После декабрьских событий незаметно пролетело три недели. Январь тысяча восемьсот двадцать шестого года встретил нас лютыми морозами и пугающей тишиной. Петербург замер, пока в Петропавловской крепости решались судьбы сотен людей. Но в Странноприимном доме жизнь била ключом.

Смертность в нашем хирургическом отделении упала в три раза, что многим казалось божественным вмешательством. На деле же «богом» являлся обычный спирт, кипяток и моя параноидальная страсть к чистым бинтам.

— Татьяна Степановна, соизвольте взглянуть! — юный Коля Пирогов с сияющими от восторга глазами вытянул меня из кабинета.

Мы вошли в операционную, пропахшую спиртом и эфиром, где лежал мастеровой с раздробленной голенью. Еще месяц назад его бы связали ремнями, дали выпить чарку водки, и он бы кричал до тех пор, пока лекари по кусочкам собирали его ногу. И ему бы еще повезло, если б сердце не остановилось от болевого шока. Сейчас же парень спал, пока Ремез проводил операцию.

— Вы видели? Ему вскрыли надкостницу, а он даже не шелохнулся! — восторженно прошептал Коля, сверкая фанатичным блеском в глазах. — Это же полная победа над людской болью!

Наблюдая за тем, как работают хирурги, я думала о том, что этот мальчишка и остальные именно сейчас перекраивают историю медицины.

— Это феноменально! — поддакнул Гааз, что-то лихорадочно записывающий в своем блокноте. — Мы все меньше походим на мясников, копающихся руками в чужих внутренностях.

Фраза, на которую сам Федор Петрович не обратил внимания, натолкнула меня на мысль, что у лекарей нет нормальных инструментов для работы. Я, конечно, не врач и не инженер, чтобы доподлинно знать, как устроены приспособления для проведения операции, но кое-какие моменты запомнила по картинкам из учебников.

Вечером я попросила Гааза и Ремеза задержаться после смены и разложила перед ними листы с набросками медицинских инструментов.

— Что это за странные крючья? — удивился Дмитрий, рассматривая мои художества.

— Это зажим, — ткнула пальцем в первый набросок. — Он необходим для того, чтобы не перевязывать сосуды пальцами, утопая в луже крови, а пережимать их сталью. А это ретракторы, чтобы раздвигать края раны. А вот это, господин Гааз, — указала на иглодержатель, — позволит вам делать ровные швы.

— Боже мой, дитя! — Гааз аж затрясся от нетерпения. — Если тульские мастера сумеют выковать эти инструменты из хорошей стали, мы превратим лекарское ремесло в искусство.

— Как вам только в голову пришло? — ахнул Ремез.

— Я завтра же отправлю чертежи на свои заводы, — пообещал Дмитрий. — Мы сделаем пробные образцы.

Однако нашу воодушевленную беседу неожиданно прервали. Архип постучался и вошел, бледный как полотно.

— Ваше Сиятельство… Из тайной канцелярии прибыли, с обыском.

Вслед за ним в комнату вошли четверо: офицер в сером мундире и трое солдат. Дмитрий рванулся вперед, полыхая возмущением, но я взяла его за руку, удерживая на месте.

— Ищите, господа, — внутри от обиды и несправедливости все закаменело. — Мы не держим камни за пазухой.

Тайная канцелярия перевернула все шкафы, простучала стены, заглянула в каждую книгу, выискивая доказательства связи с заговорщиками. Один из солдат добрался до моего стола и с торжествующим видом втащил стопку исписанных листов.

— Вот они! Те самые знаки… — выкрикнул радостно, указывая на мои чертежи и схемы дезинфекции.

Офицер выхватил у него листы, вглядываясь в мои записи.

— «Регламент чистоты рук», — прочитал он вслух с недоумением. — «Сортировка больных по степени тяжести» …

Перелистывая страницы, проверяющий находил только инструкции по санитарным нормам и графики проветривания палат.

— Это что, шутка? — посмотрел на меня с недовольством. — Где списки южан? Где манифесты?

— Это и есть мои манифесты, — я усмехнулась. — Если мытье полов кажется вам государственной изменой, то арестовывайте немедленно.

Офицер хмуро взглянул на чертежи скальпелей, после перевел взгляд на бледного Дмитрия, гордо вскинувшего голову. В его глазах отразились растерянность и разочарование. Они даже подкладку у кресел проверили, но так ничего не нашли.

— Мы забираем это для изучения, — буркнул он, указывая на записи о гигиене. — До выяснения.

— Боже, я думал, это конец! — Гааз шумно выдохнул и перекрестился.

— Они все еще видят в нас врагов, — Дмитрий покачал головой.

— Ничего, — я успокаивающе пожала его руку. — Пусть изучают. Может, хоть руки научатся мыть.

Следствие над заговорщиками, которое в моем времени затянулось на месяцы, в этой реальности неслось вскачь. Бенкендорф, подстегиваемый моими пророчествами, заставлял следователей работать на износ.

Мои записи, который Анна так неосторожно передала брату, подлили масла в огонь. Когда подтвердились даты перемещения арестованных из Тульчино, а в домах заговорщиков были вскрыты указанные мной тайники, скепсиса в Зимнем поубавилось. Я оказалась права во всем.

В конце января грянули первые приговоры. Нас с Дмитрием защитил Милорадович, чей голос в государственном совете весил больше любого манифеста, и мои «медицинские откровения».

Николай I после долгих раздумий решил, что пять трупов на виселице — не лучшее начало для правления. Если казнь мятежников превратит их в мучеников, то лучше сразу лишить предателей этого нимба.

Рылеев, Пестель и Муравьев остались живы. Их разжаловали в солдаты и приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь. Остальным тоже достались разные сроки каторги.

Дмитрий выхлопотал свидание с Рылеевым перед тем, как его отправили к месту заключения. Я сама напросилась поехать с ним, желая приободрить великого поэта и указать ему, что не все потеряно. С собой собрала узел с теплой одеждой и взяла стопку книг, которые выпросила у графа.

Петропавловская крепость встретила нас стылым холодом казематов. Тяжелые засовы лязгали с безнадежной обреченностью, а мрачные коридоры вызывали подспудный страх, что однажды попав сюда на волю уже не вырваться.

Пропуск, подписанный Бенкендорфом, позволил нам беспрепятственно миновать караулы, и попасть в камеру Кондратия Рылеева.

Внутри было тесно и темно, единственной узкое окошко едва пропускало внутрь тусклую полоску света. Поэт и заговорщик сидел на койке, кутаясь в тонкое одеяло. Сейчас он выглядел смертельно усталым человеком с обреченным взглядом в глазах.

Дмитрий замер у порога, с тревогой глядя на старого друга. Между ними выросла непреодолимая стена из крови, предательств и разных судеб.

— Кондратий Федорович, я привезла вам вещи, — первой нарушила гнетущую тишину.

— Ты — та самая Татьяна, — произнес Рылеев бесцветным голосом. — О тебе в крепости говорят, как об ангеле. Говорят, ты отвела от нас руку палача.

— Не я, — покачала головой. — Государь принял это решение. Возьмите! — протянула томик его же стихов, изданных недавно. — В Сибири вам понадобится напоминание, кем вы были до того, как решили поиграть в политику.

— К чему это теперь? — Рылеев коснулся обложки дрожащими пальцами. — Мы проиграли. О нас позабудут раньше, чем мы доберемся до Иркутска.

— Вас не забудут! — заверила его с жаром. — Ваши стихи будут учить в школах через сто и двести лет. Дети будут декламировать «Думы», а историки — спорить о ваших помыслах. Вы уедете, но ваше слово останется здесь, в граните этого города. Вы победите время, Кондратий Федорович, а это важнее поражения на площади.

Рылеев взглянул на меня с изумлением, даже с испугом. В тюремной камере мои слова звучали, как безумное откровение. Поэт порывисто прижал книгу к груди, а в его глазах на мгновение вспыхнула прежняя искра увлеченного человека.

— Прощайте, Кондратий, — кивнул ему Дмитрий.

Мы вышли из темных подземелий на морозный воздух и остановились неподалеку. Граф долго смотрел на темные стены крепости, прислонившись к парапету моста.

— Ты изменила их судьбу, — произнес он глухим голосом. — Спасла пять жизней, переломив волю императора. Вырвала врагов из лап смерти.

— Они мне не враги, — я плотнее запахнула тулуп и подняла воротник, спасаясь от пронизывающего ветра. — Эти люди хотели как лучше, но не понимали, как обойтись без крови.

Дмитрий повернулся ко мне, обжигая взглядом, полным такого неприкрытого восхищения, что мне стало не по себе. Ни один человек так на меня не смотрел, ни в моем прошлом мире, ни в этом пугающем настоящем.

— Идемте домой, Дмитрий Николаевич, — я мягко улыбнулась, касаясь его руки, затянутой в перчатку. — Вам противопоказаны столь длительные прогулки. Не хватало еще простудиться на морозе.