Шереметев поднес к губам мою здоровую руку и приложился к ней губами, целуя не только тыльную сторону, но и внутреннюю чувствительную часть. Меня от этого горячего прикосновения будто молнией прошибло, а внизу живота сделалось горячо.

— Не думаю, что это возможно, — выдавила, старательно подавляя неадекватную реакцию собственного тела. — Никакие усилия не смоют тот ужас, что мне довелось пережить.

— И все же я постараюсь исправить вред, который причинил, — отпустив мою ладонь, Дмитрий поднялся. — Завтра пришлю тебе лучшего лекаря и лично прослежу, чтобы твои раны зажили как можно быстрее. Отказаться ты не можешь. Теперь твое здоровье — моя забота, Татьяна. Или как тебя звали там?..

— Таней, — выдохнула я, отчаянно кусая губы.

— Значит, буду звать тебя так, — он одарил меня жарким взглядом напоследок и вышел, а через пять минут ко мне в комнату бочком протиснулась Фекла, притащив с собой поднос с ужином.

На этот раз вместо постной каши и чая мне полагался фазан под ягодным соусом, тушеная капуста, паштет, тончайшие ломтики домашнего сыра, белый хлеб, тарелка с фруктами и бокал вина в хрустале.

— Садись, Феклуш, будем ужинать, — пригласила подругу за стол.

— Да неужто, можно? — радостно просияла она.

— Можно, конечно, только отчего-то кусок в горло не лезет, — пробормотала, глядя на все это великолепие.

Поднявшись с кровати, я подошла к окошку и выглянула во двор, где в вечернем сумраке все еще сновали слуги. Они мыли, чистили, таскали мешки с углем и ведра с водой. Для них ничего не изменилось. Это только меня Дмитрий решил оградить от тягот жизни крепостной служанки, потому что хотел удержать рядом и вернуть прежнее отношение.

Засиделись мы допоздна, пока справились со всеми блюдами. Затем Фекла помогла мне снять платье, ополоснуться в тазике и облачиться в шелковую сорочку. Сон на мягкой кровати выдался тревожным, наполненным громкими выкриками и свистом плети.

Мне снились кошмары, в которых я убегала по узким коридорам Фонтанного дома. Пыталась достучаться в двери, которые превращались в зеркала. А в них отражалась прежняя Татьяна с потухшим взглядом и окровавленным подолом.

Проснулась в поту, когда дом уже пробудился, а за окном давно расцвело. Вероятно, я металась во сне и ненароком задела больную руку. Она неприятно ныла и пульсировала тупой болью. В этом времени никто еще не придумал антибиотиков или обезболивающих, поэтому приходилось терпеть все эти неприятные стадии заживления.

Я еще глаза толком не продрала, когда дверь неожиданно распахнулась и ко мне стремительной походкой вошел Дмитрий. Следом за ним проследовал невысокий полноватый мужчина в строгом темном сюртуке и старомодном парике. В руках он сжимал объемистый саквояж.

— Татьяна, — в два счета преодолев расстояние от двери, Шереметев замер у изножья моей кровати, взглядом поедая моей растрепанный полусонный облик. — Как и обещал, я привез тебе лучшего доктора. Познакомься, это Федор Петрович Гааз…

Я ошеломленно захлопала глазами, уставившись на «святого доктора», который положит жизнь на облегчение участи каторжан. За толстыми стеклами очков, умостившихся на переносице, на меня в ответ смотрел добрейшей души человек. Его девиз «Спешите делать добро» я видела на многих памятниках двадцать первого века.

— Здравствуйте, милое дитя, — поздоровался доктор глубоким приятным голосом.

Он подошел к моей постели и присел на стул, который заботливо подставил Архип, незаметно появившийся следом.

— Не бойтесь. Я здесь лишь затем, чтобы вам помочь.

— Я и не думала бояться человека, который не делит людей на господ и рабов, когда им больно, — ответила прежде, чем успела прикусить язык.

Дмитрий напрягся, глядя на меня с изумлением, а Гааз удивленно вскинул бровь.

— Откуда вам это известно? — доктор бросил пытливый взгляд на графа, а затем снова посмотрел на меня с таким видом, будто нашел единомышленника. — Дмитрий Николаевич, вы не говорили, что ваша подопечная обладает столь проницательным умом. Право, я восхищен.

Дмитрий скрипнул зубами и промолчал, играя желваками на скулах. Ему явно не понравилось, что доктор проявил ко мне внимание подобного рода.

— Позвольте взглянуть на вашу руку? — Федор Петрович подался вперед и принялся разматывать лубки.

Осмотрев перелом, Гааз довольно кивнул и попросил приспустить сорочку, чтобы обработать спину. В зеркале я увидела, как доктор изменился в лице, когда увидел полосы от плети. Он не стал причитать или упрекать Дмитрия, только прикрыл глаза на мгновение и беззвучно зашевелил губами, будто читал молитву.

— Жестокость — это болезнь души, — с грустью произнес он, смазывая шрамы прохладной мазью. — Ваше тело молодо, оно справится. Главное, чтобы сохранилась внутренняя чистота.

— Чистота? — я горько вздохнула. — Федор Павлович, если б вы знали, сколько жизней можно было спасти одной лишь чистотой. Вы лечите разные раны, касаетесь многих людей за день, но известно ли вам, что инфекция передается через руки? Если бы лекари мыли их в спирте, кипятили бинты и инструменты или хотя бы обмывали в горячей воде перед каждой операцией, смертность в ваших больницах упала бы втрое.

— Мыть руки спиртом? — Гааз замер с баночкой мази в руках. — Но зачем? Мы ведь используем стиранные полотна. И руки обычно содержим в чистоте.

— Вещи лишь кажутся чистыми, но на них живут невидимые глазу… — я запнулась, подбирая наиболее подходящие этому времени слова. — Мелкие сущности. Гниль передается от одного больного к другому через руки врача. Спирт и кипячение убивают эту «невидимую смерть». Инструменты же лучше прокаливать на огне или кипятить перед каждым использованием.

— Милое дитя, какую любопытную вы озвучили мысль, — Гааз взглянул на меня с таким восторгом, будто я открыла ему тайну мироздания. — Не исключено, что науке еще ничего не известно об этих ваших сущностях. Но эмпирически… Да, это бы объяснило многие неудачи. Голубушка, как же вам открылись такие знания… — удивился доктор, но Дмитрий не дал ему договорить и вклинился между нами, решительно отстраняя доктора.

— Довольно на сегодня, Федор Петрович. Татьяна еще слаба после болезни. Разве не видите, что она бредит? Какие сущности? Какие припарки? Откуда у крепостной девки возьмутся подобные идеи?

— Да-да, Дмитрий Николаевич, вы безусловно правы, — засуетился доктор, собирая инструменты. — Но я просто обязан навестить Татьяну через пару дней. С вашего дозволения, разумеется. Тогда мы и продолжим наш спор. Поистине, пути Господни неисповедимы.

— Дмитрий Николаевич, а почему вы считаете, что идеи должны зависеть от сословия? — я возмущенно посмотрела на графа. — Болезнь не спрашивает паспорт, если решила сожрать человека. Федор Петрович, послушайте меня. В ваших больницах люди часто мрут в очередях, не дождавшись помощи. Почему бы не ввести сортировку? Тех, кто на грани смерти сразу пропускать вперед — к лучшим врачам. Тех, кто способен подождать — в сторону. А еще можно создать «летучие отряды». В смысле, быстрые кареты с лекарем и сумкой инструментов, которые будут дежурить в городе. В этом случае не больной будет ползти к вам, теряя кровь и драгоценные минуты жизни, а помощь сама поспешит к нему.

— Сортировка? Отряды? — Гааз подскочил со стула, едва не опрокинув саквояж. — Боже мой! Это же гениально. И так просто! Дитя мое, где вы могли услышать об этом?

— Сама придумала, — пожала плечами. — Когда не приходится надрываться, таская мешки с углем, мысли посещают удивительно ясные.

— Татьяна! — Дмитрий вскипел от ярости, что я позволила себе перечить ему при людях. Он бесцеремонно задвинул доктора назад и схватил меня за подбородок, вынуждая смотреть в глаза. — Ты играешь с огнем! Откуда ты набралась подобных идей?

— Оттуда же, откуда взяла правду о вашем восстании, Дмитрий Николаевич, — прошептала так тихо, чтобы услышал только граф. — Мне много чего известно об этом времени и об ошибках, которые стоили стране тысячи жизней. Если желаете прослыть реформатором, слушайте меня. Или продолжайте споры о свободе с Рылеевым, пока вас обоих не вздернули на виселице!