Ветер на Дуэхавне жалит щеки, пока смотрю на хребет. Зазубренные пики связаны воедино прядями тумана, пронизанного отвесными, головокружительными обрывами. Наверху нет ничего зеленого. Ни деревьев, ни цветов, ни травы. Только суровые бурые и аспидно-серые скалы да переплетающиеся цвета Покрова, мерцающие в небе.

Дух захватывает — в жестоком, беспощадном смысле.

Пробираюсь по неровной земле, сланцевая крошка разлетается под сапогами. Это место не изменилось. Всё тот же дикий, безжалостный ландшафт, что поглотил мои крики. Что врезался в спину, пока вырывалась из хватки Идриса, и принял в землю кровь, когда клинок погрузился в плоть.

Интересно, не осталась ли какая-то часть меня здесь — разлитая по камням. Памятник Якорю. Женщине, которой я была.

Воспоминание пронзает — внезапное и яростное. Как я боролась с дядей, как он вонзал нож, как смотрела в небо, умирая.

Ты в порядке. Контролируешь себя. Это всего лишь место, оно не может ранить.

Один шаг. Второй. Заставляю себя идти к краю. Мир кренится, голова кружится, когда заглядываю за обрыв.

— Осторожнее. Падать далеко.

Цепляюсь взглядом за далекий горизонт, не доверяя себе посмотреть на Волка.

— Забвение манит, когда внутри головы становится слишком громко.

Гравий хрустит — Волк сокращает расстояние между нами, подступая сзади, достаточно близко, чтобы коснуться.

— Где ты сейчас? — спрашивает он так тихо, что голос почти теряется в ветре. — Внутри, в голове.

— Там, где тебе быть не захочется. Некрасивое место.

— Мне не привыкать к уродству.

Из горла вырывается горький смех.

— Это просьба устроить хороший, долгий осмотр моих шрамов и посмотреть, как я корчусь?

— Если это то, что тебе от меня нужно, — едва заметное движение, и я чувствую тепло его груди, прижавшейся к спине.

Почти не смея дышать, замираю, когда он тянется и ловит подбородок, поворачивая мое лицо к своему. Эти золотистые глаза мягко перебегают от одного глаза к другому, будто он пытается разгадать меня.

— Хочешь выговориться, врагиня?

Это чересчур мягко. Чересчур нежно. Почти могу убедить себя, что он не злодей моей истории. Что внутри, глубже, прячется что-то теплое — нечто подлинное. Потому что когда он зовет меня «врагиня», это похоже на то, как если бы он делился со мной тайной.

Но я лгу себе.

— Хочешь заглянуть мне в голову? — губы сжимаются, выворачиваюсь из его хватки. — Давай. Покопайся во всех темных углах. Может, это поможет тебе крепче спать, когда наконец прикончишь меня.

Волк выпускает медленный выдох. Затем поворачивается к ближайшему валуну и садится, раскинув крылья.

— Иди сюда.

Я медлю.

— Зачем?

— Просто подойди.

Когда приближаюсь к нему, Волк втягивает меня к себе на колени и оборачивает нас обоих громадными крыльями — золотистый кокон, укрывающий от мира.

Его дыхание теплое на моей шее.

— За страдание не дают наград, — произносит он низким голосом. — Боль — не игра. Хватит наказывать себя ею.

Не надо.

Звук, срывающийся с моих губ, — почти всхлип, но когда пытаюсь вырваться из его рук, Волк лишь удерживает меня крепче. Не давая двинуться.

Он продолжает говорить:

— Заглотишь достаточно этой ядовитой дряни — и в конце концов немеешь ко всему остальному. Пока единственным, что сможет пробиться, не станет боль: причинять ее, гоняться за ней. Единственный способ почувствовать хоть что-то.

Прекрати, — хочется взмолиться. — Прекрати, прекрати, прекрати.

Он не имеет права этого делать. Не имеет права залезать мне в грудь, выковыривать все уродливые осколки и вести себя так, будто понимает. Но Волк безжалостен, копает всё глубже. Теребит мои раны.

— И ты разносишь эту боль, как болезнь, — продолжает он, грудь поднимается и опадает напротив моей спины, — и уж наверняка делаешь всех вокруг такими же несчастными и покалеченными внутри, как ты сама. Потому что с какой стати тебе одной этим давиться? Что правильного в том, чтобы истекать кровью в одиночестве?

Крепко зажмуриваюсь.

— Зачем ты мне это говоришь? Почему тебе не всё равно?

— Потому что я триста лет делал больно всем вокруг, — он гладит мою щеку, пальцы касаются кожи нежнее крыльв мотылька. — Знаю: месть приятна, сперва. Чувствуешь себя могущественной, словно это ты держишь всё под контролем. Будто отбираешь обратно то, что у тебя украли, и переписываешь историю так, чтобы нож был в твоих руках. Но этого недостаточно. Никогда не будет. Ты разорвешь себя в клочья, выцедишь досуха, а та голодная пустота внутри просто проглотит всё и завоет, прося добавки.

— Тебе легко говорить, — отвечаю резко. — Ты когда-нибудь был бессилен? У тебя когда-нибудь отнимали всё?

— Да.

Что-то сильно сжимается в груди. Тысяча вопросов повисает в воздухе — неозвученных.

— Расскажи, что у тебя в голове, — шепчет он. — Всё хорошо. Я справлюсь с твоей тьмой.

И я…

Ломаюсь.

Отталкиваюсь от него и, шатаясь, поднимаюсь на ноги. Ледяной ветер хлещет в лицо, пока шагаю обратно к краю утеса — мне нужно пространство. Нужен воздух. Не могу позволить ему обнимать меня, пока разваливаюсь на куски, исповедуясь во всех своих уязвимостях перед врагом.

Но почему нет? Почему не рассказать кому-то? Почему не вывалить всё мое уродство к его ногам и не увидеть, сочтет ли он меня по-прежнему достойной быть его шедевром?

Камни, где мой дядя заколол меня, до сих пор ржавые от крови — даже сейчас. Я не могу отвести взгляд. Не могу перестать вспоминать. Рычащая, злобная тварь извивается в груди, отчаянно желая вонзить зубы и разодрать мир на части.

— Я хотела, чтобы это был ты, — произношу, обхватывая себя руками. — Тот, кто положит всему конец.

Волк молчит позади меня. Я уже в свободном падении, и правда, как битое стекло, сыплется из рта.

— То, что у меня было раньше… никогда по-настоящему не было жизнью. Истекала кровью там, где приказывали. Умирала так, как они хотели, чтобы я умирала. Мою волю отнимали до такой степени, что перестала узнавать собственное отражение.

Хруст гравия прорезает белый шум. Затем Волк оказывается у меня за спиной — не давит, не тянет. Просто дает опору.

— В конце концов, даже моя смерть не принадлежала мне, — с горечью говорю. — Когда сидела в той карете, пока Идрис вез меня сюда, не могла перестать думать: если это правда конец, если не уйду отсюда живой, то я заслуживаю, чтобы всё произошло на моих условиях. Так, как мы с тобой договаривались. Хоть одна вещь — полностью моя, даже если всего лишь способ, каким уйду из жизни.

Дрожь прокатывается по телу, ногти впиваются в ладони. Мне стоит замолчать. Нельзя отдавать ему еще больше себя. Но я не могу. Слова всё сыплются, и каждое режет глубже.

— Я боролась. Инстинкт, наверное. Звериная часть моего мозга была слишком глупа, чтобы понять, что меня уже не спасти. Брыкалась, вырывалась и царапалась, пока он не прижал меня к земле, — слезы стекают по щекам, и я вытираю их. — А потом Идрис бросил меня там. Одну. Истекающую кровью в грязи. Ты вообще можешь представить, каково это — умирать вот так? Выброшенной собственной семьей? По ночам мне не дает уснуть не нож. А то, что не стоила того, чтобы остаться. Не стоила того, чтобы сделать уход хоть немного легче. Я была ничем.

Камень, скребущий позвоночник сквозь плащ. Гравий, впивающийся в кожу, пока я вырывалась. Ладони на моем горле.

— Девалиант.

Голос Волка доносится откуда-то издалека, приглушенный пеленой. Не могу разобрать, забота это или нетерпение. Вой внутри головы нарастает до визга, и я не могу…

— Девалиант.

Отстраненно осознаю свое частое дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Отмечающее мой распад на части.

— Бриони.

Уверена, мне померещилось. То, как мое имя прозвучало из его уст, как этим трем слогам приданы тщательный вес и нарочитое намерение.

— Бриони. Эй, дыши, хорошо? Смотри на меня, — приказывает Волк. Он обхватывает мое лицо ладонями, кожа тепла. — Дыши. Чувствуй, как моя грудь движется напротив твоей.

Зажмуриваюсь и пытаюсь подстроиться под его дыхание, расширяя ребра в такт его на вдохе, двигаясь в унисон. Всё остальное отпадает — ветер, жестокий обрыв и уродливое пятно на камнях. Вот так, шаг за шагом прогрызаю путь обратно к себе.

Первые капли дождя шлепаются на щеки. Поворачиваюсь к влаге, в отчаянии, желая всего, что могло бы заземлить меня в теле, в настоящем.

И не позволяю себе думать.

Схватив Волка за рубашку, притягиваю его вниз, пока губы мужчины не зависают над моими. Пока не чувствую вкус пряности в каждом его выдохе, не ощущаю биение пульса всюду, где мы соприкасаемся. Секунды растягиваются. Момент, пронизанный ритмом дождя, нашими рваными выдохами.

Затем я приподнимаюсь и провожу губами по его губам.

Это едва ли поцелуй. Просто осторожное касание, бережный обмен дыханием. Нерешительный вопрос — и такой же нерешительный ответ, полный всех невысказанных вещей, что тлеют между нами. Его рот — откровение. Твердый и мягкий одновременно, легчайшая царапина щетины, то, как его дыхание слегка запинается, когда я открываюсь ему. Нежный, жадный голод.

Волк замирает — совершенное, застывшее удивление, словно я ошеломила его. Готовлюсь к отторжению, к насмешкам, которые наверняка последуют. Потому что, разумеется, этот прекрасный Бог не хочет…

Он останавливает безудержный поток мыслей, возвращая меня обратно, положив ладонь на затылок. Не отказ — мгновенная перезагрузка. В его глазах вопрос, когда они встречают мои.

Дождь теперь льет сильнее, пропитывая одежду насквозь, приклеивая волосы к коже.

— Сделай это снова, — шепчу я — безрассудная, дикая и изнывающая. — Поцелуй меня так, будто я не Бриони Девалиант. Не хочу быть ею сейчас. Поцелуй меня так, будто я кто-то другой.

Меня трясет. Он не может не видеть этого, не может не знать, что я буквально вишу на волоске.

— Кем же ты хочешь быть? — спрашивает он, тихо, словно доверяет секрет. С нежностью, на которую у него нет права.

Твоей.

Вслух выходит другое.

— Как бы ты целовал меня, будь я твоей возлюбленной? Если бы мог взять меня как угодно, не сдерживаясь?

Рычание рокочет в нем. Ладонь на моем затылке сжимается, Волк медлит, грудь движется быстрее.

— К черту всё, — произносит он.

А затем властно накрывает мои губы своими.

Нет места ни мыслям, ни дыханию. Ничего не существует за пределами этого: наши губы встречаются, дождь на разгоряченной коже, то, как он вжимает пальцы в мою рубашку, чтобы рывком притянуть ближе. Будто изголодался — ненасытно. Я хочу утонуть в этом чувстве и никогда не всплывать за воздухом. Здесь нет истории. Нет будущего и сложностей. Ничего, кроме скольжения его пальцев сквозь мои мокрые волосы и трения моих бедер о его. Волк целует так, будто умирал от желания попробовать меня на вкус и теперь хочет насладиться им. Он целует так, будто, возможно, хочет оставить себе.

Целует как лжец.

— Я не должен этого делать, — выдыхает он.

— Ты и не делаешь, — задыхаюсь в его губы. — Мы просто притворяемся. Это не по-настоящему.

Какая-то сложная эмоция мелькает в его чертах. Затем он вжимается губами в мои, заставляя меня замолчать, заставляя нас обоих замолчать. Язык Волка скользит по моему, теперь уже нежнее. Исследуя. Наслаждаясь. Одна из его ладоней обхватывает затылок, бережно наклоняя голову, чтобы поцеловать глубже.

— Признайся в чем-нибудь, — выдыхаю, дрожа. Изнывая от желания. — Секрет, который ты рассказал бы ей — но никогда мне.

Пальцы крепче сжимают мои волосы.

— Когда ты не разговаривала со мной, поздними ночами я мерил шагами коридор под дверью, пытаясь придумать, как бы заставить тебя произнести хоть слово. А однажды ночью услышал сквозь дверь твои тихие вздохи. Ты старалась не шуметь, заглушала звуки, — он зарывается носом в мою шею, и шепотом договаривает: — Ты издаешь прелестнейшие стоны, когда кончаешь.

О, боги.

Вспыхивают образы всех тех мгновений, что он исцелял меня, — оставлял ноющей и жаждущей. И после его ухода я падала лицом в матрас, проскальзывала пальцами в промежность и воображала, что скачу на нем. Выкрикивала свою разрядку в подушку, думая, что он не услышит. Но Волк слышал.

Жар собирается меж бедер, когда я представляю, как он стоит за дверью и вслушивается во все эти интимные звуки. Было ли у него когда-нибудь искушение войти? Прикоснуться? Сделать все те вещи, о которых я безмолвно молила в темноте?

— Расскажи еще, — говорю я.

— Когда начинаешь трогать себя, дыхание становится дрожащим, — он целует вдоль линии челюсти, ладонь хватается за мою рубашку, проскальзывает под нее и задевает кожу живота. — Немного неровным, будто сдерживаешь его. Будто тебе не хватает воздуха. Мне было любопытно, сколько пальцев ты используешь. Начинаешь ли с одного и доходишь до двух, затем до трех, когда дыхание учащается. Сжимаешь ли простыни и воображаешь ли, что это я.

Почти произношу его имя. Эвандер. Но тогда всё стало бы настоящим. Разбило игру, вынудило бы нас столкнуться с реальностью того, кто мы есть.

Теперь он безжалостен, срывает преграды.

— Как часто? Как часто ты трахаешь свои пальцы в моей постели?

Я сглатываю.

— После того как ты исцеляешь меня, каждый раз.

Он стонет, зарываясь носом туда, где на шее бьется пульс. Знаю, Волк должен чувствовать, как бешено и рвано он колотится.

— Что бы ты сделала, если бы я постучал? Если бы вошел?

Дрожащий выдох срывается с губ.

— Я бы сказала «да».

Глаза вспыхивают жаром, и затем его рот снова на моем. Слизываю дождь с его губ. Смакую вкус. Молния прорезает небо, раскат грома теряется под ревом крови в ушах. Мы соединены в каждой пылающей точке, и я не могу думать ни о чем, кроме жара его ладоней, тела, заключающего меня в клетку, и вкуса дождя на его губах.

Меня никогда не касались так. Грубо и благоговейно, умоляюще и властно. Это безумие. Взаимно гарантированное уничтожение. Должно быть, так ощущается проклятие — желать то, что неизбежно тебя уничтожит.

Но я не могу остановиться.

— Расскажи, что бы ты со мной сделал, — говорю я. Опьяненная ощущениями и изнывающая от желания увидеть, как далеко могу зайти. — Расскажи, как бы ты взял меня, если бы принадлежала тебе.

Он застывает и отстраняется, выражение лица вдруг становится ясным и трезвым.

— Мы же просто дурачимся, да? — слова обрушиваются, как смертельный удар. — Просто играем в притворство?

Реальность просачивается обратно, заливая пламя. Что я делаю, что я делаю, что я делаю? Забыла себя. Забыла, кто мы есть.

Если тревожишься о том, чтобы разбить мне сердце, — не стоит. Я в безопасности — не отдам его тебе.

Но опасность есть. Я была нечестна, потому что куда легче изображать безразличие, чем позволить Волку понять, что он зарывается в мои уязвимые места и заставляет забыть о доспехах.

Мое выражение лица меняется, стена снова встает на старое место.

— Разумеется. Чем еще это могло бы быть?

Что-то мелькает на его лице — вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить.

— Не привязываться. Никаких чувств, — произносит он твердо. — Просто игра.

Напоминание проворачивается, как лезвие в ране. Он отпускает меня мягко — настолько нежно, насколько вообще способен. Я просто дура, забывшая себя.

Запираю эти беспорядочные, неуместные чувства, пока голос наконец не становится ровным.

— Уже сказала тебе, мне ничего не грозит.

Умею лгать не хуже. Между хищником и добычей не бывает нежности. Нет доброты в промежутке между клинком и смертельным ударом.

— Унеси меня обратно, — говорю я. — Может, позже что-то всплывет насчет Росин.

Молния проносится по небу, за ней следует громкий раскат грома. Волк поднимает меня на руки, но прикосновение машинально, безразлично. Дождь льет сильнее.

Мне еще никогда не было так холодно.