Объяснить я ничего не успел: за меня это сделал каперанг Длинный.

На двести сорок втором вспомнили, что такое трезвость. Подозреваю, ни один флотский медик не добился бы подобного результата за столь короткий срок — а здесь хватило слова «космопехота», прозвучавшего в сети. Ретрансляторы девятки ожили разом: Длинный рассылал по своим кораблям приказы, и первый же перехваченный мне решительно не понравился.

— Господин контр-адмирал, — Жила поднял голову от пульта. — Противник активировал палубные орудия и зенитные батареи. Наши десантные модули взяты на прицел.

Я посмотрел на тактическую карту. От дредноутов каравана как раз отходила вторая волна шаттлов: десятки машин, набитых космопехотой, выстраивались в походный ордер и ложились на курс к крейсерам противника. Для десантного шаттла — жестянки без полей и без единого шанса на манёвр — это очень длинная дорога под чужим прицелом. Зенитная батарея крейсера создана рвать цели побыстрее и позлее наших коробочек; арифметику этой задачи я решать отказался. На сегодня я своё уже нарешал.

Иван смотрел на тот же экран и видел то же самое, но приказа не отменял. Отменять собственные распоряжения государи, даже такие маленькие, не любят: у подчинённых это входит в привычку.

Зато на мостике имелся старший флотский начальник. То есть я.

— Кавторанг, — быстро приказал я. — Десантным модулям: стоп, разворот, вернуться под прикрытие энергополей своих кораблей. Эскадре: выйти из строя, курс на противника, сближение до касания корпусов. Вперёд пойдём мы. Шаттлы — за нами, под полями.

Жила покосился на императора. Иван молчал ровно секунду — потом кивнул, и этот кивок я оценил дороже иного ордена: мальчик умел отличать отмену своего приказа от способа его исполнить.

— Есть, — сказал Аристарх Петрович и склонился к передатчику.

— Есть выйти из строя, — первой отозвалась «Елизавета Первая»: Настасья Николаевна, судя по голосу, ждала этой команды. «Паллада» отвечать словами не стала — Агриппина Ивановна предпочитала отвечать манёвром, и её линкор уже разворачивался, выкатываясь из ордера с грацией, которой я от её корабля не ожидал. За ними тронулись линкоры головного отряда. «Афина» дала ход последней — флагману положено возглавлять строй, а не покидать его первым, но сегодня мы всё делали не по учебнику.

Шаттлы нырнули обратно — под брюхо своих кораблей, в тень энергетических полей, куда зенитному расчёту дотянуться можно только в мечтах. Теперь между ними и батареями противника стояли наши корпуса.

Флот перестраивался на ходу: фронт из двадцати двух вымпелов разворачивался на девять неподвижных кораблей, шаттлы держались в тени корпусов, как утята при очень бронированной мамаше-утке. Я хорошо представлял, как это выглядит с той стороны…

Каперанг Длинный вызвал нас, когда «Афина» уже набирала ход.

— Двести сорок второй запрашивает канал связи, — доложил Аристарх Петрович и вопросительно посмотрел на императора: эфир бедолаги он минуту назад выключал по моей команде, включать полагалось по чьей-то ещё.

— Включите, — утвердительно кивнул Иван. — Мне интересно.

Голос каперанга я узнал не сразу. Из него исчезло всё, чем тот был богат накануне: кураж, хмель, уверенность человека с бумагой. Остался голос офицера, который очень быстро считает и которому очень не нравится результат.

— Ещё километр, и я открываю огонь! — выкрикнул Длинный. — У меня наведены все стволы! Все, слышите⁈

— Говорит командующий императорским флотом контр-адмирал Васильков, — ответил я, потому что Иван едва заметно повёл подбородком в мою сторону: отвечайте вы. — Слышу. Наводите. А теперь послушайте меня, каперанг. Девять ваших бортов стоят без хода под орудиями целого флота. Первый же ваш залп я расценю как разрешение — и обещаю вам: от вашей эскадры не останется даже пыли, по которой можно было бы провести опознание. Решайте быстро. Мы уже идём.

Он не ответил. Канал остался открытым — мы слышали дыхание, чьи-то шаги по его мостику, обрывок доклада, но ни слова больше. Весь путь до замерших в пространстве крейсеров наша эскадра проделала в полной тишине. Не прозвучало ни выстрела, ни команды, ни оскорбления. Тишина, как выяснилось, была единственным манёвром, который у Длинного ещё оставался.

Иван Константинович всё это время простоял у тактической карты, сцепив руки за спиной, — я заметил, что этой привычке он выучился недавно и, кажется, у меня. Не знаю, что я должен был по этому поводу чувствовать, но чувствовал себя одновременно польщённым и виноватым. Тася так и осталась у кресла и так и не произнесла ни слова. Регент, у которого закончились доводы, зрелище редкое, и я предпочёл им не любоваться.

Расчёт капитана Длинного читался с экрана, как крупный шрифт. Призовые команды возьмут контроль — пусть; корабли целы, экипажи живы, а первый министр и адмирал Суровцев, как только узнают о случившемся, то прибудут в Сураж разбираться. Надо только дожить до их прихода, не дав мальчишке повода. Потому он и огня не открыл, потому и командам своим не отдал приказа о противодействии. Надежда — единственный груз, который не занимает места в трюме; у Длинного она осталась последней статьёй в декларации.

Стыковка прошла буднично до неприличия. Рукава-переходы присосались к шлюзам, шаттлы сели на броню у технических люков, и космопехота взошла на девять бортов — группа за группой, палуба за палубой, мостик за мостиком. Доклады ложились на тактический стол с интервалом в минуты: третий борт под контролем, седьмой под контролем, экипажи разоружены, потерь нет. Ни на одном из девяти кораблей не прозвучало ни единого выстрела. Две тысячи человек сдали оружие девяти сотням — старая истина о том, что исход боя решается до его начала, сегодня сработала в лучшую сторону.

С докладами приходили и подробности. Экипажи противника встречали космопехоту по-разному: где-то строились в коридорах по команде собственных офицеров, сообразивших, что порядок — последнее ценное, что у них осталось своего; где-то людей выводили из кубриков по одному, сонных и не верящих в происходящее. Стрелкового оружия набрались целые пирамиды, но ни один ствол так и не выстрелил. Личный состав запирали в жилых отсеках, офицеров разводили по каютам под караул, а вахтенные журналы изымали в первую очередь — Жила успел проинструктировать старших групп ещё в начале операции, и по тому, как тщательно он это сделал, было ясно: дознание для кавторанга не эпизод, а образ жизни.

Флагман Длинного достался полковнику нашему Кузьме Кузьмичу Дорохову — командиру космопехоты «Афины», человеку, который умел входить в заблокированный отсек раньше, чем взрывался замок. На флагман он пошёл сам, первым бортом — командиры такого ранга редко ходят в голове колонны, но у Кузьмы Кузьмича были свои представления о том, где положено находиться человеку, чьи бойцы идут на дело. Его доклад пришёл последним, и начался он образцово:

— Мостик и машинное под контролем. Команда обезврежена, потерь нет. Капитан задержан. — Пауза. — Государь, докладываю: награбленным забиты не только трюмы. Технические помещения, цистерны второго контура — всё. Мы вскрыли четыре отсека из тридцати. Тут такое — полковник, человек, которым пугали пиратов трёх секторов, подбирал слова, как сапёр проволоку. — Проще один раз показать, чем перечислять.

На мостике «Афины» эту паузу слышали все. Когда человек с такой биографией говорит «тут такое» и замолкает, воображение слушателей начинает работать за него — и работает оно в очень неприятную сторону.

— Не перечисляйте, — сказал Иван. — Я прибуду сам.

На мостике стало очень тихо — второй раз за час, но теперь по другой причине.

— Ваше величество, — начал было я, — опись и голографическая съёмка будут у вас через

— Нет необходимости.

— Ваня. — Тася шагнула к нему, забыв про «государя» и про вахтенных. — Это чужой корабль. Там двести человек экипажа. Это опасно.

— Опасности нет, — ответил Иван. Он не повысил голоса — он вообще, кажется, берёг его для приказов. — Сейчас там полковник Дорохов и сто человек космопехоты. Я приказал взять эти корабли. Значит, я обязан увидеть, что именно я взял. Государь, который карает не глядя, ничем не лучше того, кто грабит не считая.

Мы с Тасей переглянулись — и по её глазам я понял то же, что она поняла по моим: спорить бесполезно. Есть возражения, которые опаздывают ещё до того, как их произнесут.

Единственное, что я мог сделать, я сделал молча: кивнул Жиле, и тот, не дожидаясь уточнений, склонился к передатчику — на флагмане Длинного караулы по маршруту следования государя удвоят раньше, чем его катер отойдёт от «Афины». Субординация субординацией, а караул караулом.

Иван одёрнул мундир и вышел в коридор. Там его уже ждали — двое, застывшие у переборки зеркальными изваяниями: Алекс-1 и Алекс-2, роботы-телохранители, тени государя. Они развернулись и зашагали за ним, подстраиваясь под детский шаг с точностью, которой не добиться ни от одного адъютанта…