Мы отползли назад, потом спустились ниже, к ручью. До воды пришлось добираться довольно долго, хотя на глаз расстояние казалось маленьким. Каждый участок открытой местности требовал обхода, а каждый куст становился укрытием, до которого еще надо было добраться, не поднявшись выше травы. Зимин двигался первым, я за ним, бережно прижимая к груди чехол с драгоценным биноклем. Мы не разговаривали, только иногда сержант показывал рукой: ниже, правее, ждать, вперёд.

К ручью мы вышли ниже мостика, там, где берег делал небольшой изгиб и зарос ивами так густо, что вода была видна только в узких просветах. Ручей оставался таким, как я его запомнил: неширокий, метров пять, с песчаным дном, с прозрачной холодной водой, которая журчала, перекатываясь через коряги. Только теперь этот мирный звук уже не казался успокаивающим. Он был прикрытием. Вода шумела ровно настолько, чтобы скрадывать наши шаги, но не настолько, чтобы заглушить неосторожный всплеск.

Зимин первым спустился в воду, поморщился от холода и сразу присел под берегом.

— Твою ж мать, — сказал он очень тихо. — Холодненькая. Бодрит…

Мы двинулись вдоль берега, пригнувшись, то по воде, то по мокрой полосе у самой кромки, где ивняк скрывал головы и плечи. Вода сразу прихватила холодом ступни, потом ноги вроде онемели, и идти стало проще. Приходилось следить за каждым шагом: дно местами было твёрдым, но иногда под подошвой вдруг проваливалось, и тогда тело само пыталось выпрямиться, чтобы удержать равновесие. Этого нельзя было допускать. Стоило подняться выше берега, и с холма нас могли заметить. Поэтому мы шли медленно, сгорбившись и запинаясь, как два старика, которые зачем — то решили красться по ручью среди белого дня.

Над нами шумели ивы. Где — то совсем близко пела птица, не видя в нас ничего важного для своей птичьей жизни. В одном месте из — под берега выскочила лягушка, плюхнулась в воду почти у моего сапога, и я едва не выругался вслух. Зимин обернулся, показал зубы в беззвучной усмешке и пошёл дальше. От моста мы отдалились, перелесок постепенно закрывал нас от деревни, и только когда между нами и возможными наблюдателями оказались достаточно густые заросли, Зимин позволил себе остановиться и выпрямиться.

— Дальше можно идти быстрее, — сказал сержант.

— Сколько до рощи, как думаешь? — спросил я.

— Если память не врёт, еще километра полтора, — ответил Зимин. — Эта речушка полностью огибает холм.

— Память у тебя часто врёт? — усмехнулся я.

— Чаще, чем хотелось бы, — улыбнулся в ответ Зимин.

Мы прошли ещё метров триста или четыреста, хотя по ощущениям это были три километра. Русло ручья плавно изгибалось вокруг подножия холма, и местность постепенно менялась. С нашей стороны стало больше кустов, берег местами поднимался чуть выше, а впереди, за полосой ивняка и редких деревьев, темнела та самая роща.

Она тянулась поперёк дороги и одним краем спускалась к ручью, словно нарочно подставляя фланг для обхода.

Зимин вдруг остановился и поднял кулак. Я замер за его спиной, прижав бинокль к груди и стараясь дышать через нос, потому что после долгого движения в полусогнутом положении дыхание сбилось. Сержант медленно распрямился, повернул голову и едва заметно кивнул на берег.

— Здесь, — прошептал Зимин почти одними губами. — Узнаёшь?

Я осторожно посмотрел туда, куда он показывал, и не сразу понял, что именно должен узнать. Берег был как берег: трава, влажный песок, ветви ивы, стволы берёз выше по склону. Но тут я, наконец, опознал пологий выход из низины, этот удобный подъём, по которому тогда наша группа выбиралась из ручья в тыл немецкому заслону.

— Узнаю, — так же тихо ответил я. — Здесь мы наверх вылезали.

— Значит, я не ошибся, — сказал Зимин. — Хорошо. Давай дальше ползком. Голову не поднимать. И бинокль держи крепче. Если уронишь генеральскую игрушку, я тебя сам немцам сдам.

Мы осторожно выбрались из воды. Зимин нащупал рукой край берега, подтянулся, лёг грудью на траву и несколько секунд лежал неподвижно, прислушиваясь. Но ни выстрелов, ни криков на немецком, не прозвучало. И тогда сержант медленно пополз вверх по склону, прижимая голову к самой земле. Я выбрался следом, чувствуя, как ремень бинокля цепляется за пуговицы гимнастёрки, а автомат, несмотря на все старания, норовит уткнуться стволом в землю. Склон был длинный, но пологий, и ползти по нему оказалось довольно комфортно. Главным сейчас было, как и предупредил сержант, не высунуть голову над гребнем низины.

Зимин добрался до конца склона первым и бережно раздвинул траву двумя пальцами. Я пристроился рядом, обшаривая глазами рощу. Сразу стало понятно — мы угадали — немцы были здесь.

Зимин протянул руку.

— Бинокль, — сказал он едва слышно.

Я снял ремень с шеи, передал ему бинокль и пока он смотрел, попытался собрать полную картину. Между деревьями двигались люди в серо — зеленой форме и характерных касках. Много людей. Не двое и не трое, не часовые у одиночной машины, а несколько десятков. И это только те, кто был на виду. Можно было только догадываться, сколько солдат реально здесь укрылось — никак не меньше полноценной пехотной роты. Вдоль опушки рощи они вырыли траншеи, замаскировали их срезанными ветками и явно не собирались в скором времени бросать эти позиции.

Те пехотинцы, которых я видел, занимались обычной солдатской работой, что говорило о спокойной уверенности. Одни расширяли ячейки. Другие таскали ящики с боеприпасами. Третьи чистили оружие. Небольшая группа стояла вокруг офицера, и тот что — то показывал на карте, разложенной на капоте машины. Дыма от костров не было. Голоса до нас не доходили. Только иногда ветер приносил металлический стук, или короткий немецкий окрик.

Зимин смотрел долго. Потом очень медленно опустил бинокль, и по его лицу я понял, что он увидел именно то, чего мы боялись.

— Танки, — коротко сказал Зимин.

И в этом слове был настоящий приговор для всех нас.

— Где? — зачем — то уточнил я.

— Левее большой берёзы, — ответил Зимин. — Видишь три куста малины рядом? Между ними темная куча веток. Это замаскированный танк. Чуть правее второй. Дальше в глубине ещё один. Четвёртый пока не вижу, но он явно где — то там же.

Он передал мне бинокль. Я приложил окуляры к глазам, поймал резкость, и роща сразу приблизилась, стала не пятном, а множеством отдельных деталей. Большая берёза. Три куста рядом. Тёмная куча веток. Я задержал дыхание и увидел под зеленью ровную линию борта. Потом каток, почти полностью закрытый травой. Потом край башни, замазанный грязью и заложенный свежесрезанными ветками. Танкисты замаскировались на совесть — с поля их было почти невозможно разглядеть. Машины стояли в тени, носами под углом к дороге, так, чтобы при необходимости быстро выбраться из рощи или стрелять прямо с места.

Четвёртый танк я тоже не обнаружил, но потом засёк на дальнем краю две фигуры в чёрных куртках.

— Три танка вижу точно, — подтвердил я. — Четвёртый, кажется, глубже. Самого не видно, но там танкисты ошиваются.

— Это их основные силы, — медленно произнес Зимин. — В деревне на холме наблюдатели и корректировщики, батарея на обратном скате, а танки и мотопехота здесь. Всё встало на свои места.

— Для нас хуже некуда, — сказал я. — Если сунемся к мосту, нас сразу увидят с холма. Батарея накроет дорогу. А если каким — то чудом прорвемся, выйдем прямо на эти танки.

— Вот поэтому и надо было слазить и посмотреть, — сказал Зимин. — Если бы поверили первому впечатлению, решили бы, что у мостика один пост и можно проскочить. А тут нас бы встретили как родных.

Я снова посмотрел в бинокль. Теперь, когда картина сложилась, отдельные детали только подтверждали её. Этот заслон был поставлен не против нас. Это была обычная позиция передового отряда, призванная прикрыть фланг наступающей на Малориту танковой дивизии. Но мы со своей колонной, хоть и вышли к позиции с тыла, не имели ни малейшей возможности проскочить.

— А если нам повторить тот же трюк? Собрать всех боеспособных? Зайти отсюда, от ручья, атаковать с фланга? — предложил я сгоряча.

— Вовка, иногда ты меня… удивляешь, мягко говоря, — проворчал Зимин — Ты предлагаешь вдесятером атаковать пехотную роту, усиленную танками? Это даже не авантюра, как утром. Там шансы были. А это чистое самоубийство.

— Согласен, — вздохнул я, — погорячился. Тем более, что даже если бы случилось чудо и мы бы одолели супостата, колонне пришлось бы пробираться к деревне под огнем гаубиц. Да и в самой деревне немцы наверняка хоть какое — то прикрытие оставили, даже если одно отделение с пулеметом — нашим грузовикам этого хватит.

Зимин с грустью посмотрел на меня и кивнул.

— Всё, Вовка, уходим, — сказал сержант. — Надо срочно комдиву доложить.

Мы поползли вниз так же осторожно, как поднимались, только теперь спуск казался длиннее, а роща за спиной темнее. Мне всё время хотелось обернуться, проверить, не заметил ли нас кто — нибудь, не поднялась ли над окопом немецкая каска, не повернулся ли в нашу сторону пулемёт. Но оборачиваться было нельзя. Лишнее движение на гребне могло стоить нам обоим жизни. Поэтому я смотрел только перед собой, на следы собственных локтей и на узкую полоску ручья.

Внизу, у самой воды, стало намного легче от чувства безопасности — мы находились на дне низины, а роща, вместе с танками, окопами и немецкой пехотой, осталась где-то наверху. Зимин первым спустился в ручей, остановился у берегаи несколько секунд прислушивался.

— Давай, Вовка, ныряй уже, — поторопил меня Зимин. — И бегом обратно.

Я залез в воду. Ноги, вроде бы отогревшиеся, снова прихватило холодом прямо через толстую кожу сапог. Сержант опять шел впереди, пригнув плечи, изредка останавливаясь и прислушиваясь. В одном месте он задержался у старой коряги, наполовину утонувшей в воде, и тихо предупредил:

— Осторожнее тут, корень под водой торчит.

— Вижу, — ответил я, хотя на самом деле не видел ничего, кроме мутного пятна под бликующей поверхностью воды.

Минут через десять роща скрылась за изгибом русла. Стало легче дышать. В ивах чирикали какие-то птицы, вода журчала под ногами, трава на берегу шевелилась под лёгким ветром, однако мне казалось, что я продолжаю слышать не эти звуки, а немецкие окрики и металлический стук.

— Зима, что же нам делать? — тихо спросил я, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы можно было говорить чуть свободнее. — Нам ведь никак не проскочить.

— Доложим командованию, а уж там… — ответил Зимин. — Пусть генерал с лейтенантом думают, как вытаскивать всех нас из этой жопы.

— Ты так веришь в гениальность командиров? — усмехнулся я.

Зимин остановился, глянул на меня через плечо и ответил не сразу.

— Если бы я не верил Недвигину и Смирнову, то сейчас не мок бы в этой речке, — очень серьезно сказал сержант.

— Убедил, — хмыкнул я.

— А ты чего хотел? — спросил Зимин. — Чтобы я тебе сказал, что всё пропало? Не дождёшься. Всё пропадёт, когда мы перестанем шевелиться.

Мы выбрались из ручья там же, где входили, у заросшего ивами изгиба, и присели на берегу, чтобы отдышаться и вытереть со лба испарину. До места, где мы оставили «Цюндапп», было еще километра два.

— Ну, Вовка, не кисни! — сказал Зимин. — Осталось немного. Сначала через ложбинку, потом через поле к перелеску. Через полчаса будем у мотоцикла.

До нужного перелеска добрались без приключений, если не считать одного раза, когда из травы у ног Зимина неожиданно взвилась перепёлка. Птица рванулась вверх с таким резким трепетом крыльев, что я невольно вжал голову в плечи, а Зимин упал на одно колено и вскинул автомат. Увидев виновницу переполоха, сержант злобно прошипел:

— Чтоб тебя кошка сожрала, пернатая дрянь.

— Она нас больше испугалась, — с усмешкой ответил я.

У спрятанного «Цюндаппа» всё оказалось на месте. Ветки лежали так, как мы их оставили, свежих следов рядом я не заметил. Зимин всё равно обошёл мотоцикл кругом, присел, зачем-то посмотрел под коляску, потрогал бак, проверил руль и только после этого снял часть веток.

— Никто не трогал, — сказал сержант. — Погнали.

— Может, отдохнем хоть пару минут? — спросил я. — Я умотался по-полной.

Зимин посмотрел на солнце, ощутимо склонившееся к западу, потом на меня.

— Две минуты, Вовка, — согласился он. — Только две. Время дорого.

Мы присели в тени берёз. Тень была жидкая, но всё равно казалась прохладой после открытого поля. Я снял флягу, сделал три маленьких глотка, передал Зимину. Он тоже отпил немного, вернул флягу и провёл ладонью по лицу, размазывая пыль.

— Выглядим мы, наверное, как черти, — сказал сержант.

— Это хорошо, сможем фрицев напугать, — ответил я. — Подумают, местные духи пришли.

— Немцы в духов не верят, — усмехнулся Зимин. — Они верят в устав, артиллерию и толщину брони.

— В броню они правильно верят, — вздохнул я. — Нам бы сейчас тоже какая-нибудь броня не помешала.

— Это точно, — кивнул Зимин. — Ладно, хватит отдыхать. Поехали! Наши там, небось, извелись уже.

Мы выкатились из перелеска на дорогу и сначала ехали особо не разгоняясь. Потом Зимин звучно гикнул и резко прибавил газу. Ветер ударил в лицо, высушивая потный лоб и щеки и я на мгновение испытал нелепое чувство покоя. Мне показалось, что все проблемы остались позади.

Реальность напомнила о себя в тот же момент — вдалеке послышался рев мотора.

Не одного из наших — другого. Более глубокого, мощного, с каким-то глухим подвыванием. Звук приближался спереди. Зимин тоже услышал. Его плечи напряглись, он быстро оглянулся, ища укрытие. Как назло дорога здесь проходила через большое пшеничное поле. То самое, как на картинке, с зелеными волнами и алыми маками. Ближайший перелесок темнел далеко слева, а справа поле тянулось почти до самого горизонта.

— Твою мать, — выдохнул Зимин.

Немецкий грузовик появился из — за изгиба дороги так неожиданно, будто его выдернули из земли. Серо — зелёная кабина, высокий тентованный кузов, трехлучевая звезда на решетке радиатора. Лобовое стекло украшали многочисленные пробоины. Похоже, это был один из трехосных «Мерседесов» поискового отряда. Если так, то немцы внутри должны быть очень злыми из-за утреннего нападения.

Грузовик летел нам навстречу в гордом одиночестве, без мотоциклов и броневика, но легче от этого не становилось. Расстояние между нами уже сократилось настолько, что времени на разворот не оставалось.

Зимин резко выкрутил руль влево и съехал прямо на поле. Колосья неохотно расступались перед «Цюндаппом», как морская вода перед носом катера. Мы успели проехать метров двадцать, прежде чем мотоцикл угодил колесом на участок рыхлой земли, дернулся и начал заваливаться набок. Коляску подбросило вверх, и я вцепился рукой в борт, чтобы не вылететь. Ещё секунда, и мы перевернулись.

Меня выбросило в сторону. Спасли те же колоски, смягчившие падение. Я ударился коленом, машинально прижимая к себе футляр с биноклем, кувыркнулся, гася скорость и каким — то чудом вскочил.

Сержант ворочался под мотоциклом — ему придавило ногу. При этом движок продолжал работать, и заднее колесо раскидывало комья земли. Я навалился на вставшую на дыбы коляску, приподнимая тяжелый «Цюндапп», чтобы освободить Зимина.

Немецкий грузовик быстро приближался.

Я вытащил оглушенного падением сержанта и помог встать. И в этот миг движок мотоцикла предательски заглох.

— Бежим, Вовка! — прохрипел Зимин и потянул меня за собой.

Послышался визг тормозов, и чей — то крик на немецком. До ближайшего перелеска было очень далеко, слишком далеко для двух усталых людей, но другого укрытия поблизости не было. Только пшеница, высокая, густая, мягко шумящая под ветром.

Первые шаги дались тяжело, потому что после «полёта» из коляски ноги были ватные, в глазах плыло, а земля была неровной. Чехол с биноклем мотался по груди. Автомат тянул плечо. Стебли били по голенищам сапог, цеплялись за щиколотки. Я услышал за спиной грохот подошв — немцы выпрыгивали из кузова.

— Хальт! Хальт! — заорали они разными голосами. — Хальт!

— Беги! — крикнул Зимин. — Не оборачивайся!

Но я все-таки оглянулся.

Солдат оказалось почти два десятка. По команде офицера они быстро растягивались цепью вдоль дороги, щелкая затворами карабинов. Пара секунд и стволы «Маузеров» взметнулись, нащупывая цель — нас с сержантом.

— Ложись! — крикнул Зимин.