Иду по следу Девалиант сквозь ночное небо.

Шпили Целестиса проступают из тумана впереди — всё освещено для фестиваля. Тысячи фонарей плывут на ветру, пока я приближаюсь. Барабанный бой музыки разносится на мили — скрежещущий, безжалостный ритм обрядов плодородия. Никогда не утруждал себя посещением — предпочитаю получать удовольствие в уединении, — но Девалиант пропала, и я точно знаю, кто в ответе за то, что притащил моего человека в эту парящую смертельную ловушку.

Амара. Безрассудная, невыносимая…

Очередная карающая волна лихорадки заливает зрение белизной. Стискиваю зубы, возвращая крылья под контроль. Член так чертовски тверд, что причиняет боль. Начало Этерии — худшее время, всегда: всё чересчур ярко, слишком сильно. Кожа пылает. Жажда охотиться, заявлять права, метить пульсирует в венах, пока пикирую к самому крупному острову в цепи.

В приседе приземляюсь на булыжники. Магия сжимается и разжимается, ища Девалиант. Вокруг меня демисы, сигнатуры силы скрежещут о мои обостренные чувства. Одна женщина на другой стороне улицы разглядывает меня с интересом, но я оскаливаю зубы в рыке.

Не то, чего я хочу.

Не та, кого хочу.

Зажмуриваюсь, тяжело дыша носом. Пробуя воздух на вкус, разбирая слои ощущений. Отсекаю пряность ихорного вина, мускус возбуждения, жалящий укус магии.

Вот он — завиток сладости, вьющийся сквозь хаос, безошибочный.

Она.

Позволяю манящему запаху вести сквозь толпу, мимо рынков, к кострам. Заворачиваю за угол в маленький внутренний двор и резко замираю.

Каждый хищный инстинкт внезапно вспыхивает жизнью.

Полубог прижал Девалиант спиной к стене. Красная дымка заливает зрение, и внезапно в точности представляю, как прозвучало бы, переломи я его позвоночник голыми руками и вырви сердце.

И тут замечаю кинжал в руке Девалиант.

Вспомни ее подготовку. Дай разобраться самой.

Сжав челюсть, заставляю себя прислониться к ближайшему столбу и наблюдать. Вуаль скрывает ее лицо, но в каждой линии тела читается смертоносное намерение. То, как она смещает вес. Расчетливая неподвижность перед ударом.

Она вгоняет клинок полубогу в бок.

— Блядь, — выдыхаю я.

Не будь мой член уже тверд, вид моей Девалиант, такой опасной, поднял бы его в считанные секунды. Грациозный разворот тела — движения, на оттачивание которых Амара потратила часы, пока те не стали инстинктом.

Демис шатается, кровь проступает меж пальцев, но моя девочка еще не закончила. Она приседает, чтобы подрезать ублюдку сухожилия.

Вот так. Заставь его истекать кровью. Я хочу видеть, как он страдает.

Так поглощен наблюдением за ней, что едва не пропускаю момент, когда его рука, тянется к вуали. Единственному, что скрывает, кто она.

Срываюсь с места, в одно мгновение припечатывая ублюдка к стене за горло.

Он скребет мое предплечье.

— Погоди, — хрипит он. — Она человек…

Сжимаю крепче. Что-то хрустит под моими пальцами.

— Этот человек, — произношу сквозь зубы, — мой.

Под вуалью скрыто лицо. Ее личность. Фамильное имя, за которое ее убьют в этом городе. Решение, в сущности, принимается само собой.

Отвожу руку и кулаком пробиваю его грудь.

Девалиант ахает у меня за спиной. Но я сосредоточен на влажном хрусте кости, внезапной податливости, когда проталкиваюсь в его ребра, на том, как бьющееся сердце сжимается о мою ладонь. Булькающее поскуливание срывается с его губ, пока демис борется против меня. Бессмысленно.

— Не стоило тебе связываться с ней, — шепчу я.

Сила хлещет из меня в него, сжигая всё, чего касается, — сердце, легкие, мускулы. Кожа демиса раскалывается светящимися трещинами, угли вылетают из раззявленного рта, когда он сгорает заживо под натиском магии. Ни криков, ни хныканья — он лишь давится моим пламенем.

Кто-то в толпе издает резкий вскрик, но никто не вмешивается и не приходит на помощь. Они знают, что случается, когда кто-то связывается с тем, на что Волк Астерии заявил права.

Это — урок.

Когда вырываю ладонь из груди демиса, он прахом осыпается у моих ног. Даже не тело. Просто груда пыли.

Втягиваю свою силу обратно, подавляя часть безумия. Тяжело дыша, оборачиваюсь. Девалиант…

Твою. Мать.

Я был так отвлечен ее сражением, что не обращал внимания на платье. Сладкий милосердный блядь боже. Девалиант задрапирована в полупрозрачный шелк, который едва ли можно назвать одеждой, удерживаемый лишь лентами и тонкими цепочками. Разрез вдоль бедра поднимается так высоко, что обнажает изгиб ее зада и сообщает каждому самцу в окрестностях, что под этим ничего нет. Когда она поднимает ладонь, поправляя вуаль, вижу соски, отвердевшие под тканью. Она — воплощение каждой порочной фантазии, извлеченной прямиком из самых грязных уголков моего сознания.

Контроль разбивается вдребезги, и я бросаюсь на нее, как дикий зверь.

Спина девушки врезается в стену. Она ахает, когда я зарываюсь лицом в ее шею, вдыхая запах — жасмин, возбуждение, острая нотка страха, которая не должна бы возбуждать меня, но… возбуждает.

— Ты, — слово вырывается рыком. — Какого хрена делаешь здесь? Знаешь, как опасно… как глупо было приходить сюда? В Целестис, из всех мест? Я едва не…

Сжег полгорода, разыскивая тебя. Разорвал на части каждого, кто вставал на пути.

Обрываю себя прежде, чем правда успевает выскользнуть на свободу, и пытаюсь вспомнить, как формировать связные мысли. Не срывайся. Не здесь. Пока нет.

Взгляд падает на ее тело, и тут замечаю, чем она расписана.

— Какого хрена ты покрыта символами обрядов плодородия? — рычу я.

Слышу ее резкий вдох сквозь вуаль.

— Что?

— Вот это, — тру краску на ее руке для выразительности, — приглашение трахать. Быть выебанной.

И я хочу убить каждого самца, который это видел.

Она моргает.

— Оу.

— Ага, «оу».

Ее грудь поднимается и опадает, сиськи натягивают ткань нелепого платья.

— Амара нанесла их на меня, чтобы я слилась с толпой. Откуда было знать, что они означают?

— Придушу Амару, — бормочу я.

— Почему тебя это вообще волнует? Ты же говорил, что не привязываешься.

Даже не стану в это лезть. Там — сплошное безумие и глупость, — вещи, которые я не могу позволить себе разглядывать слишком пристально. Почему она всегда такая? Почему не может просто…

— Не швыряй мои слова обратно мне же. Не сейчас, когда едва могу мыслить достаточно связно, чтобы вспомнить, какую чушь я там нес.

— Тогда что мне думать? — Девалиант всплескивает руками в разочаровании. — В один день ты говоришь не поддаваться чувствам. На следующий — сжигаешь кого-то заживо, потому что он коснулся меня, и сходишь с ума из-за какой-то краски.

— Ты не понимаешь, да? Эта спираль на бедре? Она означает, что ты хочешь, чтобы тебя взяли на публике. Этот контур на бедре? Означает, что ты хочешь нескольких партнеров. Этот символ на спине говорит, что ты предпочитаешь подчинение. Этот…

Она отбивает мою ладонь прочь.

— Хватит, я поняла.

— Каждый полубог в этом городе смотрит на тебя так, будто на тебе табличка с надписью «оплодотвори меня».

— Сказала же, что не знала. Ты же не читал мне лекцию о сцилларийских трах-символах, учитывая, что я узнала об Этерии только вчера.

— Тихо, Девалиант.

Провожу костяшками по нежным выемкам ее позвоночника. Задерживаюсь в ямочках над роскошным изгибом зада. Ее пробирает дрожь, когда следую за одной из цепочек вниз между грудей, глядя, как кожа покрывается мурашками вслед за моим касанием.

— Devla svaust, — стону я. — У тебя три маленьких глифа прямо между сисек, которые сообщают каждому самцу в Целестисе, что ты хочешь, чтобы кто-то доминировал над тобой.

— Тогда перестань туда смотреть. Мое лицо — вот здесь.

— Твое лицо за вуалью, ты едва одета и покрыта символами, которые сводят с ума. На какую часть мне, по-твоему, следует смотреть?

Она издает раздраженный звук.

— Послушай. Слово «Росин» — я вспомнила его из старой книги в кабинете отца. Там упоминалась связь с Целестисом, и…

Больше не могу выносить это. Задираю вуаль ровно настолько, чтобы обнажить горло, и вонзаюсь зубами туда, где бьется пульс, заставляя ее замолчать. Потому что мне плевать на книгу прямо сейчас. Плевать на рациональное мышление. Плевать на попытки оправдать абсолютную катастрофу этой вылазки. Только не когда каждый дюйм краски на ее коже кричит: повали ее, возьми ее, сделай своей. Убей всякого, кто увидит ее с этими символами, дерзко заявляющими, как она этого хочет.

Я велел ей перестать говорить.

На вкус она как звездный свет. Как небытие. Как всё, что я когда-либо хотел развратить. Рассудок крошится, и всё, о чем могу думать, — развести ее бедра, и лизать, пока она не выкрикнет мое имя небу…

Острые ногти проходятся по затылку, впиваясь в кожу, пока девушку пробирает крупная дрожь. Ее вдохи быстрые и неглубокие. В промежутках между ними контроль рассыпается всё больше.

— Волк, — задыхается она, пока выкусываю еще одну метку на ее коже. — Тебе нужно сосредоточиться.

— О, я сосредоточен, — где-то в моем голосе проскальзывает смех, но это зазубренная, безрадостная штука. — Я очень, очень, чертовски сосредоточен. Настолько, что больше ничего не вижу.

— Я не это имела в виду.

— Знаю, что ты имела в виду. Думаешь, и это, безусловно, твое худшее качество, — проталкиваю бедро меж ее ног, закусывая стон, когда она трется о меня. — А мне сейчас совсем не хочется думать. Не когда ты пахнешь так. Не когда чувствуешься так, — мои губы задевают ее ухо. — Символ на твоем бедре говорит, что ты хочешь, чтобы тебя взяли сзади. Тебе бы это понравилось?

Она задерживает дыхание.

Задираю вуаль поверх ее губ и впиваюсь своим ртом в ее, заглатывая удивленный вздох. Вкус уничтожает мысль, сужая всё до прижатия ее тела, до аддиктивного скольжения ее языка.

— Это просто гон? — шепчет она в мои губы. — Тебе было бы не всё равно, будь эти символы на Аркадии?

Аркадия? Рывком отстраняюсь.

— С какой стати мне сейчас думать об Аркадии?

— Потому что она была у тебя каждую Этерию. Так она сказала, верно?

Упираюсь ладонью в стену рядом с ее головой.

— Ты перестанешь задавать глупые вопросы, если я заставлю тебя кончить так сильно, что забудешь, как говорить? Это мне нужно сделать? Сказать тебе, что означает каждый символ на твоем теле и сколько есть способов, которыми они велят мне осквернить тебя?

В ответ ее пальцы вцепляются в мою рубашку, сладкий аромат возбуждения распускается в воздухе. Будь я проклят. Беру ее рот снова, грубее, кусая, пока она не издает беспомощное хныканье. Бедра трутся о мои, охотясь за наслаждением.

Пытаюсь выдрать себя прочь из дурмана с дрожащим вдохом.

Контроль. Контроль. Еще немного.

— Мы уходим. Сейчас, — голос низкий и грубый, пока поправляю ее вуаль. — Потому что если не взлетим в ближайшие минуты, сожру эту киску прилюдно, а мне нужно доставить тебя в безопасное место. Не отходи.

Она резко кивает. Умная девочка.

Девалиант жмется ближе, пока мы пробираемся сквозь толпу. Крепко сжимаю ладонь, в ужасе от мысли потерять ее в море тел. Далеко не один демис окидывает ее оценивающим взглядом, пока мы проходим, и я вдавливаю девушку в себя, чтобы замаскировать человеческий запах своим.

— Смотри перед собой, мудак, — рычу на скалящегося самца.

Его взгляд мечется между моей перепачканной кровью рукой и грозовым выражением лица, прежде чем тот бледнеет.

Всё более раздраженное шипение следует за нами через площадь, но никто здесь не глуп настолько, чтобы лезть в дела Волка из-за женщины рядом с ним или демиса, которого он только что испепелил. Особенно когда Волк явно во власти безумия Этерии.

— В следующий раз просто попроси меня расписать тебя, — бормочу Девалиант. — Тогда на тебе, по крайней мере, были бы мои знаки, а не шведский стол для ебли, который Амара размазала по тебе. Ты была бы покрыта символами «тронь ее — и умри» на всех языках.

— Но у тебя ведь никого нет, — произносит она, потому что живет лишь для того, чтобы раздражать меня на каждом шагу. — Разве не поэтому Этерия так действует на тебя? Так ты сказал вчера.

В моей жизни был покой до того, как она ввалилась в нее. Я спал. Функционировал. У меня было ровно столько рассудка, чтобы пережить день, не убивая всякого, кто косо на меня взглянет. А теперь — посмотрите. Едва соображающая развалина с вечным стояком и жаждой той единственной киски в двух мирах, которую мне не следует хотеть.

Посылаю ей яростный взгляд.

— Если ты не перестанешь шевелить этим дерзким ртом, заткну его своим членом.

Амара находит нас на краю площади, пристраиваясь рядом, пока волоку Девалиант к пустынному переулку. И лишь столетия железной дисциплины удерживают меня от того, чтобы не вытрясти из нее всю душу.

— Ты, — рявкаю, тыча пальцем в Амару. — Когда мои высшие мозговые функции выползут из вызванного гоном адского ландшафта, в который они убрались к черту, у нас будет разговор.

— Слушай, — начинает она, поднимая руки. — Она сказала, что хочет помочь, насчет Росин…

Оскаливаю зубы, рычание подступает к горлу.

— Ты расписала то, что принадлежит мне, секс-инструкциями для других богов.

Ее брови взлетают при словах «то, что принадлежит мне», и будь я хоть чуть-чуть более вменяем, сейчас пошел бы на попятный. Всё отрицал. Не говорил бы глупостей. Но лихорадка колотится в голове, настаивая: эти символы — для меня, и каждому, кто их видел, нужно вырвать глаза.

— Ей нужно было выглядеть как все, — настаивает Амара, потому что у нее явно бешенная тяга к смерти. — Нанесла самые распространенные.

— Ее могли раскрыть. Она могла умереть. Так что заткнись, пока еще позволяю тебе дышать.

Челюсть Амары сжимается, но она достаточно умна, чтобы не давить. Точно знает, насколько я близок к одичалому состоянию сейчас.

Вместо этого она оборачивается к Девалиант.

— Те демисы не знали ничего полезного о твоей сестре, так что отправлюсь в Хеллевиг сама и выясню, что происходит. Вернусь утром, когда Этерия пройдет. Могу отвести тебя к себе, пока ситуация Волка… не стабилизируется.

И это в точности то, чего не следовало говорить, потому что слова задевают какой-то примитивный переключатель в моем мозгу. Словно змеей обвиваю рукой талию Девалиант, притягивая крепче к своему боку. Рычание подступает к горлу.

Моя. Остается со мной.

— Волк, — голос Девалиант мягок. Задыхающийся. — Я остаюсь. Всё хорошо.

Меня пробирает дрожь. Что-то раскалывается в груди от ее слов. Унизительный звук, близкий к урчанию, рокочет во мне, пока зарываюсь носом в нее, вдыхая ее. Прижимаюсь губами прямо к символу на ее шее, означающему моя.

— Если на ней будет хоть одна отметина, о которой она не взмолится… — Амара оставляет угрозу висеть между нами.

Я уже расправляю крылья.

— Ага, понял.

И вот мы в воздухе, город проваливается прочь, пока не становится лишь размытым пятном света далеко внизу.

Сдергиваю вуаль Девалиант, чтобы лучше чуять ее, — утонуть в запахе, сводящем с ума. Девалиант прячет лицо у моей шеи, и ее пробирает дрожь, пальцы сжимаются на моих плечах. Так близко к самой чувствительной части крыльев — эрогенным кроющим перьям у самого основания. Ни один любовник никогда не касался меня там, и это безумие, что я вообще обдумываю приказать ей сделать это.

Ночное небо раскалывается вокруг нас, звезды разбиваются в ленты цвета, что кружат и танцуют во тьме. Свет играет в серебряных волосах Девалиант и присыпает ее кожу мерцающим опалом. Она — самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Мне следует что-то сказать. Заверить, что она не будет вот-вот трахнута до полусмерти зверем, носящим мою кожу. Что где-то под гоновой лихорадкой я всё еще способен на вменяемость.

Но это было бы ложью, и уж если ничего другого предложить не могу, окажу Девалиант достоинство честности.

В мгновение ока башня появляется в поле зрения. Целюсь в сад и бесшумно приземляюсь на землю. Осторожно — так осторожно — опускаю Девалиант на ноги и силой отступаю назад.

— Иди внутрь, — изумлен, что слова выходят хоть сколько-то разборчивыми. — Сейчас. Пока не забыл, как быть осторожным с тобой.

Она медлит, и я думаю: Да. Блядь, пожалуйста. Просто дай мне повод сорваться. Повалить тебя и взять то, что хочу…

Девалиант, должно быть, видит что-то в моем взгляде, потому что начинает двигаться прежде, чем успеваю поддаться порыву. Следую за ней по коридорам, держась достаточно близко, чтобы слышать быстрые выдохи. И только когда мы добираемся до ее покоев, мой контроль наконец разбивается вдребезги.

Она оказывается заперта между моим телом и дверью прежде, чем успевает хотя бы ахнуть. Звук, что она издает, испепеляет последние ошметки рациональной мысли. Девалиант запрокидывает голову, открывая горло, — подношение и капитуляция.

Вот, — говорит этот жест. — Ты можешь взять меня. Я уступаю.

— Эвандер, — рваный шепот.

Разумеется, она использует мое имя именно сейчас, когда схожу с ума от желания, и этого достаточно, чтобы столкнуть меня за грань.

Беру ее рот так же, как возьму всё остальное в ней, — языком и зубами. Голодно и благоговейно. Буду поклоняться каждому дюйму, пока мое имя не отпечатается на ее костях. Пока от меня не останется ничего, кроме того, что она пожелает сохранить.

Она издает звук — полумолитва, полумольба. Умоляет взять ее. Представляю себя спутанным в ее конечностях, внутри нее. Представляю, какой мокрой она была бы, как звучала, когда я двигался. Стала бы она цепляться за меня, как сейчас? Захотела бы, чтобы брал ее жестче?

— Символ на твоей шее? — шепчу. — Он просит, чтобы кто-то поставил на тебе Метку этой ночью.

Она тяжело сглатывает.

— А ты бы поставил? Если бы я не запретила тебе?

Я не могу. Ты не для меня.

Поэтому носком распахиваю дверь и мягко подталкиваю ее через порог.

— Думаю, знаки на твоем теле дают обещания, которые ты не хочешь сдерживать, а я не в своем уме, — отступаю на шаг. — Запри себя. Смой краску. Не выходи, пока это не пройдет.

Пожалуйста. Просто послушайся меня хоть раз в своем строптивом существовании.

Она изучает мое лицо, и я готовлюсь к отказу. К неизбежному, катастрофическому моменту, когда она бросится на мою решимость и дисциплину, чтобы проверить, как далеко та прогнется.

Но затем Девалиант опускает подбородок в кивке.

Требуются все остатки моего самообладания, чтобы захлопнуть дверь. Задыхаясь, приваливаюсь к ней спиной, запрокидываю голову и просто дышу, и дышу, и дышу. Пытаюсь выцарапать обратно хоть какое-то подобие здравомыслия и рассудка.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.