Цзян Сюэхуэй спокойно смотрела на сестру. В глубине ее черных глаз промелькнула тень сожаления. Прошло немало времени, прежде чем она заговорила:

– Ты ждала, пока я сама попрошу?

Цзян Сюэнин сделала вид, что не услышала. Вместо ответа она повернулась и приказала служанке:

– Мэй-эр, подай чаю! Разговор будет долгий, следует подготовиться.

Та онемела от злости, но Цзян Сюэхуэй вдруг сказала:

– Принеси.

– Старшая барышня! – в изумлении воскликнула девушка.

Хозяйка не обратила внимания на заминку. Подавив недовольство, Мэй-эр метнула на гостью сердитый взгляд и вышла за чаем.

Цзян Сюэнин рассмеялась:

– У сестрицы и впрямь терпение праведницы.

– Даже если я разозлюсь, ты же все равно не уйдешь, – спокойно заметила Цзян Сюэхуэй. – Какая разница, сердиться мне или нет?

Такова была Цзян Сюэхуэй – после прошлой жизни ничуть не переменилась. Ее унижали, а она все равно сохраняла достоинство, будто ничто в этом мире не могло ее рассердить. Но человек, не способный гневаться, и на живого-то не похож.

Цзян Сюэнин неторопливо прошлась по комнате, разглядывая искусно вырезанную из бука кровать с балдахином, красный лакированный сундук с узором из вьющихся стеблей лотоса, одежду, пропитанную благовониями… Все это было и у нее. Только Цзян Сюэхуэй получила это от госпожи Мэн, а младшей сестре приходилось все отвоевывать.

– Ты совсем не похожа на дочь матушки Вань. – Цзян Сюэнин взяла с туалетного столика красный коралловый браслет. – У той был характер. Мы с ней жили в загородной усадьбе. Из столичного дома нас выгнали, и окружающие издевались над нами, распускали за спиной слухи, говорили гадости. Я трусила, а матушка Вань выходила за порог, становилась под навесом и с улыбкой отвечала на каждую колкость.

Цзян Сюэхуэй прикрыла глаза, но голос младшей сестры по-прежнему звучал рядом:

– Трудно поверить, правда? Даже прозябая в глуши, она держалась с достоинством, наряжалась, прихорашивалась, хотя румяна и пудра были самые дешевые. Она умела считать, читала книги, сочиняла стихи и отменно ругалась. С крестьянками не разговаривала: не считала себя одной из них. А если соседские дети приходили ко мне играть, она их прогоняла. Говорила, что я не такая, не дитя деревенской семьи. Она считала меня особенной. Матушка Вань была самой красивой, гордой и сильной женщиной, которую я знала…

Цзян Сюэхуэй всю жизнь провела в изысканной столичной обстановке, никогда не ездила в деревню и не видала простых крестьян. Она и представить не могла, как женщина стоит под навесом и с улыбкой бранит соседей… Шелковые одежды, изысканная еда, игра на цине, каллиграфия, книги и живопись – вот что ей было знакомо. А все, о чем говорила Цзян Сюэнин, – непривычно и чуждо.

– В детстве я бегала по двору, ловила стрекоз, срывала цветы персика, а матушка Вань сидела на ступеньках под навесом и наблюдала за мной. Или стояла в доме у маленького оконца и тоже смотрела во двор. Тогда она просто казалась мне красивой. Когда я подросла, то поняла, что ее взгляд был отрешенным, будто она вспоминала что-то далекое…

В голосе Цзян Сюэнин вдруг зазвучала насмешка, а на губах заиграла улыбка, словно девушка пыталась подавить давнюю, едва уловимую горечь, скрытую в сердце.

– Все говорили, что матушка Вань – наложница из благородного дома, а я – побочная дочь. Как ни крути, все-таки знать. И я задумалась: может, она хочет вернуться в столицу? Как-то раз, когда матушка Вань снова посмотрела на меня странным взглядом, я подбежала, схватила ее за руку и сказала, что, если ее не пускают домой, не беда! Однажды я сама привезу ее обратно. Куплю ей лучшую пудру и самые красивые наряды, и никто больше не посмеет ее обидеть.

Казалось бы, Цзян Сюэнин прожила уже одну жизнь и детские воспоминания должны были почти стереться из памяти. Но стоило ей заговорить, как перед глазами всплыла каждая мелочь. В тот день матушка Вань разделила волосы на три пряди и уложила в пучок. В ее ушах покачивались старенькие коралловые сережки…

– Сперва мне показалось, что мои слова ее растрогали. Я так обрадовалась. Но внезапно ее взгляд изменился, и она оттолкнула меня. Знаешь, что она сказала? – Цзян Сюэнин надела на тонкое запястье браслет из красных коралловых бусин, принадлежавший старшей сестре, и залюбовалась. – Велела мне убираться. Заявила, что я грязное отродье и, если хочу в столицу, могу катиться туда одна.

На фоне белоснежной кожи браслет алел так ярко, что Цзян Сюэхуэй застыла от потрясения. Украшение было красивым, однако ей не принадлежало. Как и матушка Вань…

Цзян Сюэнин ощутила привычный холод в груди и усмехнулась:

– Матушка Вань всегда была очень добра ко мне. Я не понимала, за что она меня обругала. Сидела под навесом, обняв колени, и плакала. Подумала: наверное, она ненавидит столицу и боится, что я уеду и брошу ее? Или, может, она ненавидит отца за черствость, вот и обозвала меня грязным отродьем? Смешно и грустно одновременно!

Она долго рассматривала украшение и все же сняла его. Подойдя к Цзян Сюэхуэй, сестра взяла ее за руку и с неожиданно мягким выражением лица надела браслет ей на запястье.

– Только узнав о себе правду, я оглянулась назад и наконец поняла, почему матушка Вань меня обругала, почему смотрела на меня теми глазами…

Цзян Сюэхуэй медленно обхватила запястье пальцами. Ей показалось, что красный коралл жжет, как раскаленное железо. В ее голосе, прежде спокойном, прозвучала едва уловимая дрожь:

– Хватит. Не надо больше.

Цзян Сюэнин будто не услышала и продолжила:

– Сама подумай, как несправедливы Небеса. Нас с тобой подменили. То, что должна была получить одна, досталось другой. Все, что ты имеешь, по праву должно было принадлежать мне. Хотя бы наполовину. Ирония в том, что матушка Вань знала: я ей не дочь, ее настоящий ребенок живет в столице. А моя мать понятия не имела, что ты ей не родная, и любила тебя как свою. Ты получила любовь двух матерей, а я… не получила ничего.

Цзян Сюэнин снова ощутила порыв горного ветра, который выстудил грудь, не оставив ни капли тепла.

– Поэтому все, что есть у тебя, должно быть и у меня. Все лучшее, что ты имеешь, я хочу отобрать. Вот только есть вещи, которые мне никогда не отнять. Даже умирая, матушка Вань вспоминала родную дочь. Я с ума сходила от ревности, а ты… знать ее не захотела.

Лицо Цзян Сюэхуэй словно окаменело. Она вскочила, сорвала браслет и швырнула его на стол.

– А с какой стати я должна была о ней спрашивать? Ты завидуешь тому, чего не получила. Но разве все, чему ты завидуешь, я хотела?

Цзян Сюэнин уставилась на сестру. В голосе Цзян Сюэхуэй впервые прозвучала непривычная жесткость:

– Да, наложница Вань – моя родная мать, и все же я никогда ее даже не видела. И вообще, она сама виновата в том, что нас подменила. Из-за этого все и началось. Причина ее несчастий в ее же подлости. Сестрица Нин, ты чувствительная и порывистая. Я так не умею. Меня воспитывала мать. Она приучила меня быть осторожной и сдержанной. Если я не признаю матушку Вань, то предам женщину, которая меня родила. Если признаю, предам ту, что растила. Раз всем не угодишь, зачем причинять вред себе? Мать заботилась обо мне почти двадцать лет. Перед тобой она, может, и виновата, но передо мной – нет. И ты хочешь, чтобы я закрыла сердце и причинила ей боль?

При этих словах в ее голосе впервые послышалась скорбь. Девушка с усталым видом опустилась обратно в кресло.

– Я знаю, что между тобой и матерью пропасть. Однако ведь четыре года назад, когда ты вернулась домой, она хотела загладить вину. Ты же сама и свела на нет ее чувство вины: то и дело вспоминала наложницу Вань и бередила старые раны. Я пыталась тебя образумить, но ты и меня ненавидела и не слушала.

Цзян Сюэхуэй, без сомнения, была умна, однако ее холодный ум вызывал у младшей сестры озноб.

– Не каждый, – прошептала она, – способен жить, как ты: все просчитывать, взвешивать и оставаться холодной, почти бездушной.

– Поэтому ты ненавидишь меня, а я никогда не пыталась тебе отомстить, – спокойно ответила Цзян Сюэхуэй.

Младшая сестра не выдержала и рассмеялась, будто только сейчас увидела истинное лицо старшей. В этот момент ей вдруг вспомнилось все: и прошлое, и настоящее. Глядя на Цзян Сюэхуэй, она пробормотала себе под нос:

– А ведь ты… ты, наверное, и вправду была бы хорошей императрицей…

Слова прозвучали тихо, точно во сне. Цзян Сюэхуэй их не расслышала, но это не помешало ей выставить сестру за дверь.

– Думаю, ты сказала достаточно. Матушка, наверное, извелась, опасаясь за меня. Зато тебе, должно быть, полегчало. А теперь уходи.

– Да, мне пора, – кивнула Цзян Сюэнин, сделала пару шагов к двери, обернулась и одарила сестру проникновенным взглядом. – Мне все время снится матушка Вань… А тебе, наверное, нет. Ты же ее никогда не видела.

Девушка усмехнулась и вышла. Цзян Сюэхуэй осталась сидеть в комнате. Опустив глаза, она смотрела на рассыпанные по столу красные коралловые бусины.

* * *

Утром госпожа Мэн узнала от служанки, что прошлым вечером младшая дочь задержалась в комнате старшей и долго с ней беседовала. Женщина затряслась от ярости, со звоном швырнула чайную чашку на пол и вдобавок выругалась несколько раз. Затем вызвала Цзян Сюэнин поговорить, но та даже слушать не стала. Она и правда очень устала, поэтому ночью спала спокойно, без снов. Когда к ней пришла служанка госпожи Мэн, барышня лежала, накрыв лицо горячим влажным полотенцем. Услышав, что ее зовет мать, Цзян Сюэнин лишь усмехнулась. Сквозь пар ее голос прозвучал глухо и безмятежно:

– Днем у меня гости, а вечером встреча с Янь Линем. Боюсь, не успею сходить поприветствовать матушку. Передай ей: пусть впредь обращается со мной вежливее и не приказывает, как раньше. А не то я найду способ рассказать всему городу, кто ее любимая доченька на самом деле.