Мы шли по дну глубокого ущелья, которое архитекторы Жемчужных Королей по какой-то злой иронии называли улицей. Крыши остались позади. На подступах к Внутреннему Кольцу логика древних зодчих окончательно поехала рассудком: верхние террасы расходились слишком широко, разрывы между ними зияли на сорок-пятьдесят футов, а стены вставали гладкими монолитами, не оставляя ни выступа, ни зацепки для крюка. Нас просто выдавило вниз, в самые потроха Эре-Нергала.

Густой, маслянистый, цвета свернувшегося молока, туман доходил до колен, прятал неровности мостовой и все, что могло в них скрываться. Узкая полоска багрово-черного неба над головой казалась далекой нитью, до которой не дотянуться. Отряд двигался наугад, доверившись моей подозрительности и нечеловеческому чутью Молчуна. Мы были в пути уже не первый час. От постоянного напряжения тело устает быстрее, чем от ходьбы. Тишина между нами загустела, как застывший жир. Никто не разменивал дыхание на слова — в этом лабиринте каждое слово стоило жизни.

Я шел вторым, держась шагов в десять от безымянного наемника, скользившего впереди, точно оторвавшаяся от хозяина тень. За мной, стараясь ступать след в след, чтобы не споткнуться о скрытый туманом мусор, шла Лира. Дальше, тяжело лязгая помятыми пластинами, тащился Крэг, а позади всех — Харгрим.

Взгляд привычно скользил по стенам, дверным провалам, изгибам карнизов. Голова работала холодно: проход сужается, слева куча битого кирпича — можно укрыться, справа глубокая ниша — там может ждать засада, держимся левее.

Сзади донесся тихий стук металла. Цок. Цок. Цок.

Не оборачиваясь, я замедлил шаг. Звук шел от сапог Харгрима — стальная подкова на каблуке разболталась от бесконечных перебежек и теперь предательски лязгала при каждом шаге. В Столице на такое обернулся бы первый встречный стражник. Здесь это могло созвать целую дюжину голодных тварей. Гном понял сам. Цоканье стихло. Я скосил глаза через плечо — Харгрим стоял, привалившись к влажной стене, тяжело дышал. Поднял ногу, упер сапог в выступ камня, выудил из-за пазухи свинцовую пластинку для своих капсюлей и рукоять кинжала. Вмял свинец в щель между подковой и каблуком, два беззвучных точных удара навершием — и металл встал намертво. Опустил ногу, проверил вес. Тишина. Гном сплюнул в туман, утер лоб рукавом и кивнул.

Я отвернулся, поправляя перевязь на груди. Кожаный ремень, пропитавшийся потом, успел протереть старую ссадину под ребрами до крови — каждое движение теперь отдавалось тупой жгучей болью. Я сунул палец под ремень, ослабил его на дюйм, дал воздуху коснуться раны, перенес вес на левую ногу и пошел дальше. Никаких вздохов, никаких остановок. Мы просто куски мяса, которым нужно добраться до пункта назначения, пока не сгнили окончательн и остались в этом городе навеки.

Стены вокруг становились выше, проход — теснее. Свет от небесной воронки сюда почти не пробивался.

Рука сама легла на рукоять короткого меча — без рывка, без спешки. Глаза сузились, цепляясь за полумрак.

Я остановился у гладкой базальтовой стены и посмотрел вверх. На высоте трех человеческих ростов, куда не допрыгнул бы и самый прыткий упырь, черный камень был изуродован четырьмя глубокими параллельными бороздами. Края царапин светлели, не успев потемнеть от времени. Из нижнего конца борозд в туман еще сыпалась тонкая струйка каменной пыли.

Кто-то прошел здесь считанные минуты назад. И этот «кто-то» крошил базальт когтями, отталкиваясь от отвесной стены на высоте в пятнадцать футов.

Впереди, в десяти шагах, движение Молчуна оборвалось. Рука в черной перчатке плавно поднялась к плечу, пальцы растопырились и резко сжались в кулак.

Сигнал. Стоп. Опасность.

Я вытянул руку назад, наугад ткнувшись в грудную пластину Крэга, остановил всю цепочку. Лира за спиной судорожно вдохнула, но промолчала.

Я смотрел на Молчуна. Он стоял вполоборота, и в тусклом свете наши взгляды встретились. В его водянистых глазах не было ни паники, ни удивления — только холодная констатация факта. Мы оба поняли одновременно, без слов. Это не была случайная встреча с заблудшим падальщиком. Узкий проход был идеальной горловиной для забоя скота. То есть нас.

Молчун едва заметно повел подбородком влево и вверх, на скрытые мраком карнизы. Я кивнул: вижу, понял. Левая рука скользнула в голенище за метательным ножом, правая до судороги сжала рукоять меча.

И в этот момент со всех сторон раздалось частое постукивание, словно кто-то быстро перебирал по камню костяными пальцами.

Туман впереди, где улица слегка изгибалась, зашевелился. Серая пелена расступилась, и из нее показались твари. Они не шли вразвалку, как слепые гули, и не бросались сломя голову, как обезумевшие от голода упыри. Эти твари двигались с пугающей грацией хищников, обложивших добычу со всех сторон. Их было трое. Худые вытянутые тела, обтянутые серой полупрозрачной кожей, под которой проступали узлы мышц и черные вены. Они шли на четырех лапах, припав к земле, позвоночники изгибались, как у змей. Передние конечности заканчивались длинными загнутыми когтями — именно они издавали этот мерзкий постукивающий звук. Вместо морд — вытянутые безглазые черепа, состоящие почти целиком из челюстей с рядами загнутых внутрь клыков.

Гончие. Тварь, выведенная специально для охоты — я слышал о таких только в пьяных байках старых гробокопателей.

Они не нападали. Растеклись по ширине переулка, перекрыв путь вперед, припали к камням и подергивали безглазыми мордами, втягивая наш запах.

Сзади раздался утробный рык Крэга и щелчок взводимого арбалета, который я заблаговременно передал Харгриму.

— С тыла! — выдохнул гном, стараясь не повышать голос. — Еще двое! Спрыгнули с карнизов!

Нас взяли в клещи. Пять гончих. Две позади, три впереди. Узкий коридор, где невозможно размахнуться двуручной секирой без риска зацепить своих, и куда нельзя отступить. Классическая ловушка.

Дыхание стало коротким и поверхностным. Сердце колотилось о ребра, но голова оставалась ледяной. Пять тварей. Молчун возьмет одну, может две. Крэг прикроет тыл. У меня — три ножа и меч. Если ударить первыми, пробить брешь…

Мысль обрубило.

Трое гончих впереди разом, точно по неслышной команде, расступились. Прижались к стенам, тела изогнулись в позах полного подчинения. Они не готовились к прыжку — они освобождали дорогу.

Из серой мглы донесся новый звук.

Шаг. Пауза. Шаг. Пауза.

Тяжелый, выверенный, безупречно правильный ритм армейских сапог по камню. Так маршируют на парадах в Столице. Так чеканят шаг перед командиром.

Из тумана выступила фигура. Она шла на двух ногах — точнее, безупречно имитировала человеческую походку. Мужчина в искореженной кирасе, покрытой вмятинами и темными пятнами. На левом плече, держась на одном уцелевшем ремне, тускло блестел наплечник.

Чеканка на черненой стали — оскаленная морда вепря с клыками из чистого серебра.

Пальцы на рукояти меча сжались сами, до боли в суставах. В желудке свернулся ледяной ком. Я узнал эту броню. Узнал разорванный поддоспешник. Узнал лицо — серое, с запекшейся кровью на разбитой скуле, с надорванной губой. Глаза смотрели прямо перед собой, но в них не было ни зрачков, ни белка — только мутная белесая пленка.

Гвардеец Валериана. Тот самый солдат, чью душу на моих глазах выпил Призыватель. Кукла, слепленная из свежего трупа.

Он не рычал, не скалился. Длинный кавалерийский клинок в опущенной руке держал идеальным, правильным хватом. Он просто шел к нам, окруженный стаей гончих, повинующейся каждому его безмолвному приказу. Игрушка, в которую старый чернокнижник вложил частицу своей воли. И эта воля сейчас смотрела на меня в упор.

Мертвец остановился в пяти шагах от Молчуна. Плавно поднял меч, выставив его перед собой в классической защитной стойке.

Гончие у стен напряглись, пасти приоткрылись, выпуская струйки шипящей слюны.

Я вытащил меч. Сталь тихо звякнула, отразившись от базальтовых стен.

Думать было уже некогда. Мир сжался до размеров узкого коридора, набитого лязгом когтей и смрадом гниющей плоти. Гончие набросились одновременно, без воя, с холодной слаженностью опытных загонщиков. Серые тела, обтянутые полупрозрачной кожей, скользнули сквозь туман, как пущенные из арбалета болты.

— Крэг, держи горло! Харгрим, жги середину! — выкрикнул я, уходя в перекат под брюхо прыгнувшей твари.

Над головой клацнули челюсти, усыпанные сотнями игольчатых зубов. Капли едкой слюны брызнули на плечо куртки и зашипели на коже. Вставать я не стал — прямо из переката, на инерции собственного тела, выбросил руку вверх. Меч с влажным чавканьем вошел твари под нижнюю челюсть и вышел где-то у затылка. Гончая дернулась, позвоночник выгнулся дугой. Я провернул лезвие, выдернул его и откатился, давая бьющейся в судорогах туше упасть на мокрый камень. Черная, густая, как смола, кровь плеснула на сапоги.

— Мой угол! — рявкнул справа Крэг.

Секиру он не достал — в такой тесноте широкое лезвие только цеплялось бы за стены. Гигант просто шагнул вперед, закрыв собой треть переулка, и превратился в стену мяса и железа. Одна из тварей попыталась проскользнуть по стене и прыгнула ему на грудь — и совершила ошибку, которая стоила ей жизни. Крэг даже не качнулся. Рука метнулась вперед быстрее, чем позволяли его габариты, и пальцы толщиной с сардельку сомкнулись на тонкой шее твари прямо в полете. Гончая взвизгнула, когти заскребли по помятой кирасе, высекая искры.

Сворачивать ей шею Крэг не стал. Развернулся, крякнул от натуги и швырнул скулящую тварь в набегающую пару ее сородичей, как нерадивого щенка. Удар вышел чудовищным: ком костей и мышц врезался в своих с хрустом, перекрывшим все остальные звуки. Тройной клубок серых тел покатился по брусчатке, ломая лапы и сбивая темп всей передней линии стаи.

— Чтоб вас всех перекосило! — донесся сзади недовольный скрип Харгрима. — Тратить гномью смесь на дворовых шавок… Я вам что, благотворительная лавка⁈

Я не видел, что он делает, только услышал звон откупоренного стекла. Гном не стал швырять заряд в гущу тварей — слишком прагматичен для красивых, но бестолковых жестов. Глаза-бусинки мгновенно оценили обстановку: посреди переулка, во впадине между плитами, скопилась лужа древней застывшей слизи, смешанной с каким-то жиром.

Туда и полетел стеклянный флакон.

Хлопок. Слепящая вспышка.

Узкий коридор перегородила стена ревущего бело-желтого пламени. Огонь сожрал вековую слизь за долю секунды, взмыв в полный рост человека. Стая раскололась пополам — две гончие, не успевшие затормозить, влетели прямо в пламя. Их визг ударил по ушам. Воздух наполнился тошнотворным сладковатым запахом паленой шерсти и горелого гнилого мяса.

— Лира, к стене! Молчун, фальшивка справа! — бросил я, перехватывая меч и поднимаясь на ноги.

Лире мои команды не требовались. Она вжалась в нишу между блоками стены, словно пытаясь раствориться в камне. Глаза расширились от ужаса, следя за месивом теней, огня и крови. В дрожащих руках она держала кинжал, в эту минуту бесполезный, как столовый нож. Страх перед боем и страх перед древней магией этого места связали ее крепче веревок. Я не винил ее. Здесь каждый выживает как умеет.

А вот Молчун превратил убийство в холодную, лишенную всякого пыла науку. Гончих он словно не замечал — будто это не хищники, а неудобная мебель. Двигался сквозь хаос с точностью, от которой пробирал холод. Одна из горящих тварей, ослепленная болью, метнулась прямо на него. Молчун не стал уклоняться — лишь сместил вес, пропустив тушу в дюйме от бедра, и коротким движением кисти снизу вверх вогнал стилет твари в ушное отверстие. Гончая стала мертвой раньше, чем коснулась земли. Он даже не взглянул на нее — переступил через бьющийся в посмертных судорогах труп и неотрывно двигался к настоящей цели.

К фальшивому гвардейцу.

Но мертвец, ведомый волей Призывателя, не был тупым куском мяса. Он умел рассчитывать. Сохранив навыки, вколоченные в него сержантами Валериана при жизни, он мгновенно оценил угрозу и не стал встречать Молчуна в лоб — скользнул в сторону, в тень за стеной огня, и сменил направление.

Он заходил мне во фланг.

Я добивал очередную гончую, тыкавшуюся ослепшей мордой в сапог. Лезвие с хрустом пробило ей череп — и застряло. Я рванул меч на себя, но сталь не шла, зажатая костью.

И тогда из дымной пелены вынырнул гвардеец.

Никакого крика, никакого замаха. Длинный кавалерийский клинок был направлен точно мне под мышку, где куртка не имела защиты, — выверенный армейский выпад, смертельный по своей сути. Я попытался уйти в сторону, бросив застрявший меч, но видел: не успеваю. Сталь уже шла.

И тут позади меня вспыхнул свет.

Не боевое заклинание, не огненный шар. Лира, прижатая к стене, ослепленная паникой, просто выбросила руку вперед, зажмурившись. Пальцы скрутило судорогой отчаяния. Вспышка была размером со свечу — крошечный сгусток магии. Но в кромешной тьме Эре-Нергала, среди тварей, чьи органы чувств веками настраивались на шепот теней и запах крови, этот огонек был ярче самого Солнца.

Магия, державшая тело гвардейца, на долю секунды дала сбой. Фальшивка споткнулась. Идеальный выпад смазался — лезвие скользнуло по моей плечевой пластине, оставив неглубокую борозду, и ушло в пустоту.

Рука метнулась к наручу. Щелчок пружины — нож скользнул в ладонь. Я сократил дистанцию до минимума, заходя в ближний бой, где длинный меч становится бесполезной палкой.

Мы сошлись лицом к лицу.

Запах ударил сразу. Непередаваемый аромат застоявшейся крови и сладковатой гнили. Маска, которую натянул на него Призыватель, дала трещины. Мышцы лица обвисли, лишенные тонуса живого тела. Губы приоткрылись, обнажив пересохшие зубы, а в белесых мутных глазах плавала пустота, в которую лучше не заглядывать — как в разрытую могилу. Но тело двигалось. Лишенный пространства для удара, гвардеец перешел на ближнюю дистанцию мгновенно, выбросил левую руку в латной перчатке, целясь мне в горло, а правой подтягивал эфес для удара рукоятью.

Я отбил его руку предплечьем. Кость отозвалась болью. Тварь была сильна — магия не знала усталости. Мертвец попытался сделать правильную подсечку, словно мы стояли на учебном плацу.

— Слишком умен для трупа, — выдохнул я сквозь зубы.

Я принял эти правила. Это не тупой упырь, а нежить, работающая на чужой мышечной памяти. Но ее можно обмануть так же, как живого.

Я сделал ложный выпад вперед, открыв грудь. Гвардеец клюнул мгновенно, заводя клинок для короткого удара снизу. В ту же секунду я ушел влево, пропустив сталь в дюйме от живота, и левой рукой вцепился в край его наплечника, рванув мертвеца на себя, нарушив равновесие.

Гвардеец качнулся вперед. Линия шеи под шлемом на мгновение открылась.

Нож в правой руке ударил снизу вверх. Без замаха. Коротко и грязно.

Лезвие из гномьей стали прошло под край шлема, прорвало кожу и с хлюпающим хрустом вошло в шейные позвонки, перерубая то, что связывало голову с телом.

Мертвец не закричал. Просто замер. Магия, держащая этот кусок гнили, треснула, как перерезанная струна. Его тело обрушилось на меня всем весом. Руки с мечом обвисли. Белесые глаза уставились в серое небо, а из приоткрытого рта вырвался тихий шипящий выдох — будто из бурдюка выпустили застоявшийся воздух.

Я отшвырнул его от себя. Тело с лязгом упало на брусчатку, поднимая пыль. Теперь это был просто труп — обычный, начавший разлагаться.

Я выдернул нож, обтер лезвие о край его плаща и выпрямился, тяжело дыша.

Бой закончился, но Эре-Нергал не прощает расслабившихся гостей. К тому же если гости незванные. Я уже открыл рот, чтобы скомандовать отход — нужно было убираться из этого пропахшего кровью переулка, пока запах не стянул сюда местных падальщиков, — когда Крэг вдруг повёл себя странно даже по собственным меркам.

Секиру, лежавшую у его ног в черной слизи, он так и не поднял. Огромная ладонь, которая минуту назад ломала шеи гончим, медленно легла плашмя на каменную стену. Мутные, обычно ничего не выражающие глаза сузились. Бугай склонил лысую голову, прижавшись ухом к холодному камню.

— Крэг не слышит, — прогудел он непривычно тихо. В голосе не было обычной отстраненности — в нём звучала тяжелая тревога.

Я замер с кинжалом в руке.

— Чего не слышишь, здоровяк? — спросил я, оборачиваясь.

— Жужжание, — Крэг убрал руку от стены. — Мертвяки всегда жужжат. Воют, скребут, топают. Как мухи в банке. Крэг привык. А теперь мухи замолчали. Банка пустая.

Я прислушался.

Он был прав. До этой минуты звуковой фон Эре-Нергала был постоянным, хоть и хаотичным: далекий вой упырей, гулей и прочей нежити. Этот шум не прекращался, как дыхание самого города.

Теперь его не было.

Не полная тишина — ветер еще гулял по крышам, — но завывания нежити пропали. Будто кто-то невидимый поднял руку, и сотни тысяч гниющих глоток замолкли по одному приказу. Натянутая, звенящая пауза — такая бывает в притоне за миг до того, как шулер выхватывает нож из рукава.

А потом я услышал низкий рокочущий вздох, идущий из центра города, от Дворца Слез. Глубокий, дрожащий, словно гигантские легкие под толщей камня начали втягивать воздух. Дрожь прошла по мостовой, отдавшись в подошвах.

Неужели Тот-Кто-Во-Тьме закончил пить агонию дракона? Просыпается. И этот общий вздох — первый признак его мертвой армии, возвращающейся под контроль единой воли.

Сон Дракона кончался быстрее, чем мы рассчитывали.

— Плохо дело, — бросил я сухо, убирая кинжал. — Если не закончим свои дела в ближайшие часы, нас разорвут всем городом. Времени больше нет.

— Клянусь бородой Первого Кузнеца, — сердито проворчал Харгрим, отряхивая копоть со штанов и пинком отшвырнув обгоревшую тушу гончей. — Если их главный демон проснется и начнет дышать в затылок, я лично забью ему в глотку бочонок селитры, пусть давится.

Я взглянул на Лиру. Она стояла, прижавшись спиной к стене, не слушая ни Крэга, ни гнома. Глаза неотрывно смотрели на собственные дрожащие пальцы. Она медленно сжимала и разжимала кулак, словно пытаясь понять, как этот кусок плоти выдал вспышку чистого Света, спасшую мне жизнь. Ни гордости, ни облегчения — только потерянность во взгляде.

— Хорошая работа, пташка, — бросил я, проходя мимо. — Запомни, как ты это сделала. Может пригодиться еще раз.

Она вздрогнула, неуверенно кивнула и спрятала руки в рукава мантии.

Молчун, как обычно, молчал. Он стоял над трупом гвардейца, разглядывая разрубленную шею, потом обмякшие руки мертвеца. Едва заметно кивнул — не мне, не в благодарность за спасенную жизнь, а просто себе. Так плотник кивает, оценив качество древесины. Словно бы он изучал предел возможностей Призывателя.

— Уходим, — скомандовал я резче обычного. — Быстро. Без остановок.

Мы пошли — не крадучись, не прощупывая каждый шаг, а почти бегом. Напряжение боя еще держало тело, притупляя боль в усталых мышцах, а низкий гул со стороны Дворца Слез подгонял нас в спину лучше всякого кнута.

Лабиринт начал меняться. Подавляющий черный камень первого кольца стал уступать место другому. Улицы здесь не тянулись прямыми линиями, к которым мы уже успели привыкнуть, — они извивались, закручивались по какой-то древней, непостижимой логике.

Скоро стены расступились, и мы вышли на небольшой двор, спрятанный между трех глухих зиккуратов.

Я замедлил шаг, инстинктивно присев.

Здесь все было иным. Мостовая состояла не из желтых квадратных плит, а из огромных неровных блоков серого камня — выветренного, шершавого, в глубоких трещинах. От него веяло такой древностью, что черные барельефы Жемчужных Королей казались на его фоне новоделом. Орнаменты под ногами были не клинописью, не изображениями крылатых химер и не профилями надменных правителей. Грубые, примитивные знаки, вырубленные глубоко и небрежно: спирали, концентрические круги, изломанные линии, похожие на удары молний или корни деревьев. Они покрывали весь двор, сплетаясь в узор, от которого начинала плыть голова, если смотреть слишком долго.

Это место существовало раньше, чем Эль-Карнах заложил первый камень своей гробницы. Фундамент, на котором выросла империя, а после нее — проклятие, её уничтожившее.

В центре двора, на перекрестье грубых спиралей, находился колодец. Без надстройки, без ворота, без бадьи — просто круглая дыра в сером камне, шага в три поперек. Края стерлись от времени или прикосновений. Внутри, вбитые прямо в стенку, уходили вниз толстые ржавые скобы.

А из колодца исходил свет. Глубокий, ровный, холодный, сапфировый. Он не отбрасывал теней, не плясал на стенах — просто сочился из глубины, как вода из родника, мягко подсвечивая края отверстия.

— Это… похоже на Усыпальницу, — неуверенно прошептала Лира.

Она шагнула вперед, зачарованная сиянием. Страх перед мертвецами на миг отступил перед академическим любопытством.

Я выставил руку, останавливая ее.

— Не спеши, пташка. Знаешь, что это за свет? — спросил я, не отрывая взгляда от колодца.

Лира всмотрелась в синеву, ноздри чуть дрогнули.

— Я не чувствую магии, — растерянно сказала она. — Совсем. Любая магия оставляет след — привкус металла на языке, дрожь. А этот свет… пустой. Он просто есть, но его природа не подходит под понятия Коллегии.

— Великий Архитектор не доверял магии, — сухо вставил Харгрим, разглядывая колодец с нескрываемым профессиональным уважением. — Чтобы не привлечь внимание Того-Кто-Во-Тьме.

Логично. Чтобы спрятать что-то от бога, видящего через магию, нужно использовать то, что лежит за пределами его понимания.

Но это не делало наш спуск безопасным. Слепое пятно — не отсутствие замков. Это значит лишь, что замки будут другими. И если верить в извращенный гений Эль-Карнаха, они будут смертоноснее любой нежити наверху.

— Отлично, — я перекинул арбалет за спину, проверил, легко ли выходит кинжал. — Магия там не поможет. Обойдемся сталью, порохом и смекалкой.

Я подошел к краю, заглянул внутрь.

Синий свет густел по мере спуска, но дна не было видно. Скобы уходили во мрак, растворяясь в сапфировом сиянии. Снизу веяло прохладой — чистой, без запаха тления, пропитавшего весь Эре-Нергал. Воздух здесь был древним, но не мертвым.

Я обернулся. Отряд стоял полукругом. Крэг, опираясь на секиру в черной слизи. Харгрим, угрюмо поправляющий подсумки. Лира, бледная, с дрожащими руками, но упрямым блеском в глазах. И Молчун — безмолвная тень, ждущая, когда мы наконец сдвинемся.

Измотанные. В чужой крови и собственном поту. Опаленные огнем. Но живые. Пока.

Сзади, со стороны Дворца Слез, снова донесся низкий вздох — громче, ближе. Дрожь усилилась. Город пробуждался.

— Идем, — бросил я коротко.

Я взялся за первую скобу, изъеденную ржавчиной, перекинул ногу через край.

Спуск начался.