Я лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в непроглядный мрак свода, затянутый тысячелетней паутиной. Камень подо мной был убийственно холодным. Поняв, что уснуть всё равно не выйдет, я решил перекусить. Воровское правило: пустой желудок — дрожащие руки. Я не стал садиться. Запустил левую руку в поясной кошель и нащупал вяленое мясо. Достал, покрутил в пальцах в скудном полумраке. Жёсткое, как солдатская подпруга, цвета задубевшей на солнце крови. Откусил кусок, пустив в ход коренные зубы — жевать пришлось с таким остервенением, что заныли челюсти. Вкуса почти не было: соль, разъедающая язык, и привкус дорожной пыли. Шершавый ком царапнул горло на пути к желудку. Я отцепил флягу и сделал два коротких, быстрых глотка. Последние капли во фляге ценились дороже, чем кровь девственниц в культах Юга.

Воронка над Дворцом Слез за ночь изменилась. Если вчера это был беснующийся, плюющийся фиолетовыми разрядами водоворот туч, то теперь он уплотнился. Края этой небесной язвы потемнели, налились тяжелым, свинцово-багровым цветом. Она больше не пульсировала дикой энергией. Она нависала над мертвым городом плотной, глухой массой, похожей на огромный, созревший синяк на третий день после хорошей драки кастетами. Кровь свернулась под кожей мироздания, и теперь этот гнойник просто ждал часа, чтобы лопнуть. Тот-Кто-Во-Тьме заканчивал пить чужую боль. Я отложил этот факт в ту часть головы, где у меня хранились вещи, требующие немедленных действий, и отошел от окна.

Сейчас я сидел на самом краю длинного каменного стола, вытянув гудящие ноги, и водил бруском по лезвию своего кинжала.

Вжик. Вжик. Вжик.

Звук был тихим. Кинжал в заточке не нуждался — я и так мог бы побрить им младенца, не оставив царапины. Но в нашем ремесле руки должны быть чем-то заняты, когда голова работает на износ. Механическое движение помогает отсечь лишнее. А голова работала. Я прокручивал в памяти вчерашнюю переглядку между Харгримом и Лирой. Короткую. Ювелирно смазанную. Одно неуловимое опускание подбородка, один взмах ресниц. Девяносто девять человек из сотни пропустили бы это мимо ушей и глаз, списав на случайное движение мышц. Но я был тем самым сотым. В Кожевенном ряду я зарабатывал на свой хлеб с маслом именно тем, что замечал вещи, которые люди изо всех сил пытались спрятать. Фальшивый кашель стоящего на стреме подельника, слишком крепко сжатые губы скупщика краденого, чуть смещенный угол ковра над тайником. Я не злился на то, что у них появились секреты. Секреты есть у всех. Вопрос заключался в другом — почему они промолчали? В этой вонючей башне мы все сидели в одной тонущей лодке. Гном слишком прагматичен, чтобы скрывать что-то ценное из пустой вредности. Девчонка слишком напугана, чтобы играть в самостоятельные игры. Значит, то, что они прочитали, касалось либо чего-то настолько опасного, что они не решились озвучить это при мне, либо… либо это ломало наш текущий план. А неконтролируемые переменные в моем уравнении выживания я ненавидел больше всего на свете.

Слева раздалось надсадное, полное искренней человеческой муки сопение.

Я чуть скосил глаза, не прекращая водить бруском по стали. Крэг проснулся с полчаса назад и теперь был занят делом первостепенной важности. Здоровяк пытался починить ремень на своей кирасе, который лопнул еще вчера, когда этот живой таран продирался сквозь тесный проход в Артериях Утилизации. Смотреть на его старания было почти больно. В одной своей огромной, покрытой грубыми мозолями ладони-лопате гигант держал кусок жесткой кожи. В другой — иглу. Откуда он ее взял, оставалось только гадать. Вероятнее всего, нашел в пыли среди старых инструментов бальзамировщиков, что само по себе наводило на неприятные мысли о том, чьи именно губы или веки этой иглой зашивали в последний раз. Она была длинной, кривой и покрытой ржавчиной. Проблема заключалась в том, что пальцы Крэга были толщиной с хорошую сардельку. Он держал эту несчастную иглу на вытянутой руке, зажав ее самыми кончиками ногтей, и смотрел на ушко с таким глубоким, хмурым подозрением, словно это был ядовитый скорпион, готовый ужалить. Бугай высунул кончик языка от усердия. Прищурил один мутный глаз. Задержал дыхание, грудная клетка застыла. Его рука-бревно начала медленно, мелко подрагивая от неестественного напряжения, сближать толстую суровую нить с крошечным отверстием.

Миллиметр. Еще миллиметр.

Крэг тихонько крякнул. Пальцы, не привыкшие к ювелирной работе, дрогнули.

Дзинь.

Ржавая игла выскользнула, срикошетила от пластины его доспеха и улетела куда-то в непроглядный мрак под столами, издав тихий прощальный звук.

Крэг не шелохнулся. Он продолжал держать руки вытянутыми перед собой еще секунды три, переваривая случившееся. Его взгляд медленно проследил направление падения иглы во тьму. Затем он посмотрел на свои пустые пальцы. Потом — на два болтающихся конца порванного ремня. На лице здоровяка не дрогнул ни один мускул. Никакого разочарования. Никакого гнева. Он просто глубоко вздохнул, сгреб оба конца кожи своими клешнями, натянул их с такой силой, что кираса жалобно скрипнула, и завязал их тугим, уродливым мертвым узлом. После чего Крэг удовлетворенно хлопнул себя по бронированному боку ладонью с видом человека, только что нашедшего невероятно элегантное и мудрое решение.

Гномы в Подкаменье часто плюются в кружки, рассказывая, что люди совершенно не умеют работать с металлом и относятся к инструменту как варвары. Глядя на Крэга, я был склонен признать правоту бородатых ублюдков на все сто процентов.

Я провел большим пальцем по кромке кинжала. Достаточно. Пора вскрывать этот нарыв. Я плавно, без единого рывка, соскользнул со столешницы. Мои сапоги бесшумно коснулись гранита. Левая рука легла на пояс, пальцы скользнули в скрытый карман под курткой и нащупали холодные грани осколка ониксовой плитки.

Харгрим и Лира сидели на полу в нескольких шагах друг от друга. Волшебница перешнуровывала свои легкие сапожки, а гном пересыпал какой-то серый порошок из одного мешочка в другой, орудуя крошечной мерной ложечкой. Даррен спал у стены, а Молчуна я не брал в расчет — он слился с тенью у двери, превратившись в неодушевленный предмет.

Я подошел к ним. Не сказал ни единого слова. Просто разжал пальцы.

Обломок древней плитки — тот, который вчера притащил Даррен, — с сухим стуком упал на расстеленную парусину Харгрима, точно между ним и Лирой.

Я не стал нависать над ними. Не стал принимать угрожающих поз. Я просто медленно вернулся к своему столу, уселся обратно на край, закинул ногу на ногу и снова поднес брусок к лезвию кинжала.

Вжик. Вжик.

Никаких предисловий. Мой жест был красноречивее любых обвинений.

Я смотрел на них поверх лезвия, не прекращая своего монотонного занятия. Лира замерла. Шнурок выпал из ее разжавшихся пальцев. Она уставилась на обломок черного камня так, словно он только что заговорил с ней на языке Бездны. Ее лицо, и без того бледное, приобрело цвет скисшего молока. Она медленно перевела огромные испуганные глаза на гнома.

Харгрим застыл с поднятой мерной ложечкой. Серая пыльца тонкой струйкой сыпалась мимо кожаного кошеля прямо на его штаны, но подрывник этого не замечал. Его кустистые брови поползли вверх, к самому краю шлема. Он открыл рот.

Я ждал.

Вжик.

Далекий, приглушенный толщей стен вой какого-то одинокого гуля прорезал тишину. Ветер со свистом втянулся в оконный пролом. Харгрим закрыл рот. Его желтые зубы клацнули.

Я продолжал точить кинжал. Мой взгляд был абсолютно спокоен, холоден и неподвижен. Это была игра в гляделки на выживание. Я знал гномов. Мастера из Подкаменья славились своей упертостью, но они также славились тем, что не умели держать язык за зубами, когда ситуация выходила из-под контроля. Для Харгрима, который привык орать, ругаться и комментировать каждый вздох окружающих, молчать дольше тридцати секунд было настоящей физической пыткой. Я видел, как напряглись мышцы на его шее. Как задергался правый ус. Он снова открыл рот. Вдохнул. И снова закрыл. Это был поистине героический подвиг, достойный баллад, но природа брала свое. Давление тишины, звон стали о камень и мой немигающий взгляд доконали его.

Первым сломался именно он. Но сломался не так, как это обычно делают пойманные с поличным люди. Харгрим не стал лепетать оправдания, не попытался перевести тему или соврать. Он выбрал тактику глухой обороны, ловко маскируя свою капитуляцию.

Гном аккуратно положил ложечку, отряхнул штаны от пороха и хрипло, недовольно буркнул:

— Там кое-что написано.

Я не остановил движения руки. Скрежет бруска продолжил отмерять секунды. Я даже бровью не повел, позволяя этой скупой фразе повиснуть в пустоте.

Тишина стала еще более неуютной. Лира нервно сглотнула. Она поняла, что гном сдал назад, и попыталась прикрыть их совместный тыл, вклинившись в разговор своим дрожащим голоском:

— Мы… мы не были до конца уверены в переводе, Марек. Там текст очень сложный, обрывки фраз…

Харгрим резко повернул к ней свою лохматую голову. Гордость мастера мгновенно перевесила инстинкт самосохранения и желание скрыть тайну.

— Мы были уверены в переводе, — сварливо отрезал гном, насупившись.

Лира бросила на него такой взгляд, в котором смешались ужас, паника и отчаянная мольба заткнуться. Волшебница округлила глаза, почти незаметно замотав головой, словно умоляя его не закапывать их обоих еще глубже. Харгрим поймал этот взгляд. Его лицо дернулось. Он пожевал губами, осознав, что только что ляпнул, и попытался выровнять лодку:

— Ну, почти уверены, — прокряхтел он, отводя глаза и усердно завязывая тесемки на своем мешочке. — В основном уверены. В ключевых частях, скажем так. Чертеж там обрывается, но суть ясна.

Я закончил движение. Сдвинул брусок к рукояти. Поднял кинжал на уровень глаз, критически осмотрел идеальную, смертоносную кромку. Затем одним плавным, неуловимо быстрым движением руки отправил клинок в ножны.

Щелк.

Я спрыгнул со стола. Подошел к ним, остановившись в полуметре от расстеленной парусины. Посмотрел сначала на потеющего гнома, чьи пальцы нервно теребили бороду, затем на сжавшуюся в комок волшебницу.

— Читайте, — произнес я одно-единственное слово. Тихо. Ровно. Без малейшей интонации, которая позволила бы им зацепиться за мои эмоции.

Лира вздрогнула так, словно я ударил ее хлыстом. Она опустила дрожащую руку к парусине. Ее тонкие, испачканные пылью пальцы робко, почти с извинением сомкнулись на краях обломка черного оникса. Она приподняла камень на уровень груди. Волшебница откашлялась. Звук получился жалким. Она сделала глубокий вдох, пытаясь собрать остатки самообладания. Когда она наконец заговорила, в ее голосе не было ни капли той восторженной академической спеси, с которой она переводила первую плитку. Голос был бесцветным, обреченным и монотонным.

Именно таким голосом казначейские клерки в Столице зачитывают долговые расписки людям, которым нечем платить, и которые знают, что завтра их отправят на рудники.

— «Первый, кто возложил тяжесть на чело, был славен милосердием. — Лира медленно вела ногтем под строкой. — На седьмой лунный цикл после ритуала он приказал замуровать заживо зодчих западного крыла. На десятый — вырвать языки наложницам. Он подписывал приказы, смеясь, и пил вино, не замечая, что кубок полон пепла. Тьма внутри него подменила его суть, оставив лишь лицо. Он не понимал, что изменился».

Сбоку с оттяжкой фыркнул Харгрим. Скрестил короткие, бугристые руки на груди и брезгливо сплюнул на пол.

— Вот это у нас в Подкаменье называется «бракованный механизм», — безапелляционно заявил он. Маленькие глазки-бусинки презрительно сощурились за медными стёклами. — Сляпали поделку из того, что под руку подвернулось, не проверив контуры заклинаний. За такую халтуру в клане Железной Кирки лишают мастерства, отрубают бороду и отправляют чистить выгребные ямы.

— Харгрим, помолчи, — зашипела Лира, не отрываясь от плиты. — Это не механизм.

— Это именно механизм, девка! — не унимался гном, задетый за живое. — Только работает на душах, а не на шестернях. Принцип один: суёшь нестабильный источник питания — оно рванёт. Чему вас только учат в вашей столичной богадельне?

— «Второй владыка…» — Лира повысила голос, перекрывая его ворчание. — «…Второй утратил память о живых. На третий год ношения Венца он перестал узнавать сыновей и жену. Но часами говорил со стенами, называя по именам тех, кто никогда не рождался в этом мире. Помнил в деталях лица демонов нижних планов и рисовал их кровью на полах тронного зала. Третий…»

Она запнулась. Сглотнула — и в зеленоватом свете гномьего фонаря я увидел, как на её виске блеснула капля пота.

— Третий просто сел. — Голос упал до шелеста. — «Однажды он сел в резное кресло у окна и больше не поднялся. Глаза его были открыты. Грудь вздымалась. Сердце гнало кровь по венам. Но внутри не осталось никого. Он стал пустым сосудом, ожидающим, когда Хозяин наполнит его своей волей».

В зале повисла пауза. Ветер выл в щелях башни — будто подыгрывал.

Харгрим почесал затылок, сдвинув шлем набекрень. Весь его скепсис испарился, сменившись угрюмым, тяжёлым недоумением живого существа, которое столкнулось с непостижимой чужой глупостью.

— Я одного не пойму, — проскрипел гном, глядя на оникс так, словно тот мог его укусить. — Вы, люди… вы же вроде не совсем тупые. Зачем вы вечно тянете руки к вещам, на которых прямым текстом написано «не трогать»? Причём написано не где-то там, а вот здесь, на камне. У вас что, инстинкт самосохранения атрофировался вместе с нормальной растительностью на лице?

— Это власть, Харгрим, — тихо, но жёстко ответил я, не отрывая взгляда от оникса. — Власть и страх смерти. Ради этого люди готовы жрать битое стекло, надеясь, что переварится.

Их перепалка понемногу стихла. Воздух в бальзамировочной стал плотным, как перед грозой. Я видел, как меняется лицо Лиры — академический интерес вытеснял страх. Харгрим, читавший через её плечо, тоже перестал сопеть. Кустистые брови сошлись в одну линию.

Архитектор Эль-Карнах не был дураком. И свои записи он оставил не для того, чтобы потомки пожалели безумных Жемчужных Королей. Он оставил предупреждение, чтобы защитить тех, кто будет после него. В конце текста речь шла уже не о королях. Не о тех, кто правил Эре-Нергалом, и не о ритуалах Бездны. Текст описывал саму суть проклятия. И она заключалась не в факте ношения короны.

— «Проклятие не ждёт возложения на чело», — перевела Лира, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — «Оно в самом прикосновении. Венец не мёртв. Венец голоден. Любой, кто возьмёт его в руки, оставит на металле отпечаток своей сути. А взамен Венец оставит что-то от себя. Он помнит каждого, кто его держал. Всю их боль. Всё их безумие. И щедро делится этим с новым носителем. Кожа к металлу — и дверь открыта».

Лира умолкла. Последние слова растворились в пыльном воздухе.

Она медленно убрала руки от оникса — словно камень вдруг раскалился. Спрятала ладони в рукава мантии. Харгрим шумно выдохнул через нос, снял медные очки и принялся тереть их об кончик бороды, хотя никакой нужды в этом не было.

Потом они оба посмотрели на меня.

Я стоял, опираясь бедром о холодный стол, скрестив руки на груди, и этот взгляд ощущал почти кожей. Понимал, почему они молчат. Понимал, почему именно на меня смотрят с такой странной смесью вины, жалости и облегчения.

В нашей маленькой, отчаянной компании именно я был вором.

Лира читает знаки. Харгрим ломает стены. Крэг машет секирой. Молчун присматривает за каждым из нас. А я — тот, кто берёт вещи. Вскрыть тайник, обойти ловушки, протянуть руку во мрак и вытащить оттуда нужный предмет. Они поняли это в тот самый момент, когда перевели последнюю строчку. Корону нельзя подцепить палкой. Её придётся взять. И брать её буду я.

Я не отвёл взгляда. Смотрел на них, а в голове, как в хорошо смазанном механизме, проворачивались шестерни. Спокойно. Без трепета перед древним проклятием. Проклятие — это просто ещё один вид ядовитой иглы в замочной скважине. В Кожевенном ряду я вскрывал сейфы ростовщиков, зная, что неверный поворот отмычки выпустит облако алхимического газа, которое сгноит лёгкие за три минуты. Риск есть всегда. Но неизвестный риск — это смерть, а известный — рабочая задача. Теперь я знаю, как устроен замок. Значит, найду способ его обойти. Не храбрость. Логика человека, который всю жизнь выживает за счёт того, что трогает опасные вещи.

Тишину разорвал глухой надсадный стон.

Даррен. Наёмник, сидевший у стены в спасительном полузабытьи, зашевелился. Скрипнул зубами, оперся здоровой рукой о пыльный пол и медленно, с болезненным кряхтением, подтянул себя повыше. Лицо исказила гримаса — повязка на боку натянулась, потревожив рану. Он шумно втянул воздух и обвёл бальзамировочную мутным взглядом: застывший у окна Молчун, невозмутимо дремлющий Крэг, мы трое в зеленоватом свете фонаря над каменным столом.

Даррен моргнул. Губы тронула кривая усмешка.

— Судя по вашим рожам, — прохрипел бывший командир, и голос сорвался на сухой кашель, — мы все скоро умрём.

Он сплюнул на пол и прикрыл глаза, ожидая ответа.

Харгрим, не поворачивая головы, мрачно уставился на ониксовую плиту. Это не было ответом на вопрос. Но Даррен почему-то всё понял. Уцелевший глаз медленно приоткрылся. Усмешка сползла с лица, уступив место тому отчаянию, с которым старые солдаты смотрят на превосходящие силы противника, выходящие из леса. Он тяжело вздохнул, осторожно ощупал перевязанный бок и снова откинул голову на камень.

Я помолчал еще немного. Затем оттолкнулся от стола, расправил плечи и поправил перевязь с метательными ножами.

— Значит, надеваем перчатки, — ровно и совершенно буднично произнёс я.

Слова упали в тишину башни и разбились вдребезги. Лира уставилась на меня так, словно у меня изо рта выпрыгнула жаба. Харгрим недоверчиво заморгал.

Никто не засмеялся.

Я посмотрел на свои руки в плотной потёртой коже. Пошевелил пальцами.

— Это шутка, — добавил я, глядя прямо в огромные глаза Лиры. Выдержал ещё секунду звенящего непонимания и согласился сам с собой: — Плохая шутка.

Я отвернулся от стола, собираясь давать команду на сборы — время Сна Дракона утекало, нам нужно было выдвигаться к Усыпальнице, пока Призыватель не опередил нас.

И в этот момент из угла зала раздался густой рокочущий бас.

— Проклятая вещь — это как проклятая секира? — вдруг спросил Крэг.

Все как по команде повернули головы.

Гигант сидел в прежней позе, широко расставив ноги в помятых поножах. Глаза открыты, и в них светилось редкое для него, почти детское любопытство. Он не дремал. Он слушал. И в своём прямолинейном мозгу пытался переварить услышанное через единственную доступную ему призму.

Он похлопал огромной, покрытой шрамами ладонью по древку двуручной секиры на коленях.

— У Крэга однажды была секира, — совершенно серьёзно, обстоятельно пояснил здоровяк. — Крэг купил её у кузнеца на рынке. В Северных Землях, где много снега и злых людей. Кузнец взял три серебряные монеты и сказал: «Слушай, большой человек, должен тебя предупредить. Эта секира проклята».

Крэг нахмурил безволосые брови, вспоминая детали.

— Крэг спросил кузнеца: «Как проклята? Мертвяки придут? Руки отвалятся?». А кузнец посмотрел на Крэга, забрал монеты и сказал: «Тупится быстро. Если кости рубить — к вечеру точить надо».

Гигант пожал необъятными плечами — стальные пластины громко лязгнули.

— Вот и всё проклятие, — философски заключил Крэг. — Крэг рубил кости. Секира затупилась. Кузнец не обманул. Крэг потом нашёл кузнеца и ударил его тупой секирой. Кузнец сломался. Она не проклятая. Она хорошая.

Закончив притчу, здоровяк удовлетворённо кивнул собственным мыслям, опустил мутный взгляд на левое колено, выставил толстый палец и легонько постучал.

Дзинь.

Харгрим медленно открыл рот. Лицо побагровело. Гном издал странный, сдавленный звук — что-то среднее между истеричным смехом, предсмертным хрипом и стоном человека, которому только что наступили на ногу. Он согнулся пополам, уткнувшись лицом в ладони, и плечи его затряслись в беззвучной конвульсии. Гном утёр выступившие слёзы тыльной стороной закопчённой ладони, шумно высморкался в сторону и с неожиданной деловитостью принялся застёгивать подсумки. Тупость Крэга послужила отличным громоотводом для накопившегося напряжения, но Эре-Нергал не терпел долгого веселья. Башня снова наполнилась сухим шорохом — звуками людей, собирающихся на работу, с которой могут не вернуться.

Крэг, так и не разобравшись, что именно так развеселило «маленького бородатого человека», безмятежно моргнул, еще раз провел толстым пальцем по лезвию своей не-проклятой секиры и успокоился.

Я не смеялся. Медленно выдохнул, чувствуя, как абсурдность момента выжигает последние остатки сковывающего напряжения. Всё. Хватит литургических текстов, гниющих королей и философских бесед. Пришло время делать то, за что нам обещано золото.

Я отвернулся от каменного стола и принялся методично проверять снаряжение. Вытащил из ножен на бедре короткий меч, провел подушечкой большого пальца по темной, отливающей серебром стали. Безупречно. Клинок скользнул обратно с глухим, сытым щелчком. Метательные ножи — по два в каждом голенище, еще три спрятаны в наручах. Проверил баланс, убедился, что ремешки не перетерлись и лезвия выйдут без зацепа. Наконец, арбалет. Сдул пылинку с бронзового фиксатора тетивы, прокрутил ворот, вслушиваясь в сухое, четкое клацанье шестерни. В моем ремесле заклинивший механизм — это не досадная оплошность. Это нож в печень от того, кого ты не успел застрелить.

Справа деловито шуршал Харгрим. Гном успокоился так же быстро, как и завелся, и теперь превратился в воплощение угрюмой эффективности. Его толстые узловатые пальцы перебирали стеклянные трубки с запалами, красные шашки исчезали по петлям на поясе, он проверял герметичность кожаных мешочков с серым порошком, тихо ругая про себя здешнюю сырость — от нее селитра теряла убойную силу.

Лира собиралась молча. Волшебница аккуратно, почти с нежностью завернула большую ониксовую плиту и обломок в плотную холстину, перетянула бечевкой, убрала в заплечный мешок. Она больше не дрожала. Перевод текста, направление, которое она нам дала — всё это что-то в ней изменило. В птичьих, суетливых движениях появился крошечный, но осязаемый стержень. Она проверила завязки на мантии, потуже затянула пояс, чтобы полы не мешали при ходьбе, рассовала по внутренним карманам несколько пустых флаконов. Без посоха она была слаба, но теперь знала свое место в отряде.

Крэг просто встал. Тяжело, с лязгом гнутых пластин, похожий на просыпающуюся гору. Закинул секиру на плечо. На этом его сборы были закончены. Только Молчун не делал ничего. Безымянный надсмотрщик так и стоял у оконного пролома — неподвижный, как кусок здешнего черного базальта. Ему незачем было проверять оружие или затягивать ремни. Он просто ждал, пока мы возимся со своей несовершенной амуницией.

Проблема возникла там, где я меньше всего хотел ее решать.

Даррен.

Бывший командир поднялся на ноги. Я не видел, как он это сделал, но по испарине на его лбу и по тому, как мертво он вцепился в край стола, было понятно, что подъем обошелся ему в половину оставшихся сил. Лира перевязала его на совесть еще ночью — свежие льняные полосы плотно обхватывали тело, пятно сукровицы не расползалось. Но цвет лица у Даррена был как у старого пергамента, пролежавшего неделю в сыром подвале. Под глазами залегли черные тени. А то, как он клонился влево, поджимая руку к побитым ребрам, выдавало человека, которому каждый вдох обходится вдвойне дорого.

И при всем этом он стоял. С упрямством барана, уперевшегося рогами в ворота бойни, и на его лице было написано явное намерение идти с нами.

Я закинул арбалет за спину, затянул грудной ремень и медленно подошел к нему. Остановился в двух шагах. Окинул беглым, оценивающим взглядом.

— Ты остаешься, — сказал я. Коротко. Без предисловий.

Даррен дернул щекой. Шрам над его бровью налился кровью. Он выпрямился, подавив гримасу, и шагнул навстречу.

— Я иду, Марек, — хрипло, но твердо. В его голосе не было ни пафоса, ни рыцарской бравады. Так говорит тертый наемник, отказывающийся признавать себя списанным товаром. — Рана длинная, но неглубокая. Мышцу не перерубило, кишки целы. Я ходил и с худшим. Под Арлестом маршировал трое суток со стрелой в икре.

— Под Арлестом ты шёл по лесу, Даррен. Здесь — гробница, напичканная ловушками Первого Архитектора, — я не повышал голоса, но каждое слово вколачивал, как гвоздь.

— Я вас не задержу. Да, я медленнее обычного — но не настолько, чтобы ты не мог взять меня с собой. — Он упрямо мотнул головой, левая рука прижалась к боку. — Правая цела. Меч удержу. Встретим здешнюю гниль — лишний клинок не помешает. И давай начистоту: в последний раз, когда вы оставили меня, я чуть не попал на ужин к каменной химере. Еще одной такой отсидки мне не пережить.

Я выслушал его, не перебивая. Смотрел прямо в ввалившиеся, лихорадочно блестящие глаза. Видел, чего ему стоит эта тирада: холодная испарина на лбу, дыхание, сбивающееся на свистящий хрип. Гордость — отличная броня, но кровотечение она не останавливает и порванные ткани не сшивает. Если я возьму его во Внутреннее Кольцо, он сдохнет. Сдохнет сам и потянет кого-то из нас за собой — в тот момент, когда не сможет вовремя перепрыгнуть яму или увернуться от когтей.

Но сказать это прямо значило сломать его окончательно. Убить ту самую гордость, которая сейчас держала его на ногах. А оставить здесь человека, который считает себя брошенным куском мяса, — верный способ найти труп по возвращении. Ему нужен был смысл. Жесткий, практичный смысл, за который можно зацепиться.

Я скосил взгляд на угол зала, где лежала наша поклажа.

— Башня без охраны, — произнес я ровно.

Даррен осекся. Моргнул.

— Припасы без охраны, — продолжил я, возвращая взгляд на его лицо. — Мы берем только то, что поместится в поясные сумки. Веревки, инструмент, спальники, остатки воды — всё остается здесь. Бран ушел выводить солдат Валериана. Нас не будет до вечера. Может, до утра.

Я сделал полшага вперед.

— Если за это время снизу по стене заберется случайный гуль на запах крови, или залезет какой-нибудь падальщик и выжрет нашу последнюю флягу… возвращаться будет незачем. Просто сдохнем от жажды на обратном пути. Кто-то должен остаться и держать периметр. Этот кто-то — ты.

Даррен смотрел на меня. Долго. Вся его солдатская спесь медленно таяла, обнажая горькое, тяжелое понимание. Не идиот — прекрасно слышал, что скрывается за этими гладкими, выверенными фразами. Знал, что падальщикам вода не нужна, а если сюда заберется что-то серьезное, с пробитой грудиной он это не остановит. Понимал, что это не аргумент. Это был мой вежливый, профессиональный способ сказать: «Ты не дойдешь. И ты это знаешь».

Его кадык дернулся.

— Сторожить припасы, — глухо повторил он. Сарказм и бессилие — в равных долях.

— Сторожить припасы, — не отводя взгляда, подтвердил я.

Даррен опустил голову. Пальцы здоровой руки сжались на эфесе меча.

— Это оскорбительно, Марек.

— Это работа, — отрезал я. — И ты ее выполнишь.

Повисла короткая пауза. За окном ветер шуршал сухой пылью на карнизах. Харгрим и Лира, застывшие у выхода, тактично делали вид, что проверяют крепления на сумках.

Даррен медленно, словно нехотя, разжал пальцы на эфесе. Отступил к стене. Ноги его подогнулись — он начал оседать на пол, цепляясь здоровой рукой за неровности кладки. Не потому, что согласился с моими доводами. Просто стоять было уже невыносимо, а притворяться сильным больше не имело смысла.

Он сел, вытянув ноги, прислонившись затылком к холодному граниту. Губы чуть шевельнулись — короткая, смазанная фраза, адресованная скорее самому себе, чем мне.

Переспрашивать я не стал. В некоторых ситуациях глухота — лучшая форма милосердия.

— Выдвигаемся, — бросил я через плечо, разворачиваясь к оконному пролому.

Мы выходили по одному. Первым, как всегда, перетек через подоконник Молчун, мгновенно растворившись в сером мареве снаружи. За ним, пыхтя и ругая слишком тонкую веревку, спустился Харгрим. Потом Лира — движения чуть уверенней, чем вчера. Крэг перелез через край, обмотав трос вокруг могучего предплечья, и его лысая голова скрылась из виду.

Я уходил последним. Усевшись на выщербленный каменный подоконник, я перекинул ноги наружу, обхватил веревку перчатками и, прежде чем соскользнуть, на секунду задержался. Обернулся.

В бальзамировочном зале царил густой утренний полумрак, чуть разбавленный зеленью оставленного гномьего фонаря. Даррен сидел у дальней стены — там, где я его оставил. Длинный меч лежал поперек колен, он держал ножны обеими руками. На меня не смотрел. Голова была повернута к узкому окну-бойнице в противоположной стене — туда, где за щелью в черном камне угадывалась далекая, исполинская усеченная башня Дворца Слез.

Льющийся из бойницы свет выхватил его профиль. Заострившиеся черты, белая полоса шрама, потухший взгляд. А за окном воронка багрово-черных туч над Дворцом крутилась медленно, тяжело — заметно плотнее, чем час назад. Набухшая. Как нарыв, который вот-вот прорвется. Даррен смотрел на нее с видом часового, поставленного охранять ворота, в которые уже ломится смерть.

Я стиснул зубы, разжал колени и скользнул во мрак.

Ветер свистел в ушах, трение привычно грело ладони сквозь толстую кожу. Пятнадцать футов. Десять. Пять.

Сапоги коснулись брусчатки с негромким сухим звуком. Я мгновенно ушел в присед, отпуская веревку, рука легла на рукоять меча. Выждал пару ударов сердца, вслушиваясь. Отряд уже ждал в тени башни. Никто не издавал ни звука.

Я медленно выпрямился.

Серый туман, густой и маслянистый, стелился по земле до колен. Он вился вокруг сапог, словно живой, и холод здесь, внизу, был иным — не тот пронизывающий ветер с крыш, а что-то более глубокое, въедливое. Пах древней пылью, сухой крошащейся костью и горьковатым пеплом. Оседал на языке кислым привкусом тлена. Я поднял воротник куртки, защищая горло, и повернулся лицом на восток. Туда, где сквозь лабиринт монолитных стен первого кольца проступали еще более высокие, давящие своей массивностью строения. Внутреннее Кольцо. Место, где Великий Архитектор спрятал от безумного повелителя тайну, способную даровать вечность. Или отнять душу.

В Кожевенном ряду, среди старых воров, пропивающих добычу в дешевых трактирах, ходила одна простая и мудрая поговорка. Правило, написанное кровью тех, кто оказался недостаточно расторопен.

Не бери то, за чем придется возвращаться дважды.

Если тайник вскрыт — бери ровно столько, сколько унесешь за один раз. Жадность рождает суету. Суета рождает шум. А возвращение на место преступления — это петля на шею, потому что там тебя уже ждут. Я придерживался этого правила всю жизнь. Оно берегло мне шею, когда подельники отправлялись болтаться на виселицах перед ратушей.

Я посмотрел на туман, скрывающий древние улицы. Поднял глаза к затянутому багровыми тучами небу.

Сегодня мне придется его нарушить. Мы идем в самую защищенную гробницу этого проклятого города, чтобы взять оттуда вещь, которая проклянет любого прикоснувшегося. И если нам чудом удастся выжить, если мы не сдохнем от ловушек Эль-Карнаха, не попадемся Призывателю с его козлоногими тварями, не сгорим в алхимическом огне и не станем кормом для Судей — нам придется возвращаться. С этим проклятием в руках. Обратно в башню. Сквозь весь этот мертвый ад.

Я тихо усмехнулся одними губами.

— Держитесь в тенях, — негромко бросил через плечо. — И пусть Теос хранит ваши души. Потому что ваши задницы отныне зависят только от меня.