семеня короткими ножками в рваных тапках, шмыгает в комнату. Возвращается, держа в руках тетрадь — ту самую, бабушкину.

— Вот, Степанида. Здесь всё тайные знания записаны. Пособие, так сказать, по устранению протечек из Нави.

Беру тетрадь, открываю её на середине и вижу схему: круг, вписанный в квадрат, и надпись сверху:

«Берегиня»

Ниже — пояснение:

«Берегиня — хранительница врат между Явью и Навью. Сила передаётся по женской линии. Удерживает границу, пока жива. После смерти дар передаётся наследнице».

— Это что? — я поднимаю глаза на Карпушу.

Он вздыхает, будто объясняет первокласснику таблицу умножения.

— Ты теперь Берегиня. Как твоя бабушка. Когда она умерла, сила перешла к тебе. Ты держишь врата закрытыми. Точнее, держала. Пока не разбила Ключ.

— Нет, погоди… — захлопываю тетрадь и складываю руки на груди, будто желая защититься от непрошеной должности. — Какая ещё сила? Я ничего не чувствую.

— Так ключ-то разбился. А заклинаниям ты не обучена, — он пожимает плечами. — Учи заклинания. Собери ключ, тогда и почувствуешь.

— Как же я его соберу, если ты сам сказал, что он по городу разлетелся?

— Так найди! — бросает домовой, насупившись. — Ты теперь охраняешь портал. Если врата откроются — весь город превратится в филиал Нави. И виновата в этом будешь только ты!

— Я даже не знаю толком, что это такое, ваша Навь.

— Тетрадь есть у тебя? Читай. Образовывайся, — отрезает Карпуша и юркает под батарею.

Вздыхаю устало. Ночь на дворе, а я сижу на кухне и спорю с домовым. Может, это всё не по-настоящему? Эх, если бы!

Вновь открываю и пролистываю тетрадь. На страницах — рисунки, схемы, заклинания. На одной из них нахожу незнакомое слово:

«Усерязь»

Рядом — набросок женского профиля с украшением у виска. И приписка:

«Без усерязи заклинания не работают».

Закатываю глаза и качаю головой. Что ещё прикажут надеть на себя, чтобы уж наверняка заработали эти заклинания? Сарафан? Или лапти? Больше ничего придумать не могу, не сильна я в древних аксессуарах.

Нахожу раздел про Навь. Ровным бабушкиным почерком написано:

«Навь — не просто мир мёртвых. Это мир между. Между сном и явью, между жизнью и смертью. Мы, Берегини, охраняем врата. Держим не закрытыми — приоткрытыми. Чтобы души могли уйти, когда им пора. И следим, чтобы не вошёл тот, кому не надо. Если врата откроются настежь — Навь хлынет в Явь. Город захлебнётся тенями. Мёртвые войдут в дома живых. А живые перестанут чувствовать границу — где их жизнь, а где уже нет».

Ниже приписка:

«Берегиня не может уйти, не передав силы. Иначе врата останутся без стража».

Вот так новость! Трясу головой, будто надеюсь, что это поможет уложить как следует новую информацию. Ага, по полочкам разложить!

Следующая страница — адреса. Много адресов. Красным выделен один.

«Ведьма Аглая (Глашка-водяниха). Живёт в старом доме на улице Заречной. Знает всех. Идти только в полнолуние или в первую субботу после новолуния. Если что-то пойдёт не так — поможет советом».

Подчёркнуто три раза.

Так… Ну это хоть что-то. Глашка-водяниха — звучит не очень обнадёживающе, но совет мне бы сейчас точно не помешал.

— Слышишь, Карпуша! Ты Аглаю знаешь? — кричу в сторону батареи.

Домовой живо высовывает лохматую голову.

— Водяниху-то? Как не знать.

— А как думаешь, сможет она помочь… ну с ключом?

Карпуша оживляется, выбирается полностью, усаживается на батарею верхом и вытирает ладони о штаны.

— Бабка Аглая не простая. Она в Навь как к себе домой шастает. Может, подскажет чего. Только с ней надо уметь разговаривать.

— Как думаешь, она скажет, где искать осколки?

Карпуша пожимает плечами.

— Скажет, если ты ей понравишься, — Карпуша загадочно улыбается. — Но учти: Аглая не любит, когда к ней приходят без подарка. Она уважает сладкое, особенно шоколад. Так что купи шоколадку. И не обычную, а с орешками.

Смотрю на часы — почти полночь. До рассвета несколько часов. Вроде и устала, но ждать утра почему-то не хочется.

— Мы можем прямо сейчас пойти к ней? — спрашиваю я.

— Сейчас? — Карпуша качает головой. — Нет. Сейчас она спит. А если разбудить — она такая злая, что швырнет закляткой, рада не будешь. Пойдём утром. Как только рассветёт.

Вздыхаю. Осколки. Ведьма. Берегиня. В голове всё перемешалось, и единственное, что я понимаю чётко, — что мне нужна информация. И что бабушкина тетрадь — единственная подсказка.

Ну ладно. Делать нечего, придётся ждать до утра.

Возвращаюсь в комнату, ложусь на диван, подкладывая под голову бабушкину подушку. Она пахнет лавандой и пылью. Карпуша ныряет за батарею, но перед тем как скрыться полностью в щели возле плинтуса, оборачивается:

— Степанида. Ты это, не переживай только сильно. Ты справишься. Научишься всему. Я подмогну, если что.

— Угу, — бормочу, кутаясь в плед.

— И не бойся. Ты же не боишься, да, Степанида? — не отстаёт настырный домовой.

— Боюсь, — честно отвечаю я. — Но выхода нет, я так понимаю. Придётся что-то делать с вашей Навью.

— Правильно мыслишь, — он пожимает плечами. — Выхода нет. Только вперёд. Но ты же Берегиня. Как бабушка.

Карпуша скрывается в своём убежище, а я закрываю глаза. Впервые за долгое время чувствую тишину. Не ту, что была в московской квартире, а настоящую, живую. Без скрипов, капающей воды и шорохов. Слышу, как дышит город — тяжело, с присвистом, как старик с астмой. И в этом дыхании есть что-то тёплое и родное. Как будто Гремячев-Наволок ждал меня. Как будто он всегда был частью меня, просто я об этом забыла.

Засыпаю быстро и без снов. Наверное, впервые за последние полгода.