На следующий день мы с Дмитрием появились в Странноприимном доме. Отчего-то я чувствовала себя самозванкой. Совесть точил крохотный червячок сомнений, что нельзя присваивать себе авторство чужих открытий. Но, с другой стороны, ждать еще семьдесят пять лет, пока это случится, тоже не дело. Люди погибали уже сейчас, и я могла оказаться следующей.

При нашем появлении работники выстроились в ряд. Дмитрий представил меня, как помощницу, а затем познакомил с персоналом. Доктор Ремез с одутловатым лицом и колючими глазами, встретил мои нововведения в штыки.

— Помилуйте, Ваше Сиятельство, — он склонил голову в поклоне. — Мы занимается наукой десятилетиями. А теперь должны слушать советы крепостной? Спирт, кипяток… Это же бабские причуды! Суеверия из деревни. Лихорадка рождается из миазмов в воздухе и не зависит от чистоты ножа.

— В моем доме эти «бабские причуды» будут спасать жизни! — угрожающе тихо произнес Шереметев. — Либо вы подчиняетесь приказу, либо завтра же ищите другую работу.

Лекари притихли. Страх перед графом оказался сильнее профессиональной спеси, поэтому они вынуждены были подчиниться. На словах, а вот на деле…

Сразу после объявления о новых правилах мы прошли в палаты, чтобы взглянуть на больных.

Ремез, желая проявить рвение, направился к мужику с окровавленной повязкой на голове. Он уже протянул к нему ладонь с черной каймой под ногтями, чтобы сорвать бинт, когда я в ужасе вскрикнула:

— Стойте! Вы не прикоснетесь к нему этими руками!

— Да как ты смеешь?! — Ремез замер, багровея от ярости.

— Смею, потому что не желаю видеть, как вы его убиваете, — смело встретила его взгляд. — Вымойте руки немедленно и вычистите грязь из-под ногтей! А после — протрите спиртом каждую складку на пальцах, каждый ноготь.

— Дмитрий Николаевич, вы слышите? — лекарь обратился к графу в поисках поддержки. — Неслыханное унижение, чтобы какая-то девка указывала…

— Выполнять! — рявкнул Шереметев. — Или я сам окуну вас в этот таз с головой.

Лекарь, скрипнув зубами от злости, подошел к тазу и принялся яростно отмывать руки. Другие врачи шептались в углу, бросая на меня ненавистные взгляды. Они явно считали меня выскочкой, посягнувшей на их священное право лечить так, как их учили сто лет назад.

— Теперь инструменты, — я не удовлетворилась только лишь руками. — Прокалите их над огнем или же бросьте в кипяток.

У Ремеза чуть пар из ноздрей не пошел, когда он вынужден был исполнить и эту мою «прихоть». Если бы не Дмитрий, стоящий за моей спиной, доктор никогда бы мне не подчинился.

— Довольна? — негромко поинтересовался Шереметев, когда мы вышли в коридор из палаты.

— Пока нет, — я вздохнула, наблюдая за тем, как Ремез оказывает помощь напуганному нашей перепалкой мужику. — Они еще не поняли, что в этом есть польза. А ведь мытье рук — это лишь малая часть того, что следует изменить. Нам необходимо перестроить всю систему: от стирки белья до системы вентиляции, иначе нужного эффекта не будет.

— Ты меняешь мой мир, Татьяна, — Дмитрий подошел вплотную, вынуждая меня отступить к стене. Его ладонь уперлась в кирпичную кладку рядом с моей головой. — Но знаешь, что пугает больше всего? — он наклонился, обдавая шею ветерком дыхания. — Что я начинаю тебе верить больше, чем самому себе.

— Верьте, Дмитрий Николаевич, — я смело взглянула в глаза, оказавшиеся так близко, что в них можно было утонуть. — У вас просто нет другого выхода.

Шереметев неприлично долго смотрел на меня, не мигая и не отводя взгляда. Мне сделалось не по себе от того жадного огня, которым он поедал каждую черточку моего лица, пытаясь разглядеть за ним ту, что пришла из другого мира. И я не имела права ошибиться или отступить, чтобы не потерять эту тонкую нить доверия.

Последующие вечера в Фонтанном доме напомнили мне затянувшийся триллер. Заговорщики по-прежнему собирались в кабинете, но теперь в их голосах сквозила неприкрытая враждебность. Я слышала их споры, притаившись в коридоре для слуг.

— Ты бредишь, Дмитрий! — резко выговаривал Рылеев. — Послушать тебя, так мы должны бросить наши идеи и заняться мытьем рук? Твоя девка свела тебя с ума!

— Гааз тоже, как будто помешался, — поддакнул Оболенский. — Старик бегает по лазаретам и требует, чтобы спирт не внутрь употребляли, а наружу. Уже до государя эти странные вести дошли. Слышал, за завтраком Александр Павлович шутить изволил, что граф Шереметев решил превратить гвардию в отряд прачек. Ты понимаешь, что над тобой весь двор потешается?

— Смеются те, кто не ведает правды, — сухо отвечал им Дмитрий.

В его голосе я больше не слышала юношеского пыла, с которым он восторженно внимал каждому слову заговорщиков. В поведении Шереметева прослеживалась сталь, которой позавидовал бы сам император. Он защищал меня перед друзьями и всем светом, ополчившимся против перемен.

Дни графа и без того были расписаны по минутам, а сейчас он практически не отдыхал. С рассветом отправлялся в казармы Кавалергардского полка, откуда возвращался лишь к обеду, уставший, пропахший потом и оружейным маслом. После обеда один за другим шли доклады от управляющих, а вслед за ними тянулись всевозможные просители. К ужину обычно прибывали гости, которых Дмитрию надлежало развлекать.

Прошел месяц, как Шереметев взялся за перемены, и они уже давали свои плоды, хоть и со скрипом.

— Ваше Сиятельство, — на докладе сегодня был Алексей Малиновской, — по вашему приказу мы ввели в деревнях трехполье и эти ваши… Санитарные избы. — Управляющий покосился на меня с опаской. — Мужики ропщут, что барин велел скотину чистить чаще, чем иконы в красном углу от пыли обметать. Не по-божески это…

— А разве по-божески, когда дети в колыбелях мрут от горячки? — возразила я, не дожидаясь кивка от графа. — Если наладите стоки подальше от колодцев, к весне падеж скота прекратится. А что до ропота… Выдайте им по дополнительной мере овса за каждую чистую избу.

— Делай, как она говорит, — Дмитрий усмехнулся, глядя, как Малиновский округляет глаза. — И тетрадь учетную заведи для грамотных старост. Пусть записывают все расходы и поступления, порядок во всем наведут.

Не успел управляющий уйти, пятясь спиной к двери и отбивая поклоны, как на пороге возник Архип. За его спиной находился статный мужчина с благородной сединой и невысокий худой подросток лет пятнадцати.

— Ефрем Осипович Мухин к вам на прием просится, — доложил слуга, пропуская в кабинет посетителей. — С учеником.

Я с интересом уставилась на импозантного мужчину с крупным носом и пронзительными карими глазами. Затем перевела взгляд на угловатого мальчишку в старой шинели.

— Дмитрий Николаевич, приветствую! — Мухин уважительно кивнул графу. — Позвольте представить вам моего лучшего ученика, — положил руку на плечо мальчика. — Николай Пирогов — юное дарование. Полагаю, из него выйдет толк, коли дать ему возможность учиться дальше.