— Не видела, чтобы ты так восторженно глотала землю с самого первого дня, — произносит Амара с усмешкой, вращая клинок.

Я снова на земле. Сегодняшний день стал впечатляющим испытанием упорства — в смысле, унизительного трехчасового избиения, устроенного Амарой. Кажется, мне не удалось нанести ни единого удара.

Рычание подступает к зубам.

— Не надорвись от комплиментов. Не хватало еще, чтобы потянула что-нибудь.

Она фыркает и качает головой.

— Может, просто… возьмешь минутку. Соберешь растерзанные ошметки своей гордости.

Опрокидываюсь обратно в траву — слишком выжата, чтобы придумать достойный ответ. Веки закрываются, лицо Волка всплывает на поверхность сознания, как всегда, когда вокруг слишком тихо. Мне любопытно, где он сейчас. Устроил ли последнюю бойню в Вартене перед тем, как гон ударит в полную силу, или заперся где-то, готовясь к натиску.

Я буду один, — сказал он, и эти слова не перестают повторяться у меня в голове с тех пор, как Волк вышел и закрыл за собой дверь.

— Ну так что? Есть что-то, о чем хочешь поговорить? — спрашивает Амара. Потому что, естественно, она не может дать и секунды передышки.

Желанию плевать на «должен» и «не должен». Мы хотим то, что хотим, даже когда знаем, что это уничтожит нас.

Что-то сильно сжимается в груди. Заталкиваю воспоминание поглубже и сковываю цепями там, где оно не может ранить меня.

— Понятия не имею, о чем ты, — говорю, прикидываясь дурочкой.

— Ага. Ну, ты вчера во время тренировки строила щенячьи глазки высокому, темному и мудаковатому типу, — она для выразительности наставляет на меня кинжал.

Отбиваю оружие в сторону.

— Не строила я никаких щенячьих глазок.

— Прошу тебя. Ты вся поплыла и сделала такое глупое лицо, когда он бросил тебе тот жалкий огрызок комплимента. Классический щеночек.

Жар ползет вверх по щекам.

— Мы закончили с допросной частью сегодняшнего избиения? Давай перейдем к чему-то более продуктивному. Например, к тому, как я раз за разом бью тебя по лицу.

Амара просто смеется.

— Умоляю. С тем, как ты двигаешься сейчас? Будешь в могиле раньше, чем я сегодня улечу.

Погоди. Что? Я приподнимаюсь на локтях.

— Ты куда-то улетаешь?

— В Целестис. Фестиваль Этерии — единственное время, когда могу затеряться в толпе, и Алексиос не вынюхает меня.

Зачем Алексиосу искать тебя? — едва не спрашиваю, но вместо этого проблеск воспоминания пытается пробиться на поверхность — потрескавшиеся кожаные переплеты, страницы с золотым обрезом, прекрасные иллюстрации места в облаках. Стопки запретных книг в отцовском кабинете, которые мне нельзя было трогать, но которые всё равно проглатывала, голодная до проблеска мира за нашими границами.

— Целестис — это… город? — спрашиваю, в погоне за этим обрывком воспоминания — за сводящим с ума чувством, что почти ухватила его.

— Ага. Представь одну большую общегородскую оргию, только с отличным вином и лучшей едой, — Амара смотрит, как я закусываю губу в раздумьях. — Слышу, как ты чересчур громко думаешь. Выкладывай, Девалиант.

— То имя, которое Волк упомянул вчера, — говорю я. — Росин. Оно кажется знакомым, и, думаю… — трясу головой, напрягаясь, чтобы вспомнить подробности, — могу поклясться, что видела его в одной из книг отца, когда была маленькой. Что-то о Росин и Целестисе. Если бы могла увидеть его, я, возможно, сумела бы узнать что-то по иллюстрациям…

— Совершенно исключено, — она указывает на меня резкими движениями. — Эндорфины от взбучки перетряхнули тебе мозги? Одного взгляда на эту опалесцирующую кожу хватит, чтобы всякий понял, что ты — Девалиант. Взять тебя туда — всё равно что болтать куском мяса перед сворой голодных собак.

Мне претит сравнение с куском мяса, но я уступаю.

— На фестивале приняты маскарады? Вуали, костюмы, такого рода вещи? Для тех, кто хочет анонимности?

Она выпускает раздраженный выдох.

— Конечно, некоторые демисы закрывают лица. Но любой самец с работающим носом опознает в тебе смертную, едва приблизившись на размах крыла. Неважно, насколько хорош костюм.

— Тогда используй свой запах, чтобы замаскировать мой, — говорю, осененная идеей. — Разве все не будут слишком заняты, глядя в небо, чтобы заметить меня?

— Суть совершенно не в этом, — Амара проводит ладонью по лицу.

И я знаю, что она права. Глупо даже думать о том, чтобы покинуть башню Волка и отправиться в город, полный демисов, которые, скорее всего, будут чересчур рады разорвать меня на части. Но я не могу перестать думать о вчерашнем — о мрачном изгибе губ Волка, о тихой настойчивости в его голосе.

Я охотился на крыс в Вартене. На тех, что торгуют частями на черном рынке.

«Росин» не припоминаю, но многое вырезала из памяти, после. Некоторые вещи не стоят того, чтобы их помнить.

Не знаю, что всё это значит, но от ответа Амары в животе поселилось что-то холодное. Слова снова и снова отдавались эхом в мыслях — потому что она и Волк разделяют тайну, на которую у меня нет права.

— Можно спросить кое-что? — говорю я.

— Почему бы и нет, — она потирает лоб со вздохом, — раз уж мы перебрасываемся нелепыми идеями.

— Волк упомянул части с черного рынка вчера. Во время вашего разговора, — она поднимает взгляд, а выражение ее лица леденеет, так что я быстро добавляю: — Росин — что бы это ни значило — важно для вас обоих?

Долгий миг она просто глядит на меня, крепко обхватив себя за локти, будто отгораживаясь от воспоминания. Поднимается ветерок, гоняя листья по каменным плитам.

Затем она моргает.

— Да, — произносит она хрипло. — Очень.

В этом ответе сквозят старые, не зажившие раны — воспоминания, что зарываются глубоко в душу. Как гниль. Как Пустота. Если хоть чем-то могу помочь ей облегчить даже крупицу боли, я это сделаю. Обязана Амаре хотя бы этим.

— Тогда позволь помочь. Я буду следовать за тобой. Никакого риска, обещаю.

— Угх, ладно, — произносит она, запуская пальцы в волосы. — Пойдем, посмотрим, вдруг что-то там расшевелит твою память, и тут же уйдем. Немедленно. Хочу, чтобы мы убрались оттуда до того, как самцы настолько погрузятся в гон, что будут готовы трахнуть дыру в сучке.

Я морщу нос от возникшей в голове картины.

— Поняла.

Амара резко кивает и расправляет крылья.

— Раздобуду нам какую-нибудь одежду. Приведи себя в более-менее презентабельный вид и жди в своих покоях.

— Ты же это не серьезно?

Платье, одолженное Амарой, — немногим больше стратегически размещенные куски ткани, держащейся на одном добром слове. Мягкий голубой шелк расшит золотыми и серебряными нитями, а вырез ныряет далеко за тень меж грудей, обнажая живот. Спина остается совершенно открытой, а по бокам — разрезы до самых бедер. Одно неверное движение — и все, кто находится поблизости познакомятся с теми частями моего тела, которым нечего делать на открытом воздухе. Тонкие цепочки, перекрещивающиеся на груди и плечах, призваны удерживать всё это на месте, но меня начинают одолевать сомнения. Эта штука — скорее ювелирное украшение, чем платье.

— Совершенно серьезно, — Амара не отрывает взгляда от того, чем занята: скорчившись у моих ног, она выводит замысловатые завитки и линии по моей руке пером с металлической краской. Она занимается этим почти час, покрывая каждый открытый дюйм моей кожи, а это, в сущности, вся я. — Никакого Целестиса без платья. Соглашайся или отказывайся.

Извернувшись, смотрю, как знаки мерцают на коже.

— Что означают все эти символы?

— Ничего, — ответ приходит чересчур быстро. Она пренебрежительно отмахивается и прочищает горло. — Просто ритуальная этерианская ерунда, помогающая скрыть блеск на твоей коже.

— Ты уходишь от ответа.

— Какой кошмар, — она закрывает колпачок пера и окидывает меня оценивающим взглядом. — Вот. Сгодишься, — ее собственное платье — насыщенного синего, на несколько тонов глубже ее глаз. Шелковый капюшон низко сидит на лбу, скрывая отличительный оттенок волос. Символы, нанесенные на ее конечности, отличаются от моих. — В темноте, с этой краской, ты могла бы сойти за демиса. Скорее всего.

— Мы уверены, что это поможет мне слиться? Я носила исподнее, которое закрывало побольше.

— На сцилларийском фестивале? — она фыркает, разворачивая меня. — Сиськи напоказ — мозги в отказ. Будешь как своя.

— Ух ты. Очень обнадеживает.

Вытягиваю шею, пытаясь разглядеть, что за новое унижение причиняет мне Амара. Ее руки движутся быстро, вплетая что-то в цепочки у меня на спине.

— Это ленты?

— Отсутствие крыльев — обычное зрелище на таких сборищах, многие демисы прибегают к подобным аксессуарам, чтобы скрыть урон, нанесенный войной, — она заканчивает завязывать их и встает передо мной. — Ты должна быть умницей этой ночью. Если не те люди узнают, кто ты, они не станут медлить, чтобы сделать из тебя пример.

Начинаю говорить, что я не идиотка и знаю, но она обрывает меня резким взмахом ладони.

— Это не игра. Пытаюсь не допустить, чтобы твои внутренности стали твоими наружностями. Вот, это поможет тебе слиться, — она лезет в сумку и достает мерцающую ткань — вуаль до плеч. — Вместе с этим, краской и моим запахом поверх твоего, всё должно пройти гладко, — говорит она, закрепляя вуаль на месте.

Ткань достаточно прозрачна, чтобы я смогла видеть сквозь нее, но скрывает лицо и волосы, даруя мне дополнительный слой анонимности.

Амара извлекает из корсажа стройный клинок, серебряная рукоять исполнена в замысловатом змеином узоре.

— Один из моих любимых. Пристегни его к бедру и молись, чтобы не пришлось пускать в ход.

Я беру нож, горло сжимается.

— Спасибо.

Амара просто закатывает глаза.

— Отблагодари меня тем, что не попадешься. Если принесу тебя обратно к Волку хоть с царапиной, он натянет тетиву лука из моих же кишок.

Мы выскальзываем в сады, и она протягивает мне раскрытую ладонь.

— Полетели.

Целестис. Венец Астерии.

В Хеллевиге путешественники и трубадуры говорили о его сверкающих башнях и небесных садах. У меня были смутные воспоминания о рисованных иллюстрациях в книгах, но ничто не могло подготовить к реальности.

Город раскидывается перед нами вереницей парящих островов, увенчанных сияющими башнями и широкими террасами. Водопады низвергаются через края, водяная пыль искрит в свете тысячи дрейфующих фонарей. Мосты выгибаются арками в открытом воздухе меж островов. На каждом из них небесные сады взрываются синими, фиалковыми и зелеными светящимися цветами. Золотые лозы поднимаются по колоннам в замысловатых спиралях. Весь город пульсирует магией.

— Твое крыло в порядке? — окликаю Амару.

— Слегка ноет. Видишь что-нибудь знакомое?

Снова изучая город, замечаю тонкий шпиль, взмывающий вверх у самого сердца города — его пропорции знакомы. Эта башня выглядит почти идентично иллюстрации из одной книги отца.

Я указываю на шпиль.

— Там. Кажется, видела рисунок этого места. Что это?

— Теперь это резиденция высокоранговых демисов. Но когда люди удерживали город, у нее было иное предназначение.

— Ты можешь приземлиться в том районе? Хочу осмотреться.

Амара наклоняет крылья, посылая нас в крутое пике, а затем резко распахивает их, выходя из падения. Мы приземляемся на возвышенную каменную площадь, нависающую над городом.

Внизу улицы заполнены демисами — они танцуют и лавируют в толпе. Их лица и тела украшены символами из той же металлической краски, которой Амара замаскировала мою кожу. На некоторых — замысловатые головные уборы из витых рогов и кристаллов, другие облачены в шелк и нити самоцветов, оставляющие мало простора воображению. Крылья всех оттенков распахнуты широко — от глубочайшей полуночи, пронизанной звездным светом, до бледного белого, мерцающего, как опалы. С крыльев свисают изящные цепочки и драгоценности, что мерцают и позвякивают с каждым движением. Тысячи бескрылых демисов смешиваются с толпой, их спины украшены лентами, краской или самоцветами.

Тянусь и нервно поправляю вуаль.

— Перестань ерзать, — говорит Амара. — Половина присутствующих здесь в масках или под вуалями.

Она права. Мои нервы слегка успокаиваются. С лицом, скрытым от глаз, я — всего лишь еще одно тело в толпе. Безымянное.

Пальцы Амары крепко смыкаются вокруг моих.

— Идем. Держи ум острым. Мы не можем позволить себе промахов.

Мы спускаемся с площадки в море людей внизу. Мгновенно погружаюсь в ощущения и захлебываюсь ими. Аромат благовоний и пряностей густ в воздухе, сопровождаемый запахом чужеземных цветов. Дикая музыка грохочет со всех сторон, барабаны отбивают безжалостный, неистовый ритм. Ритм, под который нужно трахаться. Драться. В нем есть насилие, голод. Тот род дикости, что молит выплеснуться в удовольствии.

Едва не спотыкаюсь, когда самец-демис припадает в поклон на нашем пути. Не мне — Амаре. И он не единственный.

Дергаю ее за руку.

— Они знают тебя?

Ее лицо твердеет.

— Нет.

— Тогда почему…

— Вот это, — она указывает на символы, нанесенные на ее кожу. — Они могли бы с тем же успехом гласить: «Собственность самого большого мудака в обоих мирах». Они кланяются не мне.

Пристальнее гляжу на символы, расписанные по ее коже. Там, где у меня спирали и геометрические узоры, у нее руны, что тянутся, как ветви, вниз по рукам. Прямо в ямке горла — круговой знак с меньшими символами.

— Но мы пытаемся слиться, — обвожу взглядом толпу. — Разве ты не можешь просто… смыть их?

Она смотрит на меня как на безумную.

— Конечно. А если какой-нибудь идиот в гоновом угаре решит схватить меня за зад, тогда мой Избранный почувствует это. И не успеешь оглянуться, как он уже пронесется через город, срывая лица. Эти метки предупреждают каждого самца с работающими глазами, что я связана душой с тем, с кем им связываться не захочется.

Ох.

— Благие боги.

— Ага.

Мы проталкиваемся к рыночной площади, маневрируя меж скоплений празднующих. Столы выстраиваются вдоль нашего пути, уставленные дюжинами разных блюд — фрукты, истекающие нектаром, стеклянные фужеры с пузырящимися напитками.

Томный стон привлекает мое внимание, когда мы ныряем под каменную арку. Бросаю взгляд и вижу полубогиню, раскинувшуюся на скамье, одетую лишь в стратегически задрапированные нити жемчуга. Полубог стоит на коленях перед ней, уткнувшись головой меж бедер. Ее пальцы скручиваются в его волосах, ногти скребут по коже головы, заставляя его двигаться активнее.

Мое лицо горит. Внезапно становлюсь безмерно благодарна за вуаль.

— Первый раз на оргии? — хихикает Амара, утягивая меня прочь.

— Заткнись.

— Никогда не видела, чтобы самец ублажал ртом? Волк сдерживается перед тобой. Слышала, он хорош в любовных делах.

Заливаюсь краской еще гуще и выдергиваю руку.

— Я сказала, заткнись.

Ее смех преследует меня, пока проталкиваемся глубже в толпу. Выныриваем на круглую площадь, над которой главенствует громадный, ревущий костер. Пламя колышется и пляшет, искры взвиваются в небо.

Она втягивает меня в тень каменного портика.

— Вот, — Амара выхватывает два фужера из многоярусного фонтана и вжимает один мне в ладонь. — Пей.

— Хочу ли я знать, что это? — поднимаю фужер, разглядывая пузырящуюся розовую жидкость.

— Вино солнцестояния, — произносит она, потягивая свое. — Рецепт стар, как первые города. Сделает тебя смелее и крепче.

Приподнимаю вуаль ровно настолько, чтобы поднести бокал к губам. Вкус расцветает на языке: хрустящий и сладкий, с нотами яблока, меда и спелых ягод. Не могу сдержать слабый звук удовольствия от вкуса.

Амара усмехается.

— Хорошо, правда? Ну что? Вспоминается что-нибудь насчет Росин?

Делаю еще один размеренный глоток, смакуя тонкую пряность, пока взгляд блуждает по кишащей площади.

— В архивах Хеллевига есть записи о Целестисе во время вартенской оккупации, — изучаю Амару, пытаясь угадать ее реакцию. — Там упоминается, что некоторые из этих башен использовались как отправная точка для атак вглубь Сциллари.

Что-то вспыхивает на лице Амары — возникает и гаснет слишком быстро, чтобы разобрать.

— Ты не ошибаешься. Вечный, правивший этой территорией до Алексиоса, был убит в первые дни осады. Его дворец превратился в прославленные казармы.

Меня пробирает дрожь.

— Как нам вообще удалось убивать Вечных и закрепиться здесь? Всё, что я читала, говорит о том, что это должно было быть невозможным.

— Ага, невозможным, — она смеется, но веселья в этом смехе нет. — Разве что с помощью украденной магии.

Моя кровь стынет.

— Что ты имеешь в виду?

Когда она оборачивается ко мне, ее лицо бесстрастно. Почти жестко.

— Есть вещи, которые мы не терпим, когда их вытаскивают на свет. Как там у вас, людей, говорят? Не буди спящих богов?

Голос Амары несет ясное предостережение. Больше она ничем не поделится со мной этой ночью.

Поднимаю ладони.

— Забудь, что я спросила.

Первая звезда над нами мерцает и гаснет.

Амара хватает меня за руку.

— Начинается. Смотри.

Еще одна темнеет, и еще одна. А затем…

Небо разбивается вдребезги. Пурпурный, желтый, красный, зеленый — ослепительное извержение цвета и светящихся лент, прочерчивающих тьму. Падающие звезды льются с небосвода, оставляя за собой следы сверкающей пыли, пока воздух не начинает мерцать в сияющей дымке.

Это буря. Потоп. Звезды дождем изливаются в сверкающем наводнении, пока весь город не начинает искрить и мерцать магией — током, что скользит по коже, как ласка. Удовольствие густо и томно растекается по венам. Никогда прежде не жаждала прикосновений так. Ощущения слишком яркие, слишком острые.

Толпа взрывается. Некоторые полубоги взмывают в воздух, танцуя в пронизанном звездами небе с широко распахнутыми крыльями. Смех разносится над толпой. Куда ни глянь — лица запрокинуты в экстазе.

— Как долго это длится? — шепчу я.

— Три дня, — в улыбке Амары, когда она оборачивается ко мне, есть что-то задумчивое, будто она вспоминает полузабытый сон. — Нам нужно идти, — произносит она извиняющимся тоном.

Я киваю, и она берет меня за руку, ведя сквозь толпу. Мы едва сделали три шага, как одно слово вздымается над шумом, заставляя меня остыть до неподвижности.

Хеллевиг.

Я разворачиваюсь так резко, что Амара спотыкается. Через двор, возле костра, собирается кучка демисов, и один самец размахивает руками, пока говорит.

— …смертные и их драмы. Из-за них мы едва не опоздали к первому звездопаду — что бы у них там ни застряло в их коллективной заднице на этот раз.

— Да выкладывай уже, — огрызается другой. — Не все из нас в курсе последних вартенских сплетен.

Первый наклоняется ближе.

— Принцесса Крови впала в немилость, и всех ее сторонников перебили. Так я слышал.

Тео.

Лед растекается по венам. Внезапно понимаю, что едва могу дышать от сокрушительного давления в груди.

Амара в один миг оказывается рядом.

— Что? Что случилось?

— Моя сестра, — с трудом выдавливаю слова сквозь панику. — Теодора. Мне нужно… Я должна знать, в порядке ли она.

Она смотрит на демисов, затем обратно на меня.

— Стой здесь. Не шевелись. Узнаю, что смогу.

И вот она уже проскальзывает в толпу, темное пятно ее капюшона исчезает, когда моргаю. Стою, замерев, пульс грохочет в ушах.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть Тео будет в порядке. Если с ней что-то случилось…

Толпа вздымается без предупреждения. Тела толкают меня со всех сторон, и я теряю из виду синий капюшон Амары во внезапной давке.

— Амара!

Голос тонет в волне шума. Меня бросает из стороны в сторону, пока пытаюсь добраться до ее последнего местонахождения. Локти впиваются в ребра, крылья ударяют по голове, но я продолжаю проталкиваться, продолжаю двигаться…

И спотыкаюсь, замирая на месте: мое внимание приковывает древнее дерево. Видела его набросок выцветшими чернилами на осыпающейся странице в кабинете отца.

Ноги несут вперед, напор празднующих отступает на задний план, теряя всякое значение. Подойдя ближе, замечаю кое-что еще — слабые царапины в выветренных булыжниках, метки, потускневшие от времени и погоды. Едва больше, чем намек. Слово.

Росин.

Сдвинув брови, бессознательно делаю шаг ближе, ныряя под низко висящую арку…

И врезаюсь лицом прямо в демиса.

Ладони хватают меня за плечи, удерживая.

— Полегче. Ты чуть не… — слова обрываются резким вдохом.

Медленно поднимаю голову. Выражение лица демиса заставляет ужас стянуться в животе. Его глаза обшаривают меня — жесткие и расчетливые, словно ястреб, приметивший мышь.

Моя вуаль. Она всё еще на месте, скрывает черты. Я в порядке. Просто нужно…

Его ноздри раздуваются, когда он внюхивается в воздух.

— Прошу прощения, — говорю я. Сохраняй спокойствие. — Я…

— Человек, — произносит он так тихо, что почти не слышу его за ревом крови в ушах. — Чую твой запах.