Пшеница над головой шевелилась от ветра и пуль. Они пролетали совсем близко, сухо чиркали по колосьям, срезали тяжёлые зелёные метёлки и заставляли их осыпаться мне за шиворот. Поле, издалека красивое, как на картине Шишкина, с уровня земли казалось тесным, колючим, и пыльным лабиринтом. Нельзя было встать, нельзя было нормально оглядеться, и нельзя было просто лежать на месте, потому что немцы видели примятые полосы, и стреляли именно туда.

Нас спасало то, что у них не было ни одного пулемета, только карабины. И стреляли они вразнобой — каждый сам искал цель, пытаясь угадать в какую сторону от широкой примятой полосы мы поползли. И пока они угадывали, мы были живы.

— Вовка! — прохрипел Зимин где — то неподалеку. — Отползай от следа! Они по нему лупят!

— Ползу! — выдавил я, почти уткнувшись лицом в землю.

— Да не прямо, мать твою! — прорычал Зимин. — Влево забирай, влево!

Я машинально послушался и пополз влево, стараясь лишний раз не тревожить колоски. Получалось плохо. Автомат цеплялся за всё подряд, а от каждой вжикающей над самой макушкой пули тело непроизвольно пыталось вжаться в землю. Очень хотелось не ползти, а лечь неподвижно, надеясь, что пронесет. Но умом я понимал — спасение в постоянном движении. Немцы стреляли туда, где колосья были примяты сильнее.

Сотня метров для карабина — не дистанция. Если бы они видели нас ясно, всё закончилось бы за секунды. Но они не видели.

— Зима! — тихонько позвал я, остановившись на несколько секунд, чтобы отдышаться. — Где ты?

— Здесь я! — отозвался Зимин, и его голос прозвучал ближе, чем я ожидал. — Не ори так! Я тебя слышу!

— Далеко до перелеска? — спросил я, чувствуя, как глупо звучит вопрос, потому что до перелеска было далеко независимо от ответа.

— Дальше, чем хотелось бы! — огрызнулся Зимин. — Так мы туда не доберемся! Кажись, хана, Вовка…

Я уже немного пришел в себя, вернул способность соображать и понял: если не дать отпор, нам действительно хана — рано или поздно нас убьют. Они ведь стреляют практически в полигонных условиях.

Я перевернулся на бок, медленно проверил автомат, раздвинул стволом пшеницу и слегка приподнял голову, пытаясь разглядеть хоть что — то между стеблями. Однако колоски закрывали всё, шатались перед глазами, путали расстояние, превращали солдат противника в серо — зелёные пятна. Но немцы все — таки стояли не за бетонной стеной, а на дороге, и часть их цепи всё же просматривалась. В основном головы в касках на фоне тёмной туши грузовика.

«Мерседес» стоял чуть наискось, с откинутым задним бортом и задранным брезентом тента. И я мельком подумал: очень странно, что никто из немцев не догадался залезть обратно в кузов — ведь оттуда видимость гораздо лучше.

Я задержал дыхание и дал несколько коротких очередей по ближайшей группе. Колосья перед стволом рванулись в стороны, будто по ним ударили невидимой палкой, а я сразу откатился на несколько метров, и замер, прижимаясь щекой к земле.

Немцы ответили почти сразу. Несколько «Маузеров» ударили по тому месту, где мелькнул мой ствол. Пули прошли выше, но одна пролетела совсем рядом, и я почувствовал на лице движение воздуха. Где — то у дороги заорали. Явно от боли. Потом другой голос сорвался на ругань. Я осторожно повернул голову, вгляделся в просвет между стеблями и увидел, как двое немцев волокут к грузовику третьего. На его штанине расплывалось кровавое пятно.

— Одного ранил! — крикнул я.

— Хорошо! — оживился Зимин. — Значит, не такие уж они там железные! Сейчас я добавлю!

Слева треснул его автомат. Зимин, не стал экономить патроны, и дал длинную очередь. После его выстрелов солдаты в цепи присели. Огонь с их стороны резко стих. Потом, через несколько секунд, когда прозвучала команда офицера, стрельба, конечно, возобновилась, но уже не была такой плотной. Я не видел всей дороги, но по звукам понял: часть немцев залегла на обочине.

Тогда я резко привстал и влупил весь остаток магазина по самым храбрым (или самым глупым) — которые продолжали стоять, дергая затворы «Маузеров». Свалились сразу двое или трое. Снова раздались крики боли и ярости.

Огонь со стороны противника стал редким, каким — то нервным, неприцельным. Немцы больше не могли расстреливать нас, как в тире.

— Получили, суки! — удовлетворённо прошипел Зимин, отползая в сторону. — Вот так и будем жить!

Жить так совершенно не хотелось. Лежать в пшенице под убойным огнём, слушать немецкие команды и ругань, пытаясь выиграть секунды очередями из автоматов — занятие не из тех, к которым человек может привыкнуть. Но другого занятия у нас не было. Перелесок впереди оставался далёкой тёмной полосой, и добраться до него бегом или ползком под прицелом почти двадцати карабинов было невозможно.

Но тихонько лежать, в надежде, что им надоест и они уедут — значит полностью отдать инициативу. Рано или поздно они пристреляются.

Оставалось всё время смещаться, путать следы, стрелять в ответ, заставлять их прятаться, искать момент для рывка, если бог даст нам такой шанс.

Началась смертельная игра: привстать, дать очередь, упасть, откатиться как можно дальше в сторону. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…

— А ведь они в поле не лезут, — прошептал я в какой — то момент, больше самому себе, чем Зимину. — Боятся?

— А чего им лезть? — сержант оказался неподалеку и услышал. — Они видели, что нас всего двое. И думают, что мы никуда не денемся.

— А мы денемся? — нервно улыбнулся я.

— Денемся, — буркнул Зимин. — Или очень их расстроим перед смертью.

— Хороший выбор, — сказал я, чувствуя, как губы сами растягиваются в злобной ухмылке.

— Другого нет, — отрезал сержант. — Давай, не спи, Вовка, двигайся.

— Да, двигаюсь я, твою мать…

И снова: привстать, дать очередь, упасть, откатиться. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…

Хорошо, что патронов пока хватало. Я израсходовал всего три магазина и начал четвертый. Немцы окончательно выдохлись — по нам стреляли, судя по звукам, всего пять или шесть человек. Остальные укрылись за грузовиком и не отзывались на крики офицера: «Aufstehen! Feuer!»

Мы сместились метров на сорок в сторону. Теперь появилась возможность не приподниматься на одну — две секунды, а вставать на одно колено, выбирать цель, совмещать мушку с прорезью, плавно выжимать спусковой крючок. И смена тактики сразу дала результат — нам удалось подстрелить еще троих и ранить парочку. Офицер тоже спрятался за грузовиком.

— Кажись, сдулась немчура поганая, — прошипел Зимин. — Ссссукииии…

Он нагло встал в полный рост, как — то неторопливо прицелился и завалил последнего самого храброго немецкого стрелка. Остальные давно сидели за «Мерседесом», слегка осевшим на бок на простреленных шинах.

— Всё, Вовка, побежали к перелеску! — с довольным видом громко сказал сержант. — Ты, главное, бинокль не потеряй, — добавил Зимин чуть тише, будто тот был не вещью, а третьим бойцом нашей маленькой группы.

— Я с ним уже почти породнился, — проворчал я. — Если выживу, попрошу Недвигина дать ему имя.

— Назовёшь «сукин сын», — мрачно усмехнулся Зимин. — Подходит к обстановке.

Я пошарил по груди и с ужасом, которого не испытывал десять минут назад, когда по нам лупили из двадцати стволов, понял: чехла нет! Видимо, старый потертый ремешок оборвался где — то во время наших «гимнастических» кульбитов.

Я приподнялся и огляделся вокруг. Зимин увидел мое лицо, «пустую» грудь, догадался обо всем и выругался сквозь зубы.

Внезапно немцы дружно выстрелили из — под кузова. Сержант едва успел в последний момент рухнуть наземь. Пули ударили по месту, где он был секунду назад, срезая колосья, будто невидимый косарь.

Я пополз назад по своим следам, прекрасно понимая, что творю дичайшую глупость. Локоть, колено, грудь, снова локоть. Земля. Пыль. Сломанные стебли. Автомат перед собой. Дыхание рвалось из горла. Надо найти пропажу. Не потому, что накажут за потерю. А потому… Потому что для Недвигина этот чертов бинокль, этот «сукин сын» реально был дорог.

Слева был слышен мат Зимина, справа на дороге оживились немцы, впереди чернел брошенный «Цюндапп», который почему — то совсем не приближался.

Немецкий командир у дороги наконец взял своих людей в руки. Я не видел его, но слышал голос. Он кричал резко, злобно. После его воплей стрельба снова стала организованней. Немцы лежали за грузовиком и достать их там было гораздо сложнее. А вот они, твари такие, пристрелялись. Пули стали ложиться ближе. Они били по любому шевелению.

— Куда ты, дурак? — орал Зимин. — Вернись! Брось на хер этот долбаный бинокль! Вовка!!!

— Сейчас, Зима, сейчас, родной! — тихо отозвался я, продолжая ползти.

И вот, наконец, опрокинутый мотоцикл показался совсем близко — метрах в десяти. Проблема была в том, что от него до немцев тоже было недалеко.

Я увидел немца, который залез между кабиной и кузовом. Единственный, кто догадался занять позицию повыше. Однако и я теперь отлично его видел. Каска, плечи, приклад «Маузера» у щеки. Я упер автомат магазином в землю, поймал его на мушку через дрожащие колосья, выдохнул и нажал спуск. Очередь ушла чуть выше, продырявив тент. Я поправил прицел и выстрелил еще раз. Пуля угодила точно в лоб, под срез каски. Немец резко согнулся, уронил карабин, повернул голову, словно хотел посмотреть на собственную спину, и рухнул вниз, застряв в узкой щели.

— Получи, гнида! — выдохнул я, делая рывок вперед.

Солдаты за «Мерседесом» загомонили. Что — то про «бедолагу Клауса». И, видимо, разозлились не на штуку. Хотя и до этого не испытывали к нам добрых чувств. Ответ прилетел бешеный — рявкнуло сразу несколько карабинов. Пули срезали колоски рядом с моей головой. Одна прошла притык к плечу, порвав ткань гимнастерки и оцарапав кожу. Другая ударила в землю возле кисти, и мелкий комок земли неожиданно болезненно щёлкнул по носу. Я на секунду перестал дышать.

— Живой? — встревоженно крикнул Зимин.

— Живой! — прохрипел я. — Одного наглого снял!

— Видел! — выкрикнул Зимин с яростью и радостью одновременно. — Красиво уронил гадёныша!

— Они сейчас меня уронят! — огрызнулся я.

— Не дам! — рявкнул Зимин.

Он снова открыл огонь. Немцы опять попрятались. Офицер что — то заорал, но его голос утонул в треске автоматных очередей. Я воспользовался этим и прополз еще чуть-чуть вперёд, покосившись на набухающую кровью полоску порванной ткани на плече. Да, где же этот чертов бинокль?

Я снова немного поднял голову, всего на пару сантиметров и увидел, что другой немец залез на переднее крыло и распластался на капоте. Он занял самое удобное место, откуда видно поле во всю ширь, и почти успел. Я навел на него автомат, но Зимин опередил меня. Его очередь прошла по дверце кабины, выбила стекло, ударила немца в лицо. Он сполз назад, а карабин выкатился вперед.

И тут я заметил у колеса мотоцикла чехол с биноклем.

— Вот ты где, наш «сукин сын»! — я невольно улыбнулся.

Сунув драгоценный «прибор» за пазуху, я осмотрелся уже более осознанно. Удирать в перелесок было плохой идеей — до него оставалось более пятисот метров. Лучше попытаться обойти «Мерседес» с фланга, пользуясь тем, что немчура отвлеклась на стрельбу Зимина и про меня, видимо, забыли. По моим грубым прикидкам в живых у противника оставалось еще человек десять. Придется повозиться.

Я проверил боезапас — остался всего один магазин. Плохо — теперь надо стрелять только по цели, просто давить врага огнем уже нельзя.

— Обхожу справа! — крикнул я.

— Давай! — откликнулся Зимин. — Я прикрываю!

Я пополз, стараясь обойти грузовик по широкой дуге. И тут услышал новый звук.

Сначала решил, что мне показалось. После стрельбы, шуршания пшеницы и стука сердца любой далёкий шум мог оказаться чем угодно. Но звук стал нарастать, становится отчетливее. Вой мотоциклетного двигателя на высоких оборотах. Он приближался со стороны хутора. Слишком быстро для осторожной езды по такой дороге. Кто — то гнал сюда на полной скорости, наплевав на колдобины и рытвины.

Немцы сначала ничего не поняли. Они были заняты нами — смотрели в поле, лупили из «Маузеров» по пшенице, офицер кричал, заставляя стрелков держать сектор. А мотоцикл приближался…

Если это немецкий мотоцикл с пулемётом, нам конец. Огню из карабинов еще как — то можно противостоять. А пулемёт просто прочешет всё поле.

Я прижался к земле, повернув голову так, чтобы видеть хотя бы часть дороги. Мотоцикл вылетел из — за изгиба, подпрыгнул на рытвине, накренился, выровнялся и понёсся дальше. Он летел прямо на немцев, и они заметили его слишком поздно. Первым обернулся офицер. Он вскинул руку и заорал «Gegner links!», но его приказ уже запоздал.

Я увидел силуэт коляски, ствол, торчащий вперёд, фигуру пулемётчика, пригнувшегося к прицелу. В следующее мгновение пулемёт врезал длинной очередью. Я сжался, ожидая, что сейчас пули частым гребнем пройдутся по колоскам, бывшем моей последней защитой.

Но пули полетели не в меня.

Они ударили по немцам.

Очередь хлестнула вдоль борта грузовика, выбила пыль из обочины, сбила пшеничные стебли у самого края поля, и зацепила сразу троих солдат. Офицер рыбкой прыгнул в сторону.

Мотоцикл подлетел ближе и остановился метрах в двадцати от «Мерседеса».

Пулемёт снова плеснул огнем. Теперь очередь точно прошла по тем, кто прятался за грузовиком. Немцы падали один за другим, откатывались, пытались навести карабины, но пулеметчик не давал им поднять головы.

Всё было кончено в считанные секунды. Вражеские солдаты, как изломанные куклы раскидало вокруг грузовика.

Я приподнялся чуть выше, всматриваясь в неожиданного спасителя. Зимин встал в полный рост, щурясь от солнца.

— Вовка, это же наши! — заорал сержант в полный голос. — Толик Платов и Мишка Седых!

— Зима, ты чего там стоишь? — в тон ему прокричал Платов. — Выходи, мы всех побили!

Я даже не сразу поверил в происходящее, слишком неожиданно всё переменилось. У меня в ушах ещё стоял треск выстрелов, в нос бил запах пыли, горячего металла и пороха, а тело по привычке ждало следующей пули.

Я медленно встал на одно колено, обшарил взглядом дорогу, грузовик, мотоцикл, трупы немцев и только потом осторожно выпрямился, чувствуя, как дрожат ноги. Не от страха, а от усталости, напряжения и осознания, что нас только что вытащили за воротник из полной жопы.

Покачиваясь, словно пьяный, подошел Зимин. Он посмотрел на мое лицо, на чехол с биноклем у меня за пазухой, скривил губы и покачал головой.

— Нашёл всё — таки нашего «сукина сына», — проворчал сержант. — Вот ведь дурак. За каким хреном ты поперся его искать?

— Я с ним почти сроднился, — устало усмехнулся я. — Нельзя было братишку бросать.

Мы выбрались дорогу. Колосья цеплялись за голенища сапог, будто поле не хотело отпускать нас просто так. На обочине валялись окровавленные тела солдат, стреляные гильзы, брошенные карабины, каски. «Мерседес» стоял на спущенных шинах, чуть осев на один бок, с пробитым в десятке мест бортом, изодранным тентом и выбитыми стеклами кабины.

Платов заглушил двигатель. Сразу вернулись другие звуки: ветер, колыхающий пшеницу, чириканье потревоженной птицы, наше тяжёлое дыхание, стоны умирающих и звон в ушах.

— Живы, черти полосатые! — крикнул Седых, увидев нас, и расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Мишка, родной, я тебя сейчас расцелую, не отвертишься! — заорал Зимин, шагая к ним.

— Только без нежностей, командир, — усмехнулся Седых, не убирая рук с пулемёта. — Я человек стеснительный.

Платов спрыгнул с мотоцикла, оглядел нас с ног до головы и присвистнул.

— Ну и видок у вас, парни, — усмехнулся он. — Мы уж думали, не успеем. Услышали стрельбу, я прибавил газу. Смотрим, немцы у дороги, а в поле кто — то шевелится.

Зимин дошёл до него и сграбастал Платова в объятия. Анатолий сперва замер от неожиданности, потом хлопнул сержанта по спине, да так, что с Зимина посыпалась пшеничная труха.

— Толик, зараза ты такая, — выдохнул Зимин, отпуская его и тут же хватая за плечи. — Ты откуда так вовремя взялся?

— С поста у поворота, откуда же еще, — хмыкнул Платов. — Смирнов приказал. Он нас проверять пришел, а тут этот грузовик мимо пролетает. Ну, лейтенант и говорит: давайте за ним, только осторожно. Проследите. Мы завелись и потихоньку едем следом. Потом услышали стрельбу. Ну и подъехали поближе, чтобы глянуть, с кем тут немцы развлекаются.

— Развлекаются, — повторил Зимин и хрипло рассмеялся. — Да вы нам жизнь спасли, дурни бесценные.

Зимин отпустил плечи Платова, повернулся к Седых, потом посмотрел на меня, на дорогу, заваленную мертвецами, и его лицо вдруг стало совсем другим. Радость не исчезла, но под ней проступила тяжёлая усталость, которая приходит после осознания, что смерть прошла совсем рядом, почти задела своей косой, но почему — то не остановилась.

— Ребята, спасибо вам, — медленно проговорил Зимин. — Если бы не вы, нас бы здесь и закатали.

Я оглянулся на пшеничное поле. Оно снова казалось красивым, если смотреть на него издалека, но я уже знал, каким оно бывает изнутри, когда над головой свистят пули, и каждый колосок может оказаться последним, что увидишь перед тем, как всё кончится.

Я сунул руку за пазуху, достал бинокль и только после этого окончательно поверил, что мы действительно выжили.

Зимин посмотрел на чехол в моей руке, оглянулся на Платова с Седых, и вдруг от души рассмеялся.