Благодаря известности «летучих карет», которые они успели приобрести за последние недели, мы прорвались через оцепление и вовремя доставили раненых в больницу. Сам путь до того момента, как нам навстречу вылетел белый экипаж с красным крестом на дверцах, я запомнила плохо.

За спиной слышались крики, грохотали выстрелы, по льду Невы хлестала картечь. Люди в панике разбегались, и меня не покидало ощущение хаоса, в котором нам следовало выжить.

Ремез выронил скальпель, когда увидел на пороге клиники сразу двух высокопоставленных раненых.

Милорадовича определили в отдельную палату. Генерал-губернатор хрипел, ордена на его груди были залиты кровью, и все же он дышал, тогда как в учебниках истории умер на месте. Ремез сделал все так, как учила я: тщательно вымыл руки, протер их спиртом и прокалил инструменты на огне. К тому времени в клинику примчался Гааз, за которым послали с моей подачи. Вдвоем лекари вытянули генерала с того света.

Дмитрия оперировали следующим. Иноземцев дал ему вдохнуть эфира, так что он не почувствовал, как с него осторожно сняли разорванный мундир и кольчугу.

Она действительно его спасла!

Пока Ремез и Гааз вытаскивали пулю, застрявшую в ребрах, я вжалась в угол палаты и не позволяла себе даже пискнуть. Сломанная рука ныла так, будто по ней били молотком.

— Будет жить, — выдохнул Ремез, спустя целую вечность. — Пуля ушла в сторону, только ребро задето и мягкие ткани. Если бы не этот стальной поддоспешник, сударыня… Страшно подумать…

Однако Шереметев и Милорадович были лишь первыми ласточками. Вскоре в Странноприимном доме не осталось клочка свободного пола. Летучие кареты работали на износ. Они привозили людей пачками, вываливая изувеченные тела на руки санитарам.

Триаж — разделение раненых, принцип которого я вбивала лекарям в течение месяца, стал единственным спасением от творящегося безумия. Нам приходилось делить людей на «красных» и «желтых», а также на тех, кому уже нельзя было помочь. И последнее было самым страшным. Моя система работала, но ценой этому стали человеческие жизни.

Ремез, еще недавно ворчавший о «бабских причудах», работал по локоть в крови, постоянно полоская руки в тазу со спиртом. На Иноземцева свалилась нелегкая задача по обезболиванию раненых. Под его маской с эфиром солдаты с раздробленными костями затихали, проваливаясь в спасительное забытье, вместо того чтобы кричать от боли до остановки сердца.

День тянулся невыносимо долго. Я уже не помнила, когда в последний раз ела или пила. Рука горела огнем, ноги гудели от усталости, но я не могла все бросить и уйти. В госпитале требовались каждые свободные руки. Даже если они просто руководили сортировкой вновь прибывающих пострадавших.

Под конец я приползла в палату Дмитрия, рухнула на жесткий табурет в изголовье и отключилась, привалившись спиной к стене.

Но даже во сне меня не переставали преследовать безумные кадры с Сенатской площади. Я слышала свист картечи, видела безумные глаза Каховского и бесконечную кровь на белом снегу.

Прошло несколько часов, за которые мой измученный организм едва ли успел восстановиться. Однако сквозь сон я внезапно ощутила перемену, незримо витающую в воздухе. В коридоре сделалось непривычно тихо, исчезли крики, прекратилась суета. И в этой оглушающей тишине раздались тяжелые шаги, размеренно бухающие по паркету. Так ходят люди, за плечами которыми стоит не просто власть, а судьба целой империи.

Дверь в палату Дмитрия скрипнула, и я ощутила холодный сквозняк, мгновенно выморозивший теплый воздух. Медленно подняв голову, увидела высокого мужчину в офицерской шинели. Он показался мне огромным в свете тусклой масляной лампы. Его фигура перекрывала свет из коридора, бросая внутрь палаты длинную пугающую тень. Я узнала этого человека по многочисленным портретам. В госпиталь прибыл сам Николай Павлович, новый император.

— Он здесь? — прозвучал в тишине молодой голос, в котором уже ощущался металл, способный гнуть людей в бараний рог.

— Да, Ваше императорское Величество, — подобострастно отозвался Ремез.

Николай неспешно окинул взглядом комнату. Его взгляд задержался на бледном лице Шереметева, скользнул по повязкам, пропитанным лекарствами и, наконец, остановился на мне.

Я шевельнулась, понимая, что крепостной девке следовало упасть на колени и склонить голову так низко, чтобы видеть только его сапоги, но сил у меня совершенно не осталось. Я лишь крепче сжала руку Дмитрия, которая дрогнула в ответ на мое прикосновение.

Николай подошел ближе, остановившись в изножье кровати. В его взгляде я не заметила брезгливости, скорее холодное любопытство исследователя, обнаружившего странное насекомое.

— Это кто? — кивнул в мою сторону.

— Татьяна, крепостная девка графа Шереметева, — Ремез замялся. — Это она привезла его сюда вместе с генерал-губернатором. А после распоряжалась приемом раненых. Если бы нее советы и помощь, боюсь, Михаил Андреевич, не дожил бы до операционного стола.

— Крепостная девка? — император вздернул бровь. — И распоряжалась в лазарете? — взглянул на меня вопросительно.

— Я просто помогала лечить людей, Ваше Императорское Величество, — ответила ему охрипшим голосом.

Наверное, сказалась смертельная усталость, но я не опустила глаз, глядя прямо на императора. В моем будущем люди были равны. Даже если нас разделяла огромная социальная пропасть, я видела перед собой лишь человека, который недавно отдал приказ расстреливать своих подданных.

— В Петербурге говорят, что у Шереметева появилась пророчица, — Николай чуть прищурился. В его глазах промелькнуло удивление, смешанное с любопытством. — Пророчица, которой известно о смерти раньше лекарей и о бунте раньше жандармов.

Я не ответила, закусив нижнюю губу изнутри. Этот человек мог уничтожить меня щелчком пальцев: сослать в Сибирь, отправить на каторгу или кинуть в застенки Петропавловки.

— Шереметев спас жизнь моему верному слуге, — Николай глазами указал на соседнюю палату, где лежал Милорадович. — И он же предупредил о волнениях. Я получил его письмо и до последнего не хотел верить. Гааз утверждает, что твои советы о чистоте и разделении раненых помогли спасти сотни жизней. И Ремез — тоже подтвердил. Так откуда у простой горничной познания, которые ставят в тупик моих лучших лекарей?

— Бог сохранит все, Ваше Величество, — процитировала я девиз дома Шереметевых. — Иногда он выбирает самые скромные инструменты, чтобы донести свою волю.

Император замолчал, обдумывая мои слова. В воцарившейся тишина было слышно лишь тяжело дыхание Дмитрия и отдаленные стоны из коридора. Николай смотрел на меня так, будто взвешивал ценность моей жизни на своих внутренних весах.

— Ты дерзка для крепостной, — хмыкнул он, и уголок его рта заметно дернулся. — Но Шереметевы всегда умели находить необычные вещи. Скажи мне, Татьяна, ты действительно видишь то, что сокрыто от остальных? Или просто умеешь слушать шорохи в стенах лучше других?

— Я вижу только то, государь, что люди часто бывают слепы, чтобы заметить очевидные вещи, — ответила, ощущая, как сердце бросается вскачь. — Кровь течет одинаково у офицера и солдата. И боль бывает одна на всех, а сталь редко делает различия между сословиями.

— Слишком умна для своей доли, — Николай поджал губы и перевел взгляд на Дмитрия. — Граф всегда отличался эксцентричностью. Но сегодня его странности сослужили добрую службу престолу.

Император развернулся, чтобы уйти, но у самой двери задержался, бросив кому-то в коридоре.

— Обеспечить их всем необходимым. Когда граф придет в себя, хочу видеть обоих во дворце. Нужно обсудить будущее этих «летучих карет» и прочих нововведений.