Спустя год и три месяца
ИЛЬЯ
— Бл, Светка, ты совсем конченая?! Что тут сложного, а?! Нажать две кнопки не можешь?! Почему каждый раз, когда я прошу тебя принести мне кофе из кофемашины ты приносишь мне какую-то пыль эфипоских дорог?! — не выдержал, заорал так, что гланды задрожали.
Бесила. Как же эта дура меня бесила…
Когда-то давно в студенчестве я случайно наткнулся «В контакте» на какое-то нуарно-концептуальное кино с любительским переводом родом из Тая. Оно рассказывало драматическую легенду о двух любовниках, которых не ждал счастливый конец… Она была женой старого императора, он — молодым и красивым стражником. Их страсть стала столь сильной, что скрывать ее уже не получалось. И тогда неверная императрица приняла решение… выбрать чувства и бежать со своим молодым любимым. Правитель их поймал и… не стал разлучать. Напротив, в наказание он сковал их руки в кандалы. Запаял так, что никакая сила не могла рассоединить кисти. Им пришлось жить так… Связанными, вынужденными делить не только одну постель, но и каждый шаг, каждую бытовую и личную нужду… Знаете, чем закончилась эта история? Любовники возненавидели друг друга и каждый пытался убить другого, чтобы только избавиться от этой обреченной связи…
Ужасно, но я сейчас, как никогда, понимал ощущения тех героев, мораль этой жуткой по своему наполнению истории. Здесь, в тропическом климате Бали, я словно бы сам был тем несчастным любовником, обреченным Императором на вечный союз с той, от которой меня начало воротить…
Да, именно. Та самая императрица. Шальная, епт. Только вместо шелковых одежд — потрепанный бикини из Алика, который уже выцвел на солнце, а вместо тронного зала — эта конура в Убуде, пахнущая плесенью и дешевым благовонием. А еще вместо кандалов — кредитка, которую она успела привязать к моему счету, пока я умилялся ее «независимости».
Баловался, бл... Думал, я обрету тут свободу... Думал, буду как в клипе: я — продюсер усталый, она — тело молодое, кокосы, закаты, потрахаться под шум океана. Ан нет. Океан оказался грязным у берега, закаты — одинаковыми, а тело молодое через три дня начало источать скуку смертельную. Оказалось, что кроме как позировать непонятно для чего в ста тысячах ракурсов и ныть, Светка пуста. Да, именно. Я нашел ей определение. Выпитая пластиковая бутылка. Та, что на два литра- с пузцом и боками, которые раньше меня заводили, хотелось подержаться, а теперь…
А теперь я сижу тут, в этом тропическом аду, и понимаю, что мой личный стражник — это она. Привязанная ко мне намертво через общий грех, общую ложь жене и общий, прости господи, бассейн с комарами. И ненавижу я ее уже не за дешевый кофе. А за то, что она есть живое, дышащее напоминание о моей же глупости. О том, что я, сорокалетний дурак, променял тихий домашний уют на шумный, липкий ад и по цене втридорога. И убить нельзя — проблемы будут. И сбежать — некуда. Остается только срываться на нее из-за кофемашины, как последний быдлан, и мечтать о единственном в мире наслаждении — молчании. О том, чтобы это надутое губками тело исчезло, оставив меня одного гнить в этой преисподне.
Я смотрел на эту непородистую, примитивную, мелкую по духу женщину- и просто не понимал, как я вообще мог на это клюнуть… Даже на раз. Даже по приколу и или по пьяни… Ее недостатки, которые раньше казались пикантными, превратились в пытку. Ее глупость, которая раньше казалась забавной, теперь била по мозгам, как тупой молот. Ее речь, состоящая из мата и слов-паразитов, ее представление о мире как о большой деревне, где все «кумовья» и «барыги» — это было пыткой для человека, привыкшего к интеллектуальным беседам с Аней, статусными друзьями и партнерами. Бытовой ад, который я раньше воспринимал как простоту, добивал и вводил в отчаяние — пережаренная картошка, сигаретный пепел в моей тарелке, немытые носки, которые она вечно разбрасывала по неубранной квартире. Ее тело, которое я когда-то жаждал, теперь казалось рыхлым, неопрятным, пахнущим потом и дешевой химией.
Она перестала быть моим освобождением. Она стала тюремной баландой. И я начал ее ненавидеть. Ненавидеть за каждый ее вздох, за отталкивающие меня привычки — хлюпающий нос, тупое хихиканье над глупыми сериалами и телешоу. Ненавидеть за то, что она — живое напоминание о моей чудовищной, идиотской ошибке.
Полгода жизни в изоляции, неопределенности, на чужбине в ее обществе — и меня уже воротило от нее. От ее прикосновений, от ее голоса, от ее запаха. Я спал на диване, не шел в спальню, как Гена букин из знаменитого сериала, придумывая отговорки. Она плакала, устраивала истерики: «Ты меня разлюбил! Я тебе не нужна!» И однажды, в такой ссоре, она выдала:
— А ну-ка не забывай, почему мы здесь! Я тебя сдам! Скажу всем, что ты живой и как ты меня обманул! Тебе тюрьма светит!
Лед пробежал по спине. Это был уже не испуганный, послушный, прирученный мною зверек. Это была крыса, загнанная в угол и оскалившая зубы. Мы были повязаны страшной тайной. Она из жертвы превратилась в соучастницу, а теперь стала и тюремщиком. Я понял, что запер себя в клетке с этим существом по собственному, дурацкому желанию. И что теперь делать? Как выгребать? И почему со стороны, наездами на две недели один-два раза в год Тай казался мне тихим раем, а теперь здесь было так нестерпимо душно, плохо, муторно… Почему так отчаянно хотелось ворваться в ту свою, настоящую жизнь?! На свой диван, на свою кухню, в свою спальню, где Аня…
Единственным спасением стал телефон. Старый, выкупленный на рынке в одном из ларьков связи, наверное, даже спертый у какого-то туриста. Я завел фейковую страницу и стал искать следы Ани в интернете. Она не вела соцсетей. Но вел сынок, Даня. Там кроме детского дурачества были редкие фото: он на соревнованиях по плаванию… Я же обещал его научить, а он уже умеет… Сестренка… Моя доченька Лика на утреннике в костюме пчелки... Как выросла, смотри… И иногда, очень редко, в кадр попадала Она...
Аня изменилась. Похудела, выглядела уставшей, но в ее глазах, таких огромных на ее теперь еще более утонченном лице, появилась какая-то новая глубина. Глубина пережитого горя. Она была так красива в этом своем страдании, так недостижима и чиста, что у меня перехватывало дыхание. Она страдала по мне… От этого сердце колотилось с такой силой… Ведь она любит меня, любит… Настоящая, достойная жена, ценность которой я сам так чудовищно девальвировал…
Я лихорадочно скроллил, выискивая новые крохи информации. Ее рука на плече Дани, ее тень на фото, ее голос в коротком видео, где Лика рассказывает стишок. Это было лучшее, что я мог чувствовать в своей эмоциональной яме. И в то же время, самое болезненное.
Я снова влюбился в нее. Безумно, отчаянно, как в двадцать лет. Но теперь между нами лежала не только моя ложь, но и ее вера в мою смерть, ее горе… В ее улыбке, обращенной к детям, была печаль, которая делала ее в тысячу раз красивее, чем любая бездумная радость. Я сходил с ума. Я хотел ее. Не как раньше — как статусную вещь. А с отчаянием утопающего. Я жаждал ее чистоты, ее тишины, ее ума, даже ее нынешней скорби, которая была честнее всей моей грязной, двойной жизни.
Ночью, пока Светка храпела, я уходил в ванную, открывал украденное, старое фото Ани с нашего отдыха. Она смеется, зажмурившись от солнца. Это была моя Аня. Моя жена. Моя жизнь. И я, сидя на ободке грязной ванны в квартире, пахнущей плесенью и тлением, делал то, чего не делал даже в подростковом возрасте — дрочил на фото своей жены. Слезы злобы и бессилия текли по лицу, смешиваясь с потом и вездесущей тропической влажностью этих чужих моему телу и душе мест, от которой не было спасения нигде. Это был самый низкий, самый позорный пункт в моей жизни изобилия. Я рычал в сжатый кулак, ненавидя себя до физической тошноты, до дрожи в коленях. Я был призраком, подглядывающим в замочную скважину собственного рая.
А что, если… Если я воскресну? Если снова объявлюсь? Если выверну так, что потерял память, украли пираты Черного моря, мать его, инопланетяне… Да что угодно навру… Только чтобы эти глаза снова посмотрели на меня с любовью… Это ведь так просто! Что держит- то?! И Светкины угрозы курам на смех… Пусть катится в свои деревенские е… ня. А я вернусь к горячо любящей жене и детям! И они будут дико счастливы, что папа воскрес! Представляю, как Аня обрадуется!!! Обрадуется же?!
Моя эйфория длилась ровно до тех пор, пока все так же, через обрывочные фото на экране, я не увидел еще одной правды, которая ударила прямо по паху с ноги… Что?! Серьезно?!
Марк…