Розы мертвы.

Не умирают. Не вянут.

Они мертвы.

Все до единой, зачахли меньше чем за день, некогда полные жизни лепестки теперь ломкие и черные.

В этом есть своя, жестокая поэзия. Бриони вдохнула жизнь в эти цветы, пестовала их, когда меня это не заботило. Подарила больше нежности за несколько дней, чем я сумел за столетия.

И теперь они исчезли — как и она.

— Блядь! — разворачиваюсь и вбиваю кулак в ближайшую стену.

Камень крошится. Пламя взрывается на крыльях, пока меряю шагами сад.

Сциллари всегда была стервой в своих посланиях, но раньше она действовала тоньше. Сотни лет позволяла мне вариться в собственном дерьме, прятаться в башне. Розы, что росли дикими и неукрощенными, были лишь маленькими напоминаниями.

Эй, мудак, помнишь, у тебя есть сила, которую ты растрачиваешь.

Такое я мог игнорировать.

Но сейчас? Она сделала это намеренно.

Сад не просто погиб. Его казнили. Личное «пошел ты» от самого мира — за то, что я позволил Бриони уйти и дал единственному человеку, заставившему меня почувствовать что-то настоящее за три столетия, ускользнуть сквозь пальцы.

Трахал ее так, будто мог вытравить из своего организма. Будто мог украсть достаточно, чтобы заполнить пустоту в груди, которую оставило горе. Хочу, чтобы она была выжжена на моих костях, вытатуирована под кожей. Хочу раскрасить ее горло пурпурным от укусов и оставить карту отпечатков пальцев, указывающих на все слабые места.

Здесь она вздрагивает. Здесь поет. Надави сюда, чтобы прокляла. Укуси сюда, чтобы услышать, как она молит.

Поставь на нее Метку. Сохрани. Испорти для любых прикосновений, кроме твоих.

Но если бы я это сделал, был бы еще бо́льшим эгоистичным куском дерьма, чем уже есть. То, что сделал с ней, нельзя назвать иначе как осквернением. Требовать частицы ее — всю целиком, — пока она не оказывается вытесанной до формы моего желания, — не было добротой. Это воровство.

Те истории не упоминают, насколько ты тащишься от того, что трахаешь мозги женщинам, которых поимел.

Да, она бросила один взгляд на зазубренное, уродливое сплетение моей одержимости и узнала в нем ту чудовищность, которой оно и является.

Отлично сработано, Девалиант. Высший балл за проницательность, сладкая.

Таков путь богов и чудовищ, не так ли? Мы не любим — мы пожираем. Завоевываем и копим, пока ничего не остается. Не можем сделать зубы нежнее или затупить когти.

Дай мне свою преданность. Подчинение. Каждый вздох и сломанный крик. Дай мне, дай, дай …

Я — существо бесконечной нужды, гнущееся и ломающееся на алтаре одной смертной женщины. И в этом вселенская шутка, не так ли? Когда что-то алчет так, как алчу я, ему почти нечего предложить взамен. Только берет, и берет, и берет, пока не расщепит тебя и не оставит выпотрошенным. Хочу умереть с зубами в ее горле и с когтями в груди, разрывающими меня, пока она не посмотрит и не увидит кого-то, кого стоит сохранить, а не прикончить.

Вот все эти жалкие пещеры, Девалиант. Вот все кричащие пустоты, которые не заполнит никакое количество прикосновений, поцелуев, траха.

Ты всё еще хочешь своего Волка?

Алексиос однажды сказал мне, что желание — самый эгоистичный из всех инстинктов. Что оно заставляет зараженного испепелять миры. Я тогда посмеялся над этим — слишком молодой и глупый, чтобы внять предупреждению. Такие чудовища, как я, не желают. Но теперь, когда Бриони ушла, всё мое уродливое желание выливается наружу, и я наконец понимаю.

Мог бы потеряться в этом. В созерцании разрушения… того месива, в которое она меня превратила. И, может быть, какая-то часть меня благодарна, что она ушла до того, как я смог заразить ее этой грубой пустотой, которая гложет, и гложет, и…

Внезапный всплеск силы вырывает из раздумий.

Амара врезается в садовую площадь во взрыве листьев, хватая ртом воздух. Искры силы вспыхивают и гаснут вокруг. Она на грани магического выгорания, — поврежденное крыло, должно быть, очень больно.

Оказываюсь рядом с ней в один миг, хватая ее за руку.

— Дыши, черт бы тебя побрал.

Помогаю ей сесть на садовую скамью. Глаза Амары смыкаются, когда она втягивает полные легкие воздуха.

— Что случилось?

— Пролетела сквозь Покров так быстро, как могла. Я пыталась… Идрис, он… — она кашляет. — Сестра Бриони была в беде, поэтому она пошла помочь, и он… он схватил ее. Они готовят дрова для костра.

Я замираю. Холодная решимость оседает в костях.

Знал, что Бриони планирует свести счеты с Идрисом. Следует верить, — она решит свои проблемы сама, свершит возмездие. Но дикой твари, носящей мою кожу, плевать на всякие «следует». Она хочет сровнять Хеллевиг с землей и закрасить весь проклятый мир красным, чтобы сохранить ей жизнь.

У Идриса Девалианта есть долги к уплате, и я намерен быть его самым преданным сборщиком.

— Дай своему крылу отдых и потом делай ноги, — говорю Амаре. — Мне нужно доставить Хеллевигу запоздалое напоминание о его месте, и Алексиос это почувствует. Держись подальше от радиуса взрыва, пока пыль не уляжется.

Амара изучает меня.

— Ты можешь… сделать что-нибудь Отмеченным, когда на тебе поводок Алексиоса?

Медленно ухмыляюсь.

— Я почти так же силен, как Алексиос, и у меня было очень, очень много времени, чтобы научиться сбрасывать ошейник. Он не может удерживать Покров и меня одновременно, — сила вспыхивает снова, позволяю мощи заполнить вены, пока не пылаю ей. — А Бриони Девалиант — моя.

Потому что вот в чем правда — секрет, от которого пытался убежать. Это бессмысленно, банально и безнадежно смертно.

Я люблю ее. Люблю, и это самая идиотская, самоубийственная вещь, которую когда-либо делал за всю тысячу лет существования.

И скорее позволю миру сгореть дотла, чем потеряю ее.

Рассекаю ночное небо по пути к дворцу Хеллевига. Скорость, холод, жгучая боль в плечах — всё это меркнет под безжалостным барабанным боем единственного императива.

Найти ее и уничтожить всех, кто к ней прикоснулся.

Тянусь к привязи, что приковывает меня к Алексиосу, — к удушающему ошейнику, затянутому вокруг моей силы, — и тяну. Ответом служит мгновенный холод, такой обжигающий, что опаляет кожу.

Какого хрена ты творишь? — его голос врезается в мою голову.

Не подчиняюсь.

Еще один укол агонии. Крылья сбиваются, едва не сбрасывая меня с неба. Выравниваюсь рывком, с проклятием.

Я не в настроении для твоих выходок, Волк.

Ухмыляюсь.

Однажды, если мир благословит тебя кем-то, кто завладеет твоим сердцем так же, как она завладела моим, ты поймешь. Поймешь, каково это — сровнять миры ради нее.

Затем обрываю связь и готовлюсь к ответному удару.

Это как глотать взрывающуюся звезду — как если бы Алексиос вырезал путь в моей грудной клетке и ломал кости одну за другой. Но я бы вырезал свое сердце и съел его сырым, если бы это значило добраться до Бриони. Я бы позволил божественному властелину вырвать крылья из спины, если бы таковы были условия.

Потому что такие чудовища, как я, — мы не просто любим. Мы одержимы. Зацикливаемся. Уничтожаем всё, что угрожает тому, что наше.

Хеллевиг раскидывается подо мной, красные шпили торчат над ландшафтом. Дворец появляется в поле зрения. Солнце только встает над строением, отбрасывая длинные тени на землю. Выглядит почти мирно.

Жаль, что мне придется убить всех.

Меняю угол наклона крыльев и пикирую, ветер визжит в ушах. Сапоги ударяются о двор так, что камень трескается. Стражники отшатываются, когда выпрямляюсь в полный рост.

— Тревога! — кричит кто-то. — Поднимайте, блядь, тревогу!

Идиоты хватаются за мечи, и я издаю смешок.

— Серьезно? — спрашиваю их, наклоняя голову.

У одного глаза расширяются. Стражники стекаются, с оружием наготове — двадцать, может, тридцать, — и окружают, думая, что численное превосходство спасет.

Я улыбаюсь.

— Ну ладно. Давайте, все разом.

Они бросаются в атаку все разом, и я спускаю зверя с цепи. Позволяю ему встряхнуться и размять когти.

И позволяю ему петь.

Кости хрустят и раскалываются во влажных, рвущихся звуках, приглушенных ревом в черепе. Кто-то кричит. Может, я. Может, это истерический гвалт дворцовых часовых, обделывающихся от страха.

Не знаю. Плевать.

Превращу дворец в руины и оставлю его памятником гневу, чтобы все поняли, какую форму принимает возмездие, когда кто-то трогает то, что принадлежит мне.

Сквозь безумие Алексиос прочесывает мой разум. Когти вонзаются в мозг, пока он пытается рывком вернуть обратно под контроль. Шатаюсь под натиском. Он у меня под кожей — тысяча крючьев, разрывающих разум.

Подчинись, — рычит он, — или истекай кровью.

В ответ посылаю ему мысленный образ себя, создающего копье света и пробивающего им грудь стражника. Оно вырывается с другой стороны в брызгах требухи.

Вариант три. Самосожжение.

Огненная магия вздымается в моих венах и нарастает волной пульсирующего жара. Стражники кричат, когда доспехи плавятся, сползая с их тел вместе с обугленной кожей и мышцами. Зловоние насыщает воздух.

Я мог бы сочинять арии под сладкозвучные тона людей, заживо варящихся в собственной коже. Это никогда не надоедает. Простые радости, понимаешь?

Алексиос врезается в баррикады моего разума.

Слушай меня очень внимательно. Если хоть кто-то из моих Отмеченных еще умрет, если ты хоть взглянешь неправильно на любой из моих оставшихся Якорей, расплавлю серое вещество в твоем черепе и заставлю тебя слизать его с пола.

Мир мерцает по краям, кровь стекает по губе. Инстинкт визжит подчиниться, упасть на колени, но ни одна сила в этом мире не может поставить меня на колени, кроме нее.

Хватаю ближайшего солдата.

— Где. Она.

Невнятный вой — его единственный ответ.

Неправильный ответ, дрожащая ты крохотная пизда.

Сворачиваю ему шею и бросаю труп, перешагивая через дюжину тел, пока направляюсь к дворцовым ступеням. Прекрасная резня — только для нее.

Моя Девалиант всегда заслуживала приятных вещей.

— Хватит.

Резко вскидываю голову. Идрис Девалиант стоит на вершине лестницы в своих императорских красных одеяниях, губа кривится, пока он разглядывает меня, — презрение правителя, глядящего сверху вниз на насекомое. Но именно фигура на коленях перед ним, выбивает воздух из моих легких.

Бриони.

Ее руки связаны за спиной, нож Идриса приставлен к ее горлу. На ее лице и в волосах кровь, она пропитывает изодранную ткань рубашки. Должно быть, она устроила чертовски хороший бой.

Вот это моя девочка.

Нет боли, которую я бы не вынес ради нее. Нет ужаса, который бы не обрушил на врагов, пока барды не запоют о Волке и его Избранной тысячу лет.

Идрис подтаскивает мою Девалиант ближе, пока спускается.

— Мне следовало догадаться, что она выползет из могилы и заставит одного из псов Божественного Властелина присоединиться к ее делу.

Я ухмыляюсь.

— Что могу сказать? У твоей племянницы отменный вкус на чудовищ. Отдай ее мне.

Его хватка крепнет, лезвие делает неглубокий порез вдоль ее горла. За это он заплатит. Я единственный, кому позволено заставлять ее истекать кровью.

— Вечный хочет отправить ее на костер, — говорит он. — Когда Алексиос отозвал свою Метку, она стала никем. Бесполезной.

— Ты так думаешь?

Краем глаза улавливаю движение — один из немногих выживших стражников, слишком глупый, чтобы притвориться мертвым, решил воспользоваться тем, что отвлекся, и подобраться ближе. Дергаю запястьем, останавливая его на середине шага невидимой привязью.

— Она не бесполезна для меня, — тихо говорю. — А теперь ты взял и порезал ее. Это моя привилегия.

Сжимаю кулак.

Крик стражника наполняет внутренний двор, вздымаясь во что-то почти музыкальное, прежде чем оборваться. Через секунды от него не остается ничего, кроме пепла, кружащегося в воздухе.

Другой стражник бросается бежать, но я выпускаю свою силу и сжимаю. Звук дробящихся ребер похож на хруст растопки. Его тело оседает на землю.

— Забавный факт об анатомии, — говорю, возвращая внимание к Идрису. — Неважно, Бог или человек: если сжать под углом тридцать пять градусов, можно превратить легкие в кашу внутри грудной полости. Выучил это на последнем мудаке, который был достаточно глуп, чтобы трогать мою женщину, будто она ничего не значит. И знаешь, в самом конце был один потрясающий момент — неповторимый взвизг. Он на самом деле попытался засосать свои собственные разжиженные органы обратно в дыхательное горло, когда я вырвал ему сердце, — переступаю через тело. — Почти разочаровывающе, — он так быстро умер. Но когда дело касается моей женщины, от моей обычной сдержанности не остается и следа.

Идрис бледнеет.

— Блядь, ты правда хочешь ее, да?

— Да, я хочу ее, — бросаю взгляд туда, где он держит Бриони. — И вырежу каждого ублюдка, который когда-либо трогал ее.

Его лицо стало пепельным и блестит от испарины. Хорошо. Пусть почувствует тяжесть своей ошибки, вес моего безраздельного внимания — тысяча лет безжалостного насилия и нечестивых аппетитов, заточенных до свирепого острия.

— Ты не можешь причинить мне боль, — он тяжело сглатывает. — Я — Якорь.

Качаю головой, цокая языком.

— Ты всё еще держишь руки на том, что принадлежит мне.

Император издает панический звук и немедленно отпускает ее.

— Так забирай ее. Поставь на нее Метку. Мне плевать.

— Мне не плевать, — говорю, всё еще ухмыляясь. — И здесь важна не моя метка. А ее.

Сила выстреливает, вырывая клинок из хватки Идриса и обвивается вокруг горла. Оружие с лязгом падает на землю. Он давится, пальцы бесполезно скребут по фантомной удавке, затянутой вокруг шеи.

Смотрю на Бриони и надеюсь, что она видит всё, что я чувствую к ней, — любовь и ту преданность, которая уничтожила бы миры.

Еще одно щупальце силы разрывает оковы, связывающие ее запястья.

— Действуй, свирепая девочка. Давай узнаем, как прелестно ты можешь заставить его кричать для нас.

Улыбка, которую она дарит, почти ставит меня на колени.

Затем Бриони вбивает локоть в живот Идриса. Она выхватывает клинок, вонзает его по самую рукоять в бедро дяди и вырывает его.

Идрис кричит. Этот вопль высок и пронзителен — крик труса. Прекрасная, славная ария, специально для нее. Устраиваюсь поудобнее и наблюдаю, как она его уничтожает.

— Это, — произносит Бриони, — за Дуэхавн, — она погружает нож в живот. — Это за то, что ты растягивал мою смерть так долго, как только мог.

Она выдергивает лезвие и вонзает его в грудь Идриса, падая на землю вместе с ним. Его хныканье почти прелестно. Будь я проклят, мог бы смотреть на это весь день.

— А это? — еще один брутальный удар. — Это за то, что оставил меня умирать там одну, как будто я была ничем.

Всегда знал, что если когда-нибудь возьму Избранную, она должна быть кем-то свирепым. Моя мать говорила, что никто другой мне не подошел бы. Эта женщина? Яростное, великолепное создание, забрызганное кровью и вершащее свою месть? Она для меня — всё. Будь она религией, я бы молился ей.

Бриони рывком задирает голову Идриса. Хочу сочинить музыку под звук его безвоздушного воя.

— Посмотри на меня, — ее голос — темный, скрежещущий шепот, когда она приставляет кинжал под его подбородок. — Хочу, чтобы мое лицо было последним, что увидишь перед тем, как Пустота заберет тебя. И я хочу, чтобы помнил: эта смерть лучше, чем та, которую ты дал мне.

Затем она вгоняет лезвие в его яремную вену.

Ладони Идриса слабо скребут по горлу. Звук того, как он давится клинком, заполняет внутренний двор. Бриони не сводит с него глаз, ни на миг не отводя взгляда, — просто смотрит, как он издает последний дребезжащий вздох.

Затем она поднимается на ноги, запрокинув голову, грудь вздымается. Портрет мщения. Выживания. И за всё время моего существования никогда не видел ничего настолько умопомрачительно прекрасного.

Протягиваю руку, сила всё еще потрескивает на моей коже.

— Привет, врагиня.

Ее хватка крепнет на рукояти кинжала, и, черти меня дери, если это не заставляет хотеть лечь у ее ног и умолять разрезать меня на куски. Скорми мне мое собственное сердце, Девалиант. Почему нет? Она и так им владеет.

— Ты рано, — низко произносит она.

— Амара пришла ко мне.

Ее глаза впиваются в мои, и на одно сокрушительное мгновение тону в обвинении, в обнаженном предательстве.

— Я бы справилась. Мы договорились на три дня…

— Я знаю. Знаю, просто… — сглатываю. — Позволь мне обнять тебя. Будь моей прямо сейчас.

Что-то в ней раскручивается от этих слов — едва уловимое освобождение от напряжения в плечах. Она роняет нож и позволяет притянуть ближе.

— Эвандер, — произносит она так тихо, что это едва больше, чем выдох напротив моей груди.

Люблю то, как мое имя звучит в ее устах. Она лепит его, как молитву. Хочу слышать, как она произносит его всеми возможными способами — выдохнутым в мою кожу, когда солнце встает поутру и когда стонет его в оргазме. Хочу слышать, как она произносит его каждый, черт возьми, день моей вечности, если пожелает взять мою избитую и сломанную душу и позволит привязать ее к своей.

Я хочу сохранить ее.

Мы остаемся так на мгновение — просто дыша. Существуя. Пальцы зарываются в волосах, пока втягиваю ее запах глубоко в легкие. Я бы держал ее вечно, если бы мог.

— Бри?

Бриони отстраняется от меня. Оборачиваюсь и вижу, как Теодора Девалиант, шатаясь, спускается по дворцовым ступеням и идет через резню. Она избита, лицо покрыто синяками, один глаз заплыл. К ее чести, выражение лица остается нейтральным, даже в окружении бойни. Похоже, старшая сестра Девалиант видела немало смертей и прежде.

— Тео, — произносит Бриони. — Стража?

— Те, что остались со мной, либо сбежали, либо мертвы, — она бросает на меня суровый взгляд. — Волк. Отдам тебе должное за безупречный выбор времени.

И больше ничего, мудак, — говорит этот взгляд.

Обычно не задерживаюсь после того, как доставляю письма Бриони ее сестре, но за последние пять недель начал ценить непоколебимую способность Теодоры Девалиант смотреть на меня так, будто собирается вручить приз за посредственность.

Бриони легонько бьет меня по руке.

— Иди исцели мою сестру.

— Я бы сказал тебе попросить вежливо, но вижу, что ты в настроении командира, — подхожу к Теодоре и поднимаю руку. — Позволишь?

Она коротко кивает.

Приложив ладонь к ее щеке, вытягиваю свою силу, чтобы залечить все порезы и царапины. Синяки на ребрах, ссадины на костяшках, заплывший глаз.

— Вижу, ты не утратил склонности к драматичным появлениям, — говорит она.

— Прошу прощения за беспорядок, но с твоим дядей произошел несчастный случай. Упал на клинок. Многократно. После того как угрожал тому, что принадлежит мне.

Теодора обводит взглядом двор.

— Улучшение для каменной кладки, я уверена.

Держу силу как можно более грубой для целителя, без тех тянущихся, возбуждающих язычков тепла, которыми дразню Бриони и заставляю ее гоняться за моими прикосновениями.

Когда Теодора полностью исцелена, возвращаюсь к своей Девалиант и притягиваю ее к себе.

— Спасибо, — говорит Теодора. Замечаю наклон ее головы, пока она буквально вбирает мою собственническую хватку на сестре. Ее внимание возвращается к Бриони. — Ну?

Моя Девалиант напрягается.

— Что — «ну»?

— Это правда? — мягко настаивает Теодора. Нежно. — То, что он сказал. Ты — его?

Я готовлюсь к ее ответу. Потому что налажал у древа скорби и сказал то, что не могу забрать обратно. Манипулировал ею, резал, ранил. И не заслуживаю ее.

Но она просто говорит, очень тихо:

— Я — его.

И это…

Блядь.

Думаю, мог бы жить, умереть и воскреснуть в промежутке между этими словами. Думаю, мог бы создавать религии из того, как ее губы лепят эти два слова.

Теодора лишь кивает.

— Ценю помощь, Волк, но это создает новый набор политических головных болей…

Шип агонии пронзает череп. Тихо стону сквозь зубы — не смогу сдерживать Алексиоса.

Выражение лица принцессы обостряется.

— Уходи, — говорит она. — Разберусь здесь. Если моя сестра получит от тебя хоть царапину, прорвусь в ваш мир и разорву тебя сама. Ясно?

Киваю.

— Я защищаю то, что мое. Даю слово.

Затем, поскольку, в конце концов, любезный гость, простираю свою силу через двор в поисках мертвых. Магия мерцает вниз по вытянутой руке, и каждое тело, усеивающее двор — кроме Идриса, — вспыхивает бело-золотым пламенем, испепеляясь до костей в считанные мгновения, пока не остается лишь пепел.

— Прощальный дар, — говорю Теодоре. — Чтобы свести беспорядок к минимуму. Оставил тебе этого мудака для костра.

Тяжелый взгляд, которым она меня одаривает, мог бы сдирать краску.

— Всё равно беспорядок. Который мне придется разгребать, пока ты улетишь в закат, — она зажимает переносицу. — Просто уходи, Волк. Сделай так, чтобы Бриони была в безопасности.