Девалиант держит клинок так, словно рождена для него.

Ее фиалковые глаза сужаются, пока девушка смещает тело в правильную стойку. Полуденное солнце золотит ее волосы, обращая серебро в пламя, и оставляет всполохи света на щеках, когда она опускает голову. Девалиант сосредоточена. Смертоносна. Прекрасна. Я мог бы смотреть на нее так часами.

Бросок.

Нож с приятным глухим стуком входит в мишень на противоположной стороне сада. Грудь распирает — от гордости, быть может. Или это чувство собственничества? С каждым днем, что она остается здесь, всё труднее уловить разницу.

Потому что правда в том, что я одержим ею.

— Еще, — командует Амара. — И на этот раз не забывай дышать. В плечах слишком много напряжения.

Девалиант сжимает очередной клинок. Она вдыхает, переносит вес вперед и отправляет нож в полет.

Ослепительно.

Подхожу ближе, издавая низкий свист.

— Только посмотри, какой прогресс с ножами, которые ты выманила у меня.

Ее голова резко оборачивается.

— Это был комплимент?

— Цени — я редко их раздаю, — перевожу взгляд на Амару. — Можно тебя на минуту?

Амара кивает.

— Продолжай упражняться, — говорит она Девалиант, следуя за мной.

Веду ее к осыпающимся остаткам фонтана, задушенного плетистыми розами. Она скрещивает руки на груди, крылья вздрагивают, — замечаю вспышки пурпурного под пудрой, приглушающей их яркость. Истинный оттенок — единственный в своем роде, столь же узнаваемый, как мой.

— В чем дело? — спрашивает она.

Засовываю руки в карманы, изображая спокойствие, которого не чувствовал с тех пор, как нашел те расчлененные тела в Хеллевиге.

— Имя «Росин» тебе что-нибудь говорит?

Она наклоняет голову, обдумывая.

— Нет. А должно?

— Я охотился на крыс в Вартене, — сохраняю небрежный тон, но в мыслях вспыхивают картины склада — аккуратно сложенные части тел, груды слипшихся от крови перьев. — На тех, что торгуют частями тел на черном рынке.

Она вздрагивает.

— Старыми или свежими?

— Свежими, — мрачно говорю я.

— Блядь, — грудь расширяется на рваном вдохе. — Ладно. Продолжай.

— Место, на которое я наткнулся в Хеллевиге, выглядело как разделочный цех Кровавого Двора. Всплыло имя «Росин» вместе с инициалами КД. Подумал, может, ты знаешь что-то, учитывая знакомство с их особым гостеприимством.

При упоминании Кровавого Двора Амара каменеет. Магия потрескивает в воздухе, земля дрожит под ногами. Лишь вопрос времени, когда она вознесется. Постоянное давление низкого уровня стало спутником Амары — мир растягивает себя, чтобы вместить еще одного Вечного, вытачивает пространство для нее.

— В ямах имена часто менялись, — наконец произносит она. — Одни выбирали сами, другие были навязаны нам… — она обрывает себя, тяжело сглатывая. — «Росин» не припоминаю, но многое из того времени просто вырезала из памяти. Некоторые воспоминания не стоят того, чтобы их хранить.

Я киваю. Вспоминание — само по себе жестокая штука. Как бы глубоко мы ни зарывали тела, они всегда находят способ выбраться наружу. Преследуют в полуночные часы и скребут, скребут, скребут путь из ила.

— Понимаю, — говорю я. — Если что-то всплывет — хоть обрывок сведений…

— Скажу тебе, — безрадостный смех. — Ничего так не бодрит, как прогулка по залитой кровью аллее памяти, да? Почти так же весело, как твои прогулки по пеплу Турпори.

Я морщусь.

— Амара.

— Просто пообещай мне кое-что. Если придется втянуть в это Алексиоса, поклянись, что не дашь ему найти меня, ладно? Не хочу, чтобы он знал, что меня забрали в ямы и что я сделала, чтобы выжить там. Он не может… Мне нужно, чтобы он всё еще думал…

Что-то во мне смягчается. За твердой оболочкой она всё еще та испуганная девочка, что сражалась, убивала и прогрызала себе путь через кошмар — только чтобы выбраться из него, потеряв часть себя.

— Даю слово.

— Просто… слышу, как мир шепчет, понимаешь? И, кажется, это значит, что я скоро стану…

— Вечной. Знаю. Я чувствую это.

Она вертит кольцо на пальце. Единственное, что сохранила от своего Избранного.

— Не знаю, готова ли я.

— Мы справимся.

Прошло пять столетий с моего вознесения. Воспоминания потускнели, оставив лишь оттиски — холод, сокрушительное давление. То, как магия расщепляла меня на куски, прежде чем собрать обратно. Со мной был брат, когда я выполз из собственного пепла, и он удерживал меня, пока мир содрогался и взбрыкивал, приноравливаясь к новому Вечному.

Цена божественности, — однажды сказала мать, — в том, что прежде ты должен умереть.

— Есть место, далекое от любых демисов, — говорю ей. — Где ты сможешь отпустить себя без побочного урона. Я помогу тебе пройти через худшее.

— Алексиос и Северин почувствуют это, — замечает она.

Пожимаю плечами.

— Тогда я испепелю гору. Устрою разрушительный припадок ярости и пусть думают, что это одно из моих переменчивых настроений.

— А если Алексиос сдерет с тебя шкуру за это?

— Ничего такого, чего не переживал раньше.

Она запускает пальцы в волосы, заставляя себя собраться. Выражение лица становится плоским, стены возводятся обратно.

— Спасибо, — шепчет она.

— Да уж, пожалуйста. Не упоминай об этом. Серьезно, ни единого, блядь, слова никому. Мне нужно поддерживать репутацию бессердечного ублюдка.

Амара фыркает, часть напряжения уходит из ее плеч. Взгляд скользит по саду туда, где Девалиант посылает очередной клинок.

— Она становится хороша. Быстрые рефлексы, природный талант. Кто бы мог подумать?

Гордость трепещет во мне.

— Я. Думаешь, почему позволил ей жить?

— Потому что до смерти хочешь трахнуть ее?

— Какой грязный рот. Зачем, еще раз скажи, я тебя терплю?

Амара одаряет меня взглядом.

— Потому что я одна из горстки богов, способных тебя выносить, а тебе нужно столько друзей, сколько можешь собрать. Хочешь рассказать мне, почему смотришь на нее этими глазами?

Да еб твою…

— Какими глазами? — спрашиваю, прикидываясь дураком.

— Ты знаешь какими, придурок. Между вами что-то меняется.

Вспыхивает воспоминание: Девалиант в моих руках, когда летел с ней над Осбу. Ее смех, когда ловил и притягивал ближе.

Только сегодня. На этого мгновение я доверяю тебе.

Моя грудь сжимается. Отряхиваю этот образ, закапывая чувственное воспоминание поглубже.

— Ничего не меняется. Мы играем в игру. Она развлекает, пока мне это не наскучит.

— Ну да, — Амара издает короткий смешок. — Просто развлечение.

Считаю до десяти и пытаюсь напомнить, что когда Амара не строит из себя невыносимую мелкую дрянь, мне на самом деле нравится ее общество. Попытка задушить ее ничего не решит. И вышло бы грязно.

— Почему тебя это заботит? Сама сбросила Девалиант в мой сад со словами: «Она теперь твоя проблема, мудак. Развлекайся, убивая».

— Всё меняется, — говорит она. — И люди тоже — обычно когда мы слишком заняты, глядя в другую сторону, чтобы заметить. Внезапно они перестают помещаться в те аккуратные маленькие коробочки, в которые мы их засунули.

— Тогда я ломаю им кости, пока не поместятся.

Забыть — не вариант. Как и простить.

— Просто помни, — говорит она, — в некоторых играх не бывает победителей. Только жертвы.

Холодный, твердый узел всё туже затягивается под ложечкой. Нужно прекратить это, пока мы оба не наговорили дерьма, которое не сможем забрать обратно.

— Хватит, — обрываю равнодушно. — Не хотелось бы, чтобы этот разговор стал неприятным.

Амара приподнимает бровь.

— Неприятным для кого? Для тебя? Меня? Для нее?

Не доверяю себе. Кивнув в сторону неба, говорю:

— Иди. Я закончу урок. И не забудь снова нанести пудру на крылья, если хочешь скрыть цвет.

Губы Амары сжимаются в тонкую линию, но она уже отступает и разворачивает корпус, готовясь к полету. Ветер крепчает, шевеля темные крылья.

— Я ухожу. Но, Эвандер? Если тебе придется уничтожить ее, не разбивай ей сердце.

Затем она взмывает в небо мощным нисходящим взмахом, сотрясающим ветви вокруг. Смотрю в небо, пока она не исчезает за раскачивающимися деревьями, слова эхом звучат как обвинение.

Когда ты прикончишь эту девушку…

Ладони сжимаются по бокам. Всё еще чувствую как тело Девалиант прижималось к моему тогда, в небе. То, как она смеялась — беззащитно, немного дико. Эмоции в ее глазах, когда я ловил ее. Доверие. На несколько часов она доверяла мне там, в облаках, и какая-то часть меня изнывает и зудит от желания снова увидеть этот взгляд.

Придется вырезать эту часть из себя.

В некоторых играх не бывает победителей. Только жертвы.

Девалиант не оборачивается при моем приближение. Ее внимание приковано к аккуратному ряду клинков, разложенных на столе, но я знаю, что она всем телом ощущает меня. Вижу это в едва уловимом напряжении плеч, в том, как голова слегка наклоняется — вслушиваясь и отслеживая меня. Чувствует меня так же остро, как я всегда чувствую ее.

— Амара закончила изображать учителя сегодня? — она проводит пальцами по кромке кинжала.

— У нее есть дела. Беру на себя твою тренировку сегодня.

— Повезло мне, — Девалиант выбирает кинжал, пробуя вес на ладони. — Тогда возобновим игру. Не хотелось бы отлынивать от роли твоего развлечения.

Дерьмо.

— Сколько ты услышала?

— То, что донесло ветром, и этого было достаточно, — она крутит клинок туда-сюда, движения взволнованные. — Не тревожься о том, что разобьешь мне сердце. Я не настолько глупа, чтобы отдать его тебе.

— А если бы я забрал его? — не могу удержаться.

Девалиант бросает на меня острый взгляд.

— Тебе пришлось бы вырезать его из груди.

Она взводит свои границы, отступая за броню. И кто может винить ее? Мы оба знаем, что это такое.

Заставляю выражение лица оставаться бесстрастным. Даже скучающим. Незачем давать понять, как глубоко она забралась мне под кожу. То, что я желаю ее, не обязано ничего значить. Может, если трахну, это решит проблему.

Шагаю вперед, пока не вторгаюсь в ее пространство, достаточно близко, чтобы почувствовать жар тела и увидеть созвездие веснушек, разбросанных по переносице. Искры серебра, вплетенные в аметист ее глаз.

— На чем Амара остановилась?

Дрожь пробегает по ней от моей близости.

— На компенсации бокового ветра при броске.

Опустив ладони на бедра, разворачиваю ее лицом к истерзанной мишени. Движение прижимает Девалиант вплотную ко мне, и она издает тихий вздох, который простреливает прямиком в член.

— У тебя дурная привычка, — говорю, проводя ладонями вверх по ее бокам, — выдыхать слишком рано. Сила идет отсюда, — распластываю пальцы под ее ребрами. — Из центра. Выдыхать нужно в бросок, — большие пальцы находят ямочки в основании позвоночника и надавливают с мягким упреком, глядя, как трепещут ее ресницы. — Одно текучее движение отсюда, — постукиваю по ее грудине, — сюда, — медленной тягой прохожусь пальцами вниз по руке. — Понимаешь? От центра к конечности.

Губы приоткрываются, и она тяжело сглатывает, тело подается навстречу моему, будто создано, чтобы помещаться там.

Проклятье, хочу делать с этой женщиной ужасные вещи.

Опасная мысль. Убей ее.

Отступаю, давая Девалиант пространство.

— Теперь отведи руку назад и прицелься в мишень. Учти расстояние, скорость ветра и дугу броска. Затем вдохни.

Девушка слушается, мышцы напрягаются, пока она сосредотачивается. Грудь расширяется на вдохе.

— Выдохни. И бросай.

Девалиант выпускает контролируемый выдох — а затем резко делает выпад вперед. Нож вонзается в мишень, на этот раз немного ближе к центру.

— Неплохо, — подбираю оружие, вжимая его в ее ожидающую ладонь. — Но в этот раз не обращайся с ним как с луком. Там всё сводится к точной механике натяжения и спуска, — снова огибаю ее своим телом. — Метание ножей — более интимное искусство.

— В каком смысле?

— Оно о том, чтобы научиться двигать телом в точности как надо. Как разворачиваться. Угол руки. Ритм дыхания… — демонстрирую движение, давая ей прочувствовать перекат бедер. — Каждая часть тебя работает как одно целое. Нужно выучить вес и баланс оружия, то, как оно сидит в руке. Нужное количество давления в правильный момент, — пальцы скользят вверх по внутренней стороне ее руки, девушку пробирает дрожь, с которой она, кажется, ничего не может поделать. — Ты слушаешь, что оно тебе говорит. Как хочет двигаться.

— А затем? — едва слышный шепот.

— Затем ты наращиваешь напряжение, — еще одна демонстрация, медленнее на этот раз. — Отводишь назад, чувствуя, как растет предвкушение. Как всё сужается до момента идеального совмещения. Когда отпускаешь нож в полет, дело не в том, чтобы принудить его попасть в цель. Дело в том, чтобы довериться, — вся эта тщательная подготовка и глубокое знание направят клинок.

Ее грудь поднимается и опускается, быстро.

— Как танец.

— Или соблазнение.

Она резко вдыхает.

— Я… Что?

— Нельзя просто повторять движения и ожидать, что это сработает. Нужно уделять внимание. Учиться касаться в точности так… — ладонь скользит вниз по ее боку, останавливаясь на бедре, — чтобы создать отклик, которого ты хочешь.

Еще один тихий звук срывается с ее губ — какой-то приглушенный, жаждущий. Молю звезды о терпении, а за неимением его — о достаточном равнодушии, чтобы унять твердеющий член.

Контролируй себя, жалкий уебок.

— Попробуй снова, — говорю ей, отступая. — Но на этот раз перестань столько думать. Позволь телу вспомнить, что оно хочет делать.

В Девалиант происходит перемена. Мышцы расслабляются, пальцы скользят по клинку в ласке — будто она изучает его, понимает. Брови сходятся в сосредоточении, когда она отводит руку назад. Нож покидает ладонь в идеальной дуге, и затем…

Тук.

Попала. В гребаный. Центр.

— Я сделала это! — она разворачивается ко мне, глаза сияют победой. — Ты видел? На самом деле…

Слова умирают, когда наши взгляды встречаются. Глаза падают на мой рот, и я знаю — знаю, — что она позволила бы мне поцеловать ее. Больше, чем позволила бы. Девалиант смотрит на меня так, будто готова впечатать меня в стену и взять то, что хочет.

Сделай это, — рычит чудовище во мне. — Возьми ее рот. Сделай своей.

Успокойся, блядь, — огрызается рациональная часть меня.

Не в силах остановить себя протягиваю руку и провожу костяшками по ее щеке.

— Ты хорошо справилась.

Мы стоим слишком близко. Достаточно, чтобы я чувствовал ее дыхание на своем лице, видел, как расширились зрачки. Всё, что мне нужно сделать, — наклониться на несколько дюймов…

Она моргает, будто выходя из транса, и отступает.

— Думаю, на сегодня, пожалуй, хватит. Можем продолжить завтра?

— Не смогу заниматься с тобой ближайшие несколько дней.

Брови Девалиант сходятся.

— Почему?

Запрокидываю голову, рассматривая небо и его темнеющие полосы бирюзы и фиалкового. Знакомое напряжение уже собирается, тело гармонизируется с магией в воздухе — зов мира.

— Ты когда-нибудь слышала об Этерии?

Складка углубляется.

— Нет. А должна?

— Это небесное событие, происходящее каждые сто лет или около того. Пересопряжение полярностей и энергий⁴¹, приносящее настоящее зрелище на небеса, — бросаю на нее взгляд, гадая, как она это воспримет. — Оно также запускает биологический императив⁴² в обитателях Сциллари. Особенно в самцах.

Краска заливает ее щеки.

— Вызывает гон⁴³? У всех?

— Только у непривязанных.

— И ты…

— Весьма непривязан, — дарю ей быструю улыбку. — Люди почти истребили популяцию Вечных во время войны, и это дестабилизировало магию. Сциллари с тех пор пытается компенсировать.

— Побуждая стремление к… — она взмахивает рукой, и румянец углубляется, — спариванию.

Я киваю.

— Двое сильных демисов могут создать будущего Вечного. Дело Мира — решать, достоин ли демис вознесения, чтобы заявить права на территорию. Сциллари нужно как минимум восемь Вечных, чтобы оставаться стабильной. Десять предпочтительнее.

— Полагаю, это звучит разумно, — Девалиант прочищает горло, медля. — Ты упомянул, что война создала неравновесие в ваших числах. Думала, только Вечные могут убивать Вечных. Как люди сумели убрать столько вас, что мир всё еще компенсирует столетия спустя?

Лед кристаллизуется в венах.

Она не знает. Разумеется, не знает. Они вычистили историю добела, рисовали себя жертвами, пока пожирали нашу плоть и силу, пока подвешивали нас и разрезали на части и…

Запираю это, не давая ей ничего, кроме плоского взгляда, который оттачивал столетиями.

— Ты полна вопросов сегодня.

Она распознает минное поле и отступает. Умная девочка.

— Что насчет Амары?

Взвешиваю слова.

— Амара связана душой. Она почувствует притяжение своего Избранного и сделает всё возможное, чтобы избежать его. Он был недостоин ее.

— Ее Избранного? Кто?

— Совать нос в чужие романтические дела грубо, Девалиант. Разве тебе никто этого не говорил?

— Однажды или дважды, — произносит она с кривой усмешкой на губах.

— Что ж, если бы Амара хотела, чтобы ты знала подробности ее любовной жизни, она бы рассказала тебе. А пока уберусь куда-нибудь, где с меньшей вероятностью, — трахну тебя до беспамятства на каждой поверхности в этой башне, — буду мешать тебе.

— Ах. Ну что ж, тогда, — Девалиант отвешивает глумливый полупоклон, — надеюсь, ты останешься с целым членом.

— Твоя забота о моем члене должным образом отмечена и оценена.

Собираюсь укусить ее. Оставить отметины…

— Волк, — голос Девалиант прорезает туман похоти. — Есть кое-что еще. То имя, которое вы с Амарой упоминали раньше, — Росин. Кажется, видела его раньше.

Я замираю.

— Где?

— В Хеллевиге, — она резко трясет головой. — Но не могу вспомнить контекст. Когда пытаюсь, похоже на то, как пробираться сквозь туман. Разум просто уходит…

— К Дуэхавну, — заканчиваю, в точности зная, как травма запирает воспоминания под замок.

Она вздрагивает.

— Верно.

Последняя защита разума — возводить стены вокруг худших моментов, удерживая их там, где они не могут причинить большего урона. Но эти стены не разбирают. Они забирают всё — хорошее и плохое, — и хоронят это.

— Знаешь, где Амара нашла меня? — вопрос выходит осторожным, будто она готовится к удару.

— Да.

Девалиант выдыхает, и это звучит как капитуляция.

— Отнеси меня туда.

Нет. Каждый инстинкт вопит против. Везти ее обратно туда, где она почти умерла, где кто-то пытался убить ее, — напрашиваться на то, чтобы она сломалась. Оно того не стоит. Даже если это могло бы дать нужные ответы.

— Послушай меня, — ловлю ее подбородок в нежный захват, запрокидывая лицо к своему. — Ты не обязана возвращаться. Не сейчас. Только, когда будешь готова.

Медленно, так медленно она поднимает глаза к моим.

— Мне нужно увидеть это.

Будь я проклят. Когда она смотрит на меня так, я бессилен отказать ей.

— Хорошо, — бормочу, раскрывая объятия. — Иди сюда.

Она шагает в мои объятия без колебаний. Это застает меня врасплох — ее доверие, то, как она приникает ко мне так легко.

Распахиваю крылья и прижимаю Девалиант к себе, взмывая в небо.