Рукав-переход оказался длиной метров в тридцать, и все тридцать государь прошёл первым. Алексы двигались на полшага позади, мы с Тасей замыкали. Порядок процессии никто не оговаривал — он сложился сам, и в нём было неприятно много смысла.

Крейсер Длинного встретил нас воздухом. На военных кораблях воздух везде одинаковый — фильтры, металл, машинное масло, — но здесь к уставному букету примешивалось постороннее: духи, воск и старое дерево. Корабль пах не войной, он пах чужим домом, причём не одним.

— Ваше величество. — Дорохов ждал сразу за шлюзом, при нём отделение космопехоты в полной броне. — Маршрут до мостика проверен и оцеплен. Прошу за мной.

Живая половина смотрела на императора с уставным спокойствием. Неживая, как мне показалось, — с тревогой. Позже выяснилось, что показалось мне правильно. Он незаметно кивнул мне, одновременно здороваясь и приветствуя командира.

Мы пошли. И очень быстро стало ясно, что имел в виду Дорохов, предпочитая показывать, а не перечислять.

Награбленное лежало прямо в коридорах. Оно не пряталось по трюмам и не таилось за опечатанными переборками — оно валялось вдоль стен штабелями, как дрова у запасливого хозяина. Картины в вакуумной плёнке, поставленные на ребро; я насчитал одиннадцать в первом же переходе. Ковры, скатанные в рулоны и прихваченные ремнями. Ящики с фарфором — на двух сохранилась маркировка магазина с проспекта Единства, я эту вывеску помнил лично. Кресло на гнутых ножках: кто-то позаботился, чтобы в бою оно не поцарапалось. О людях на этом корабле так не заботились. Между штабелями экипаж протоптал проход шириной в одного человека — по собственному крейсеру эти люди последние дни ходили боком.

Иван шёл через всё это молча. Он не ускорял шага и не замедлял его, не трогал ничего руками и не задавал вопросов — он смотрел, и по тому, как ровно двигалась его голова, я понимал: считает. Точно не картины. Что-то своё. У одного из ящиков поверх крышки лежала кукла в кружевном платье, с фарфоровым лицом и тщательно расчёсанными волосами. Иван задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем на картинах, и пошёл дальше. Восьмилетнему человеку положено тянуться к игрушке. Государю не положено. Я видел, как эти двое разошлись в нём молча, не устроив сцены, и от этой безмолвной дисциплины мне стало холоднее, чем от всего остального.

На середине маршрута у Дорохова ожил коммуникатор. Полковник выслушал, коротко глянул на меня — и доложил вслух, не смягчая формулировок.

— Государь. Доклады со «второго» и «пятого» бортов. Обнаружены заложники: восемнадцать человек гражданских. Женщины, двое подростков. Живы, состояние тяжёлое. — Пауза длиной в один вдох. — И шесть тел. Тоже гражданские. Судебного медика у меня нет, но здесь он и не требуется. Их не просто убили. С ними работали. Долго.

Рядом со мной Тася издала короткий звук — не всхлип, скорее звук человека, которому не хватило воздуха на середине вдоха. Иван не издал ничего.

— Заложников — на «Афину», в лазарет, — приказал он.

Голос у него был ровный, как строка устава. Я ждал хоть чего-нибудь — дрогнувшей интонации, паузы, детского «почему». Ничего. И я поймал себя на мысли, которая нравилась мне всё меньше: я больше не мог определить, где у этого ребёнка кончается выдержка и начинается решение, принятое настолько давно, что эмоции по его поводу уже отработаны и списаны.

Поэтому я сделал то, что делает старый военный, когда не может изменить направление, — попробовал изменить хотя бы скорость.

— Ваше величество. — Я говорил вполголоса, в затылок, на ходу. — Всё, что мы видим, — состав преступления, оформленный лучше любого обвинительного заключения. Арестуйте команды. Все, до последнего кока. Пусть предстанут перед трибуналом — открытым, гласным, с протоколами. Это самое правильное и самое страшное для них наказание: у трибунала хорошая память и плохое чувство юмора. А корабли отбуксировать в «Новую Москву» и передать первому министру. Договор практически мёртв, мы оба это знаем, — но пусть его труп останется лежать на их стороне. Нам ещё воевать с Граусом. Право первого выстрела стоит дороже девяти крейсеров.

Иван молчал. Он не ускорил шага, не повернул головы — он слушал, и слушал внимательно; я слишком давно его знал, чтобы перепутать молчание-стену с молчанием-весами. Зато ответила Тася — не словами: она коротко махнула рукой, не оборачиваясь, как отмахиваются от мошки или от собственной прежней жизни.

— Оставьте, Александр Иванович, — добавила она всё-таки, тихо и без яда. — Поздно.

Я и сам знал, что поздно…

Мостик крейсера был просторнее нашего и богаче отделан — головной корабль эскадры, флагманские излишества. Сейчас его главным украшением были люди. Офицеры Длинного стояли вдоль дальней переборки, человек пятнадцать, без оружия и без ремней, под стволами космопехоты. Стояли по-разному: кто прямо, кто ссутулившись, один — совсем молодой лейтенант смотрел в палубу с таким усердием, словно рассчитывал в ней раствориться.

Сам каперанг стоял отдельно, у командирского кресла, в которое ему больше не полагалось садиться. Вчера в эфире у этого человека был голос хозяина положения с бумагой в сейфе. Сегодня передо мной стоял офицер, который за минувший час пересчитал своё положение заново и результата вслух не произносил.

— Ваше величество. — Длинный вытянулся; получилось у него почти безупречно. — Прошу простить мою несдержанность в эфире. Я готов объяснить наши действия на планете. Обстоятельства были…

— Не трудитесь, — прервал его Иван.

Он сказал это негромко, но каперанг замолчал так, будто ему выключили эфир.

— Объяснения нужны там, где не хватает доказательств. — Иван стоял посреди чужого мостика, маленький, прямой, и смотрел на Длинного снизу вверх — по росту, но никак иначе. — Ваша вина доказана с избытком. Опись, которую сейчас составляют на девяти бортах. Заложники. Шесть тел, которые вы даже не потрудились похоронить. Ещё недавно вы были солдатами Российской Империи. Теперь же превратились в толпу убийц, насильников и садистов. Это не обвинение, каперанг. Это факт.

Длинный побледнел, но выучка держала его на ногах, как такелажный ремень держал то кресло в коридоре.

— Ваше величество, я приказал своим людям сложить оружие. Ни один из моих экипажей не оказал сопротивления. Я сдал корабли без единого выстрела. — Он сглотнул. — Я готов ответить перед законом. Я и мои офицеры.

Я смотрел на него сбоку и видел то, чего не мог видеть Иван: расчёт. Он лежал на дне этих слов, как груз на дне трюма. Ответить перед законом — значит дожить до суда; дожить до суда — значит дожить до появления Суровцева, который совсем скоро придёт в Сураж; а там первый министр, договор, переговоры, обмен, и через недельку каперанг Длинный рассказывает эту историю в салонах столицы как герой, переживший сложные времени. Мальчик не рискнёт. Мальчики не рискуют.

— Перед законом, — повторил Иван, словно пробуя слово на прочность. — Хорошо, что вы о нём вспомнили. Здесь, в этой системе, на этих кораблях, закон — это я. И решение мной уже вынесено.

Он отвернулся от Длинного — спокойно, как отворачиваются от закрытого вопроса, — и посмотрел на Дорохова.

— Полковник. Расстрелять. Всех. Офицеров и косморяков.

Есть тишина ожидания, есть тишина скорби, а есть тишина, в которой два десятка взрослых людей одновременно решают, что ослышались. Эта была третья.

Дорохов не шелохнулся. Но его лицо — обе половины сделало то, чего не предусматривал ни один устав: живая половина застыла, а неживая выглядела беспомощно. Ранее мне показалось, что искусственный глаз умеет тревожиться. Теперь уже не казалось. Полковник перевёл взгляд на меня — своего непосредственного командира, и в этом взгляде был вопрос, который космопехота не задаёт вслух никогда.

Я набрал воздуха.

Иван поднял руку — не оборачиваясь ко мне, ладонью в мою сторону. Жест был короткий, почти небрежный, и он закрыл мне рот надёжнее любого приказа, потому что приказ можно оспорить рапортом, а это было не приказание. Это было напоминание о том, кто здесь кому подчиняется.

— Полковник, — сказал Иван тем же ровным голосом, — я повторю один раз. Расстрелять все команды. На всех девяти кораблях.

Кузьма Кузьмич Дорохов, человек, которым пугали пиратов, стоял неподвижно. Я знал, что происходит у него внутри, потому что то же самое происходило у меня: он искал в себе способ исполнить — и не находил. Стрелять в безоружных не входило в его ремесло.

Иван понял это раньше всех. Возможно, раньше самого Дорохова.

Он не стал повышать голос, не стал грозить трибуналом, не стал повторять в третий раз. Он просто перевёл взгляд — с полковника на Алекса-1. Молча. Так переводят взгляд с инструмента, который не подошёл, на инструмент, который подойдёт.

Дальше произошло три вещи, и все три — быстрее, чем я успел о любой из них подумать.

Алекс сделал шаг. Моя набедренная кобура стала легче — я осознал это только через секунду, по изменившемуся весу, как осознают пропажу зуба: языком, а не глазами. Рука робота с моим табельным пистолетом поднялась на уровень чужой головы, и Алекс, сделав ещё два шага, выстрелил каперангу Длинному в лоб…