Работа в оранжерее помогла немного прийти в себя и восстановить силы. Только раны после порки затягивались плохо. Их бы чем-нибудь обработать, да только не было под рукой никаких средств.

— Что за блажь? Само заживет, — «приободрила» экономка, когда я заикнулась о каком-нибудь лечебном средстве.

Это только в книжках попаданки сразу вспоминали бабушкины рецепты и начинали варить мыло, делать косметику на коленке и восстанавливать хозяйство.

Ну, знаю я, допустим, что в состав заживляющей мази входил декспантенол. Как мне это помогло?

Да даже обычную ромашку или подорожник надо было где-то собрать, а после отвар сделать.

В оранжерее я чудом обнаружила кустик подорожника, когда выпалывала сорняки. Его листочки размяла в ладонях до появления сока и приложила к пояснице, изворачиваясь и шипя от боли.

Вечером просила Феклушу промыть раны и наложить на них зеленую кашицу. Спать приходилось на животе, потому что спина нещадно горела.

Прасковья Ивановна регулярно вызывала меня к себе, требуя помощи со счетами. Только они меня и спасали от неподъемного труда и печной копоти. Экономка в такие минуты смотрела на меня со смесью страха и благоговения, шептала молитвы и втайне осеняла крестом.

О матери-то соврала, а Прасковья сделала вид, что поверила. Выросла же я у всех на виду и прежде не демонстрировала таких способностей. Но плевать я уже хотела, кем они меня считали, лишь бы не заставляли тягать ведра и выгребать золу.

Несколько дней покоя уверили меня, что жизнь потихоньку налаживается. Ровно до тех пор, пока дом не забурлил кипучей деятельностью, готовясь к большому приему. В парадных залах спешно наводили чистоту, натирали паркет до зеркального блеска, протирали стекла и медные ручки, начищали дубовые панели и выметали пыль.

Золотая лепнина засияла в блеске тысяч свечей, дом озарился светом, начали прибывать гости в нарядных шелковых платьях и военных мундирах. Дворец наполнился шумом голосов, музыкой и ароматами французских духов.

Однако стоило из парадных залов шагнуть в служебный коридор и попасть в людскую, как в глаза бросался резкий контраст между двумя мирами. На кухне царил хаос: в котлах и на печках все шкворчало и дымилось, суетливо бегали поварята, зычно покрикивали кухарки. Коридоры пропахли щелоком, горелым салом и людским потом. Изможденные слуги носились, как угорелые, опасаясь попасть под горячую руку дворецкого.

Прежде чем отправить нас прислуживать господам, Прасковья тщательно проверила наш внешний вид. Серое выглаженное платье, накрахмаленный фартук и белый чепчик, чистые руки — все должно быть одинаковым и безликим. Главное наставление — угождать гостям, не смотреть им в глаза и спину гнуть почаще.

Одинаковая униформа и опущенные взгляды делали нас предметами мебели. Я поразилась тому, что меня почти не замечали. Мужчины, не стесняясь, обсуждали любовниц и политику, делились слухами и секретами. Поначалу такое отношение показалось унизительным, но затем я поняла, что в этой незаметности есть свои преимущества. Например, я могла узнать о планах заговорщиков, не прячась у слухового окошка, а спокойно разливая чай по чашкам.

— Татьяна, быстро неси вино в малую гостиную! — перехватил меня Архип на выходе из бального зала и подтолкнул к проходу на второй этаж. — Господа удалились для важной беседы. И смотри там, не разбей ничего.

Я взяла тяжелый серебряный поднос и тихонько зашла в комнату. Руки дрожали от волнения, потому что здесь собрался цвет петербургского общества. Мне приходилось внимательно следить, если у гостей пустели бокалы и подливать им вино из пузатых бутылок, или морс, подавать закуски.

Центром внимания сегодняшнего вечера стала Анна Бенкендорф, красивая и безупречная аристократка с вымораживающим взглядом стервы. Она улыбалась Дмитрию, а он весь вечер уделял внимание только ей.

Помимо нее в гостиной присутствовал Никита Муравьев — один из основателей Северного общества. Он выглядел иначе, чем на портретах, а в общении казался мягким и спокойным. Со слугами обращался вежливо, благодарил за работу. Он даже кивнул мне, улыбнувшись кончиками губ, когда я подала ему бокал. А у меня сердце екнуло от осознания, что через пару месяцев этот человек станет государственным преступником.

В отличие от него, Михаил Лунин не скрывал своего любопытства и умения подмечать детали. Его взгляд задержался на мне дольше обыкновенного, совсем не так, как другие господа смотрели на прислугу. Вспыхнув румянцем, я отвела взгляд, тут же уставившись в пол.

— Какая у вас интересная горничная, Дмитрий Николаевич, — заметил Лунин. — Взгляд совсем не холопский. Слишком умный для дворовой девки.

— Глупости, Михаил, — Дмитрий даже не повернул головы в мою сторону. — Обычная девка. От болезни еще не оправилась, рассудок слегка помутился.

Ну, конечно! Куда уж мне до его высот? Так сразу и не скажешь, что за блестящим фасадом, облаченным в кавалергардский мундир, скрывается тиран, приказавший выпороть меня на конюшне.

Несколько заговорщиков уединились в углу, подальше от дам. Тема беседы перетекла в запретное для чужих ушей русло. Я замерла у фуршетного столика, превратившись в слух и делая вид, что старательно поправляю салфетки, а сама впитывала каждое слово.

— Конституция должна быть принята сразу после отречения, — заявил Муравьев. — Нельзя допустить безвластия.

— Крепостное право — позор России, — с жаром поддержал Дмитрий, а я чуть не выронила бокал.

В голосе графа звучала такая искренняя вера и увлеченность, что меня покоробило. Он говорил о свободе и равенстве перед законом, о будущем великой страны. Его глаза горели революционным огнем, и он был готов рискнут собственным благополучием ради призрачной свободы для всего народа.

Как он может? — внутри вспыхнуло острое чувство несправедливости. — Утром отдает приказ высечь крепостную за то, что посмела сказать правду, а вечером рассуждает о высоких материях?

Неужели ему невдомек, что перемены надо начинать с самого себя? Его либерализм заканчивался там, где начинались личные интересы. Для него народ был абстрактным понятием, безликой массой, которую необходимо облагодетельствовать, а я оставалась вещью, с которой можно обращаться как угодно.

— Ты слишком внимательно слушаешь, милая, — Лунин возник рядом так неожиданно, что я вздрогнула.

— Простите, Ваше Благородие, — низко опустила голову, пряча яростный блеск в глазах. — Засмотрелась на ордена ваши красивые.

— Иди уже, — хмыкнув, отпустил он. — Засмотрелась она…

Я почти бегом скрылась в служебном коридоре. Сердце колотилось как сумасшедшее. Если заговорщики так открыто обсуждали свои планы, то их мог подслушать и донести кто угодно. А они пребывали в счастливом неведении, что об их тайном обществе никому не известно.