На хуторе постепенно темнело, и вместе с уходящим светом менялся весь его облик. Потемневшие брёвна избы сливались с лесом, резные наличники вокруг маленьких окон теряли дневную чёткость, уцелевший сарай превращался в длинную приземистую тень, а обгоревшие стены второй постройки казались чёрными зубьями, торчащими из земли. Лишь соломенная крыша дома ещё некоторое время удерживала слабый красноватый отсвет заката, но вскоре и она стала почти неотличимой от сосновых крон за поляной.

После распоряжения Недвигина о приготовлении горячей пищи, водители принесли из машин котлы, нашли за сараем поленницу сухих дров, и развели два костра, без высоких языков пламени и разлетающихся искр. Дым поднимался вдоль тёмной стены леса, цеплялся за ветки, и расползался под кронами.

Вскипятили воду, насыпали в нее гречку, заправили тушенкой, и вскоре над хутором поплыл густой, почти домашний запах, заставивший раненых приподнимать головы и спрашивать, когда начнут кормить. Рябинин лично прошёл вдоль машин, определил очередь кормления — кому можно дать полную порцию, кому лишь несколько ложек, а кому пока полагалась одна тёплая вода.

— Не устраивайте здесь столовую! — сердито предупредил он водителей, собравшихся возле котлов. — Сначала получите список у Соболевой и Карповой, а уже с ним кормите раненых. Человеку с пробитым животом котелок каши лишь поможет быстрее умереть.

— Борис Львович, мы не собирались кормить всех подряд, — примирительно проговорил старший водитель, удерживая крышку большого котла тряпкой. — Мы порядок понимаем.

— Я ежедневно наблюдаю доказательства обратного, — проворчал врач и повернулся к Кате. — Соболева, начинайте с первой машины. Карпова пойдёт к второй. Игнатенко и Ельцов — третья и четвертая. Астахов — пятая.

Катя молча кивнула. Усталость проступала на её лице серыми тенями под глазами, волосы выбились из — под косынки и липли к вискам, на рукавах гимнастёрки появились новые бурые пятна.

Я проводил её взглядом, и тут же услышал негромкий голос Зимина:

— Вовка, хватит на медсестру пялиться! Бери ложку и подтягивайся к нам, пока Климчук всё в одну харю не сожрал.

— Я ещё даже не приступал, — возмутился сапёр, сидевший возле сарая и стругавший какие — то колышки. — А меня уже обвиняют в обжорстве.

— Тебя не обвиняют, Петя, — усмехнулся Зимин. — Тебя заранее предупреждают.

Нам выдали один котелок на четверых. Мы уселись прямо на землю и начали есть, черпая по очереди. Каша оказалась густой, горячей и жирной от растаявшей тушёнки. Я обжёг язык первой же ложкой, но даже не остановился. Желудок будто опомнился только сейчас и потребовал вернуть всё, что я задолжал ему за прошедшие сутки.

Общий ужин прошел довольно быстро — «схему» конвейерной раздачи отработали прошлым вечером. Пустые котлы отнесли мыть к колодцу, костры залили водой и засыпали землёй. Свет над двором быстро угас. На западе ещё оставалась узкая багровая полоса, но над хутором уже проступали первые звёзды, а лес вокруг поляны стал непроглядным.

Настало время похорон. Вместе с Платовым хоронили еще двоих бойцов, скончавшихся от ран. Могилы выкопали рядом с захоронением Игната, чуть ближе к опушке. Крест над могилой старика слегка наклонился, и Кулешов, проходя мимо, осторожно выправил его, плотнее вдавив нижний конец в землю.

Те из раненых, кто мог сидеть, приподнялись и сняли пилотки. Врачи, медсёстры, санитары и водители встали неподалеку. Платова опускали в могилу Седых и Зимин. Плащ — палатка натянулась под тяжестью тела, земля осыпалась со стенок и шуршала по ткани. Когда свёрток лёг на дно, Мишка несколько секунд продолжал держать верёвку, будто не мог заставить пальцы разжаться.

Смирнов тронул его за плечо.

— Отпускай, Миша. Всё.

Седых разжал руки и выпрямился. Его лицо в сумерках казалось неподвижным, но я видел, как часто он моргает.

Недвигин снял фуражку и обвёл взглядом собравшихся.

— Товарищи, — проговорил генерал негромко, но его голос услышали у всех машин. — Сегодня мы хороним бойцов Красной Армии. Двое из них умерли от ран, полученных в бою. Сержант Анатолий Платов погиб, спасая своих товарищей. Он не отступил, не спрятался за чужими спинами и выполнил свой долг до конца. Говорить здесь больше нечего. Мы довезём раненых к своим и продолжим сражаться. Это будет лучшей памятью о погибших.

Он надел фуражку и отступил.

Могилы быстро засыпали, на свежих холмиках установили пятиконечные звезды, связанные из веток. Когда работа закончилась, стало совсем темно. Люди разошлись без команды. Медики вернулись к раненым, водители устроились возле машин, разведчики начали проверять оружие. Я решил пойти к броневику, но тут рядом появился Зимин.

— Иди спать, Вовка, подъём в четыре — устало велел он. — Наши на сеновале пристроились.

— Сейчас сполоснусь и лягу. А ты?

— Я отведу смену к посту у дороги, и тоже лягу. Смирнов уже распределил ночные смены. Нас не трогают.

— Неожиданная забота, — усмехнулся я. — А Панкратова кто сменит?

— Комдив велел Метёлкина в башню посадить. Мол, пора бы ему изучить трофейную матчасть, — вздохнул Зимин. — Так что Матвей сейчас адъютанта обучит и тоже спать пойдет.

— И ты от такой замены не в восторге?

— Мое мнение не спросили, — мотнул головой сержант и ушёл к сараю, а я направился к колодцу.

Двор почти опустел. Возле колодца два водителя отмывали котлы. Метёлкин уже возился в башне броневика, пытаясь освоиться. В окне избы горел слабый свет керосиновой лампы, оттуда доносились приглушённые голоса врачей и тихие стоны.

Я поднял полную бадью, снял гимнастёрку и майку, повесил на плетень, поставил автомат рядом, в пределах вытянутой руки, и опрокинул бадью на голову. Вода оказалась ледяной. Она обожгла кожу, заставила судорожно втянуть воздух и сразу прогнала остатки сонной одури. Я начал смывать пот, пыль, засохшую кровь и грязь, въевшуюся в ладони.

— Вы же простудитесь! — раздался за спиной женский голос.

Я обернулся. Возле колодца стояла Катя Соболева с двумя пустыми вёдрами. Косынку она сняла, тёмные волосы были собраны на затылке, но несколько прядей упали на лоб. В слабом свете из окна её лицо казалось бледным и ещё более уставшим.

— Решил впервые за сутки стать похожим на человека, — усмехнулся я.

— Пока сходство получается приблизительным, — улыбнулась в ответ Катя и поставила вёдра на землю. — Вам никто не объяснял, что к обливанию холодной водой надо привыкать постепенно?

— Объясняли. В детстве. Я не слушал.

— Заметно.

— А вы пришли читать мне лекцию или за водой?

— За водой, — отозвалась она, взявшись за рукоять ворота. — Но лекция вам тоже не повредит.

Я быстро натянул майку, оставив гимнастёрку на плетне, и подошёл помочь. Вдвоём мы подняли полную бадью. Верёвка скрипела по вороту, вода плескалась в темноте, отражая свет из окна редкими золотистыми бликами.

Катя наполнила первое ведро и посмотрела на мои руки.

— У вас пальцы дрожат, — нахмурилась она. — Вы замерзли?

— Нет, это нервное, — пошутил я, хотя меня реально трясло от холода. — День выдался тяжелым. Вот посплю пару часиков — и буду, как огурчик! Весь в зеленых пупырышках

— Володя, это не смешно, — строго произнесла Катя. — Человек без сна начинает ошибаться раньше, чем замечает усталость. А вы так говорите, будто делаете кому — то одолжение.

— Себе и делаю, — вздохнул я.

Катя оперлась бедром на край колодезного сруба и потёрла запястья. Впервые за всё время я увидел её не в движении. Обычно она куда — то спешила, несла воду, бинты, котелок, помогала врачам, придерживала раненых. Сейчас она просто стояла, и от этого особенно заметной стала накопившаяся усталость.

— А вы когда отдыхали? — поинтересовался я.

— Сегодня утром в машине задремала минут на двадцать, прямо во время движения, после прорыва, — призналась она. — Раненый рядом застонал, и я проснулась.

— Значит, вам тоже пора спать.

— У нас двое совсем тяжёлых. Борис Львович разрешит лечь, когда закончим перевязки.

— И после этого вы учите меня беречь здоровье.

— У меня работа такая, — возразила Катя. — Я не могу оставить человека с открывшейся раной.

Катя посмотрела в сторону могил.

— Сегодня мы потеряли еще двоих. А конца нашему путешествию не видно. Правда, что местные подсказали дорогу через болото?

— Да. Завтра мы пойдем ее проверять.

— Вы думаете, мы выберемся к своим? — спросила она, опустив глаза.

— Обязательно! — твердо сказал я.

— Неужели вы сами в это верите? — она вскинула на меня глаза и несколько секунд вглядывалась в мое лицо, словно пытаясь обнаружить следы вранья.

— Обязан верить.

— Это не ответ.

— Другого нет, Катя.

Она опять опустила голову и некоторое время молчала.

— Я боюсь, — неожиданно призналась она. — Не врагов. Боюсь открыть глаза в кузове и понять, что человек, которого держала за руку, умер, а я не заметила. Боюсь, что мы будем ехать ещё несколько дней, и у нас закончатся бинты. Боюсь заснуть, потому что за это время кому — то станет хуже.

— Вы делаете всё, что можете.

— Этого мало.

— На войне всегда всего мало, — сказал я. — Патронов мало, времени мало, людей мало. Даже если отдашь всё, выясняется, что требовалось больше.

— Очень утешительно, — слабо усмехнулась Катя.

— Я плохо умею утешать.

— Я заметила.

— Зато могу принести воду.

— Вот это действительно полезный талант.

Я поднял из колодца еще одну бадью и наполнил второе ведро. Катя встала, взялась за обе дужки, но я забрал одно. Мы дошли до крыльца. Свет из щели под дверью лёг на землю узкой полосой. Внутри кто — то негромко стонал, Рябинин требовал санитара держать крепче, Аксинья Павловна своим глубоким контральто просила держать лампу выше.

Катя поставила ведро и повернулась ко мне.

— Утром уходите?

— Да. Проверим гать и вернёмся.

— Гать… А что это?

— Так называется дорога через болото, уложенная брёвнами.

— Будьте осторожны, Володя, — сжав кулачки, сказала Катя.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь», — нахмурилась она. — Вернитесь.

— Есть, товарищ медсестра.

Катя улыбнулась и скрылась в доме.

Я вернулся к плетню, надел влажную гимнастёрку, забрал оружие и направился к уцелевшему сараю. Внутри пахло сухой травой, старым деревом и навозом. На сеновале лежал Панкратов, оглашая строение могучим храпом.

Я лёг рядом, пристроив автомат под рукой, и слегка ослабил ремень с подсумками. Сухая трава шуршала под спиной, через щели между брёвнами тянуло прохладой, снаружи доносились приглушённые голоса у дома.

Я собирался ещё раз прокрутить в голове завтрашний маршрут, но не успел. Мир погас раньше, чем я закрыл глаза.

Разбудили меня прикосновением к плечу.

— Вовка, подъём, — негромко позвал Зимин. — Уже рассвело.

Я открыл глаза и несколько секунд не понимал, где нахожусь. Над головой чернели стропила сарая, рядом ворочался Панкратов, в дверном проёме стоял сержант. Тело ныло после сна, но голова стала ясной, а тяжёлая пелена усталости, сопровождавшая меня весь вчерашний день, исчезла.

— Сколько я спал? — спросил я, садясь.

— Почти шесть часов — ответил Зимин.

— Богато, — я удивленно помотал головой — первый раз после попадания на эту войну мне выпало столько времени на отдых.

— Не привыкни! — ухмыльнулся Зимин.

Мы выбрались во двор. Ночь уже отступила. Небо посветлело, над краем леса показался диск солнца, туман лежал вдоль опушки леса плотной полосой. Воздух был холодным и влажным. На траве блестела роса, от колодца тянуло сыростью, а в избе по — прежнему горел свет.

Гаврилюк ждал возле броневика. Он проверял топор, проводя большим пальцем по лезвию. Рядом лежали шест и свёрнутая верёвка.

Зимин передал мне блокнот и карандаш.

— Будешь записывать. У тебя почерк лучше.

— Ты когда его видел? — удивился я.

— Не видел! — ухмыльнулся сержант. — Но хуже моего быть не может.

Мы вошли в лес, и Гаврилюк сразу взял высокий темп. От хутора тянулась едва заметная старая колея, заросшая высокой травой и молодым ольшаником. Следы телеги ещё сохранялись на влажной земле, однако Григорий почти не смотрел под ноги, лишь временами обходил особенно сырые места и предупреждал нас жестом.

Лес медленно просыпался. Сначала в кронах слышались отдельные осторожные голоса птиц, вслед за ними застрекотали мелкие певчие пичуги, а где — то далеко закричала сойка. Елки стояли неподвижно, высокие, тёмные, осыпая нас тяжелыми каплями с веток при каждом касании. Гимнастерки уже через десять минут были мокрыми, от спины идущего впереди сержанта валил пар. Разговаривали редко. Не из — за опасения выдать себя, хотя осторожность никто не отменял. Утренний лес сам заставлял прислушиваться к каждому незнакомому звуку.

Через полчаса Гаврилюк остановился возле двух сухих сосен.

— Отсюда начинается гряда между топями, — пояснил он, показывая топором вперёд. — За грядой низина, в ее конце начинается гать.

Мы прошли по гряде примерно километр и начали спускаться. Под ногами зачавкала тёмная земля, сапоги проваливались по щиколотку. Траву сменил мох, ели — густой ольшаник. Воздух стал прохладнее, запахло болотной водой, прелыми листьями и гнилой древесиной. Следы от тележных колес стали глубже. Вскоре впереди между стволами проступила длинная полоса, слишком ровная для природного образования.

Старая гать.

С первого взгляда она мало напоминала дорогу. Брёвна почти полностью скрылись под мхом и грязью. Местами настил угадывался лишь по ровным краям. По сторонам росла осока, между кочками виднелась ярко — зеленая ряска, а корни ольхи переплетались над окнами темно — коричневой воды.

— Первые триста шагов пригодны, я проверил, — сказал Гаврилюк. — Дальше надо смотреть.

— Пошли, — скомандовал Зимин.

Григорий решительно шагнул на бревно и двинулся вперёд. Он ставил ноги ближе к середине настила, проверяя каждое сомнительное место носком сапога. Мы следовали за ним с небольшим отставанием.

Уже через десяток метров стало понятно, почему он вернулся вчера таким грязным. Мох на брёвнах пропитался водой, промежутки между ними заполнились чёрной жижей, а колея от телеги превратилась в две длинные канавки, заполненные жидкой грязью. Сапоги проваливались до середины голенища, с неприятным чавканьем вырывались наружу и сразу погружались снова. Брызги летели вверх, замарав штаны и даже полы гимнастёрок.

Первое слабое место мы обнаружили примерно в полукилометре от начала гати. Несколько брёвен просели, образовав широкую впадину. Гаврилюк остановился и показал топором на правый край.

— Вот здесь телега и провалилась, — пояснил он. — Колесо ушло в воду. Крайнее бревно сгнило, торец буквально отвалился.

Я погрузил шест возле провала. Он вошёл почти на метр, прежде чем упёрся во что — то твёрдое.

— Глубоко, — нахмурился Зимин.

— Если колесо грузовика попадёт сюда, он сядет на брюхо, — рассудил я. — Вытащить будет нечем.

Гаврилюк простучал соседние брёвна обухом топора. Два ответили плотным сухим звуком, третье глухо хрустнуло.

— Менять надо, — определил он. — И край укрепить ещё одним.

Я записал в блокнот расстояние и нарисовал схему. Зимин посмотрел через плечо.

— Похоже на дохлую сороконожку!

— Значит, рисую точно, — усмехнулся я.

Второе слабое место обнаружили через полтора километра. Здесь ситуация оказалась хуже. Старые брёвна разошлись, одно лопнуло посередине. Мы обошли провал по краю, скользя подошвами по мокрым торцам бревен. Зимин оступился, нога провалилась вниз почти до середины голени, и сержант едва удержался, ухватившись за моя протянутую руку.

— Твою мать! — зарычал он, пытаясь выдернуть сапог. — Держит, зараза!

Я с силой потянул его, схватив второй рукой. Потом ко мне присоединился Гаврилюк. И только вдвоем мы вытянули сержанта на настил. Сапог каким — то чудом удержался на ноге, но грязь заляпала штаны почти до колена.

— Не ржать! — предупредил Зимин, заметив моё выражение лица.

— Я сочувствую.

— Для сочувствующего у тебя слишком довольная морда.

Гаврилюк присел возле провала и начал простукивать брёвна.

— Здесь сверху не накроешь, — заключил он. — Ломаное бревно надо вытаскивать. Рядом ещё два мягкие.

— Отмечай, Вовка, отмечай, — велел Зимин. — И примерное количество бревен для ремонта сразу пиши.

Дальше гать становилась все хуже и хуже. Брёвна лежали неровно, кое — где выступали над поверхностью болота всего на ладонь, а рядом проваливались так глубоко, что их удавалось нащупать лишь шестом. Ольшаник вокруг сомкнулся плотнее. Ветви били по плечам и лицу, цеплялись за гимнастерку, осыпали холодными каплями. Свет пробивался сверху узкими бледными полосами, а гать уходила вперёд, теряясь в зелёно — сером сумраке.

Мы двигались медленно. Гаврилюк простукивал каждый подозрительный участок обухом топора, я тыкал в края шестом и делал записи, Зимин считал шаги и время. Иногда брёвна отзывались под ногами тревожным скрипом, иногда сохраняли удивительную прочность, несмотря на мох, грязь и десятилетия сырости.

— Хороший лес брали, — заметил Гаврилюк, обнажив топором край одного ствола. — И дегтем покрывали.

— Значит, строили не на один сезон, — согласился я.

— Для вывоза леса плохую дорогу делать бессмысленно, — рассудил Зимин. — Возы тяжелее пустой телеги. Если основу не размыло, восстановим.

— Основа местами провалилась, — возразил Гаврилюк. — Смотри.

Он показал на участок, где вся середина настила просела широкой чашей, а края поднялись, словно борта корыта. В жидкой грязи отражались ветви.

— Вот здесь придется повозиться, — отметил Зимин. — И как только деревенские тут на телеге проехали?

Мы с трудом обошли впадину, стараясь наступать точно в следы тележных колес. Сапоги скользили, ноги быстро устали от постоянного напряжения. Я опирался шестом, чтобы удержать равновесие, и всё равно рухнул на колено. Холодная жижа мгновенно залилась за голенище.

Зимин невесело улыбнулся.

— Сочувствую, Вовка. Теперь мы одинаково красивые.

— Ты всё равно страшнее.

Гаврилюк не участвовал в перепалке. Он прошёл вдоль просевшего участка, простукал брёвна, проверил края и вернулся.

— Здесь потребуется много леса, — нахмурился разведчик. — Старый настил ушёл вниз довольно глубоко. Нужно будет поверх уложить новый слой. Не меньше десятка брёвен.

— Записывай десять с запасом, — распорядился Зимин.

— Если положим прямо сверху, получится ступенька, — заметил я. — Машина может не пройти.

— Значит, перед входом подсыпем землю и выровняем, — сказал Зимин.

— Землю откуда возьмём? По сторонам одна жижа! — ответил я.

Гаврилюк указал топором назад.

— На сухой гряде накопаем. Носить далеко, но другого выхода нет.

— Сначала брёвна, — решил Зимин. — Насыпь будем делать, если окажется необходимой.

За просевшим местом настил неожиданно улучшился. Несколько сотен шагов мы прошли почти без остановок. Брёвна лежали плотно, края были ровными, а жидкая грязь покрывала лишь отдельные впадины. По сторонам всё ещё тянулась топь, однако сама гать держала уверенно.

Солнце поднялось над лесом, и между ветвями появились яркие световые столбы. Они падали на мох, подсвечивали паутину, капли воды и мелких насекомых, клубившихся над болотом. Воздух стал тяжелее, влажная гимнастёрка прилипла к спине, а комары, до этого державшиеся в кустах, окружили нас плотным облаком.

— Вот ведь твари, — раздражённо проворчал Зимин, прихлопнув насекомое на шее. Потом взглянул на часы, — пять сорок. Идём до конца. Время есть.

Мы двинулись дальше. К этому времени ноги стали тяжёлыми, в сапогах хлюпала болотная вода, штаны промокли до колен. Блокнот пришлось спрятать за пазуху, чтобы не размок. Я доставал его лишь на остановках, вытирал пальцы о гимнастёрку и записывал очередное повреждение.

Гать несколько раз изгибалась, обходя особенно топкие места. На поворотах брёвна лежали веером, и именно там чаще встречались разрушения. Колёса телег годами давили на середину, древесина просела, а местами полностью скрылась под грязью. Мы находили старые следы ремонта: более светлые стволы, уложенные поверх почерневших, доски по краям, остатки подгнивших веревок. Кто — то следил за этой дорогой ещё совсем недавно.

Часа через два гать начала постепенно подниматься. Ольшаник редел, грязь становилась гуще и уже не доходила до щиколоток, между брёвнами появились пучки травы. Ещё через несколько сотен шагов настил вывел нас на сухой участок. Дальше шла вполне обычная лесная дорога, заросшей травой, но вполне проходимая для грузовиков.

Гаврилюк прошёл вперёд, осмотрел колеи и вернулся.

— Сухая дорога, — доложил он. — Земля твёрдая. Следов немцев нет.

Зимин посмотрел на часы.

— Девять двадцать. Долго мы топали.

Мы отошли на сухое место, сели у сосны и впервые за утро позволили себе снять сапоги. Портянки были мокрыми и чёрными от грязи. Я обтёр ступни травой и вновь намотал портянки, перевернув относительно сухим верхним краем вниз. Сержант жестом попросил у меня блокнот.

— Итак, — проговорил Зимин, глядя на исписанные страницы. — Гать проходима?

— После ремонта, — уточнил я.

— Я спрашиваю Гришу.

Гаврилюк задумчиво провёл пальцами по обуху топора.

— Проходима, — решил он. — Основа сохранилась. Разрушенные места можно восстановить. Но работы много. Если просто бросить сверху несколько стволов и погнать машины, они неминуемо застрянут.

— Сколько времени потребуется?

— Если собрать всех свободных парней, то до вечера управимся с главными провалами. Отдельные гнилые брёвна можно менять по ходу движения.

Зимин поднялся.

— Всё. Возвращаемся. Генерал ждёт доклад.

Обратная дорога заняла почти два часа. Мы уже знали каждый крупный провал и обходили их без длительных проверок, но усталость давала о себе знать. Ноги скользили, мышцы ныли, грязь засохла и тяжёлой коркой висела на штанах. Там, где утром мы легко перепрыгивали с бревна на бревно, теперь шли осторожнее, помогая друг другу шестом и верёвкой.

К хутору мы вышли около половины одиннадцатого.

Первым я увидел свежие пни. Справа от тропинки тянулась полоса вырубки, а возле опушки лежали очищенные от ветвей сосновые стволы, нарубленные на подходящую длину. Их оказалось действительно много. Несколько десятков брёвен сложили в три штабеля. Рядом валялись ветки, щепа и обрубленные верхушки.

Смирнов ждал возле колодца. Он оглядел наши перемазанные морды, почерневшие от грязи штаны и гимнастёрки, и покачал головой.

— Судя по виду, дорогу вы нашли.

— Нашли, — подтвердил Зимин.

— Гать выдержит? — спросил Недвигин, выходя из — за дома.

— После ремонта выдержит, товарищ генерал, — доложил Зимин. — Большая часть настила целая. Есть несколько серьёзно разрушенных участков, много отдельных гнилых брёвен. Но до сухой дороги мы добрались.

— Сколько потребуется леса? — нахмурился генерал.

Я достал блокнот и раскрыл на нужной странице.

— По нашим подсчётам, не меньше трёх десятков брёвен только на крупные повреждения. Лучше иметь запас. На одном участке сгнила почти вся середина. Ещё в двух местах край провалился. Есть просадка, которую придётся перекрывать новым слоем.

Смирнов усмехнулся и указал на штабеля.

— Мы здесь не сидели сложа руки. Срубили тридцать семь сосен. Выбрали прямые, без толстых сучьев, очистили и обрезали. Ещё десяток можно заготовить — есть подходящие.

Зимин глянул на запасы бревен и впервые за утро улыбнулся искренне, от всей души.

— Хорошая работа, Лёшка.

— Пока вы месили болото, мы подняли всех свободных от караулов, — отозвался лейтенант. — Водители рубили, разведчики очищали стволы. Панкратов таскал их сразу по два, чем вызвал бы зависть у лошадей.

Недвигин взял блокнот, просмотрел записи и схемы.

— Сколько времени уйдет на ремонт? — уточнил он.

— Скорее всего — до вечера, — ответил Гаврилюк.

— Ваши подопечные могут подождать до вечера? — генерал повернулся к Рябинину.

— Могут, если не случится чего — то непредвиденного, — ответил врач. — За ночь и утро умерших нет. Двоим стало хуже, но пока держатся. Чем ровнее будет дорога, тем больше людей доедет живыми.

— Значит, ремонтируем основательно, — решил Недвигин. — Выход в двенадцать. До этого поесть, привести себя в порядок и распределить инструмент.