Есть старая вартенская сказка, где говорится, что каждый рождается с двумя змеями, свернувшимися вокруг сердца.

Обе начинают жизнь с равным возможностями, вскормленные человеческими чувствами. Темная змея питается яростью, болью и тем, что мы хороним глубоко внутри. Светлая змея поедает любовь и счастье — всё то радостное, от чего становится хорошо.

Одной из змей суждено обвиться вокруг твоих ребер плотнее и стать частью тебя. Со временем она питает тебя теми чувствами, которыми кормилась, и отдает обратно всё, что забрала. Другой змее суждено голодать и умереть.

Выживает та, которую ты кормишь.

Всякий раз, как я входила в Пустоту, темная змея становилась лишь жирнее. Когда дядя бросил меня на Дуэхавне, и я очнулась со всей той яростью внутри, она обожралась на пиру.

И теперь я не знаю, как перестать кормить ее.

Мы одинаковы, Девалиант. Оба гнием изнутри. Единственная разница в том, что я, по крайней мере, честен в этом.

Шипы раздирают кожу, пока дергаю сорняки, но я приветствую эту боль. Десять маленьких порезов, десять мгновений отвлечения от его голоса, скручивающего мысли. Рвануть. Ужалить. Истечь кровью. Яркие, горячие точки реальности в бесчувственном тумане всего остального. Если крепче ухвачусь за эту боль, может, сумею ненадолго заглушить всё прочее. Эту боль я выбрала сама. Она подчиняется мне.

Сдери всю эту наигранную сладость — и ты так же искорежена, как я. Такая же голодная. Такая же свирепая, — эхом повторяются в голове слова Волка.

— Ты снова их расстраиваешь.

Сердце бьется о ребра при звуке его голоса. Не отрываю взгляда от земли, отказываясь замечать его присутствие. Отказываясь дарить Волку удовлетворение.

— Розам не нравится, когда ты истекаешь на них кровью в гневе.

— Они задушены запустением, — произношу сквозь зубы. — Удивительно, что они вообще что-то чувствуют.

— Девалиант. Посмотри на меня.

Так и подмывает велеть ему оставить меня в покое, но едва ли он послушает. Волк хочет сломить меня.

Вскидываю подбородок. Его силуэт подсвечен сзади умирающим солнцем, перья позолочены янтарем. Волк без рубашки — мускулы и сияющая кожа напоказ. Такой прекрасный, что тело сводит болью.

Он преодолевает расстояние несколькими размеренными шагами.

— Дай посмотреть.

Пальцы смыкаются на моем запястье, поворачивая ладонь, чтобы изучить повреждения. Электрический ток течет по нервам в точке соприкосновения.

— Эти глубокие, — произносит он, проводя большим пальцем по самому сильному порезу. Едва подавляю болезненное шипение. — Розы наказывают тебя. Так они говорят. Так дают понять, когда пора остановиться.

Выдергиваю ладони из его хватки.

— Справлюсь с парой царапин.

Задумчивый наклон головы.

— Это ты наказываешь себя за что-то? Или просто срываешь досаду на моем саде, потому что не можешь сорвать ее на мне?

— Уж ты-то знаешь толк в том, как отвлечься от гнева, правда?

Его глаза на краткий миг смыкаются.

— То, что ты с собой делаешь, — не о прошлой ночи.

Я могла бы уклоняться, как всегда. Спрятаться за яростью и ненавистью, повторять привычные пустые слова, которыми держу людей на расстоянии вытянутой руки. Но это на нем не сработает. Никогда не срабатывало — с того самого мгновения в Хеллевиге, когда он взглянул на меня, понял голод под моей кожей и позволил разрезать себя.

А та темная змея всё кормилась, и кормилась, и кормилась.

— Поэтому тебя и зовут Волком? — глумлюсь я. — Потому что ты вцепился в меня, как пес в кость? Сорняки сами себя не выдернут.

— То есть первым твоим порывом было швырнуть себя в розовый куст и истекать на него кровью, пока что-то не поддастся? Либо шипы, либо твоя кожа?

— Так это ты позволяешь им расти как попало! Может, если бы тебя волновало что-то помимо роли мясника для миров и игр со мной, твои цветы не пожирали бы проклятую башню!

— Довольно.

Эмоция мелькает на его лице — вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить, но, не знай я его лучше, назвала бы это сожалением.

Затем он присаживается на корточки позади меня, распахивая крылья для равновесия. Волк притягивает меня меж своих ног, спина прижата к его груди. Так близко, его запах вторгается в мои ощущения — цитрус и петрикор³⁶. Он наполняет легкие, пока у меня не начинает кружиться голова.

— Вот так, — Волк обхватывает меня, заточая меж своих рук. — Здесь нужна сноровка.

Резко вдыхаю, когда он берет мои ладони, — всё во мне внезапно вспыхивает жизнью от его прикосновения. Желанием.

— Если хочешь понять что-то, — бормочет он мне в ухо, — нужно познать его природу. То, что заставляет чувствовать, — его голос понижается до интимного. Будто мы делимся тайнами в темноте. — Эти розы не такие, как их обычные двойники в Вартене. Они чувствуют любую досаду и нетерпение, хлещущие по ним. Прислушайся. Они пытаются тебе что-то сказать, но ты слишком занята борьбой, чтобы услышать. Чувствуй мои руки.

Смотрю, как он кладет свои ладони под мои и разрыхляет почву. Его движения медленны, почти благоговейны, пока Волк показывает, как выманить самые упрямые сорняки.

— Когда розы ощущают от тебя только гнев, они хлещут в ответ, стоит приблизиться. Терпение — вот ключ. Нельзя идти напролом, как женщина на тропе войны, иначе тебя разорвут в клочья. Не нужно торопиться.

Мое лицо заливает жаром, желудок совершает кульбит. Знаю, что он говорит не только о розах.

— Мягче, мягче, — журит он, когда я порываюсь выдрать скрученный корень. — Докажи, что ты не угроза, и, возможно, тебя удивит, с какой охотой они откроются и позволят добраться до того, что их ранит.

— С каких это пор тебе захотелось быть мягким?

Тяжелый выдох в мой затылок.

— Пять минут. Это всё, о чем прошу. Пять минут, когда ты не борешься со мной на каждом шагу. Позволь направлять тебя, — его пальцы переплетаются с моими, погружая ладонь в почву. — Выдохни из себя гнев, — приказывает он мягко. — Это жестокое побуждение главенствовать, заставить мир гнуться и ломаться под твою волю — ты должна отпустить его. Здесь оно приведет лишь к тому, что ты истечешь кровью до последней капли.

— Скажи, что ты видишь в этом иронию, — шепчу я.

Его зубы задевают мочку моего уха в предостережении.

— Не давай повода передумать насчет этого маленького урока, — шепчет он в ответ.

Выдохни из себя гнев. Отпусти его. Две змеи, обвившиеся вокруг твоего сердца. Какая выживет?

Та, которую ты кормишь.

И я замолкаю. Позволяю Волку вести, его тело движется вместе с моим, пока он показывает, как задобрить розы. Очень похоже на своеобразный танец— медленное скольжение его мозолей по моим костяшкам, непристойный способ, каким мы состыковываемся, ритмичное сжатие и скольжение пальцев в земле. Толчок и притяжение. Отдача и принятие. Он наступает — я отхожу. Он требует — я уступаю. Снова и снова, неумолимые, как океанский прилив, стачивающий камень.

— Вот так, — одобрение в его голосе посылает жидкий жар в низ живота. — Ты быстро учишься.

Это ощущается… хорошо. Излить себя в эту простую задачу и позволить всему остальному отступить на задний план. Плотное тепло его тела просачивается в мою кожу, заземляя. Усмиряя. Бессознательно растворяюсь в нем, тело обмякает.

Если он и удивлен капитуляцией, то не показывает этого. Только смещает вес, чтобы лучше поддерживать меня.

Я теряюсь в ощущениях. Скольжение его мозолей по моим ладоням. Ровный стук сердца в мой позвоночник. Здесь нет места гневу. Есть только это. Он. Я. Розы.

— Так почему тебя зовут Волком? — спрашиваю, заполняя тишину.

— У многих богов по несколько имен, — говорит он, наклоняясь через меня, чтобы дернуть узел бирюзовых сорняков. — Тех, что даны при рождении. И тех, что мы зарабатываем.

— Это не ответ.

Краем глаза вижу кривую усмешку.

— Как, по-твоему, меня следовало бы называть?

— Ястреб, может быть. Из-за крыльев. Или другое птичье имя.

Он мягко смеется, сжимая одну руку на талии, пока наклоняется вперед, чтобы шепнуть на ухо:

— Я напоминаю тебе птицу? — его зубы задевают мою шею. — Или волка?

Ну, тут он меня поймал.

— Крылья не уникальны в Сциллари, — добавляет он. — Заработанные имена не происходят от того, с чем мы все рождаемся.

— Тогда как ты заработал свое имя?

Он замолкает, а затем говорит.

— Ты задаешь чересчур много вопросов.

Я не давлю. Складываю тайну его имени вместе со всеми остальными — почему он позволяет этим розам дичать, когда явно их любит, почему ненавидит мою семью. Все эти крупицы, которые он прячет, громоздятся, как камни. Потому что сейчас он досягаем. Уязвим. Мужчина под божеством — тот, кто, возможно, нравился бы мне, если бы мы не были теми, кто мы есть.

— Это почти мило, — говорю в сгущающиеся сумерки, — когда ты не грозишься сожрать мое сердце.

Запинка в его дыхании. Чувствую шепот улыбки, спрятанной в изгибе моей шеи.

— Ох, Бриони Девалиант. Это был комплимент? Мне стоит тревожиться?

— Просто наслаждаюсь переменой темпа, — сосредотачиваюсь на гипнотическом движении его пальцев поверх моих. На том, как кожа мерцает звездной пылью в опускающейся ночи — такой поразительный контраст опалесцирующему³⁷ блеску моей собственной. — Жду, когда мы вернемся к нашей обычной враждебности.

Руки, обнимающие меня, напрягаются, а затем расслабляются.

— Не всё должно быть битвой. Иногда божество — это просто мужчина, желающий, чтобы тебе стало хорошо после того, как он заставил тебя чувствовать себя плохо, — он замолкает, и когда говорит снова, слова будто вытягивают из него силой. — Иногда он говорит и делает непроизносимое дерьмо, которое не может забрать обратно. Он лажает и пытается всё исправить.

— Это твой способ извиниться? — рискую бросить на него взгляд.

— Да. Это не было… — он выдувает короткий, досадливый выдох. Отдающий теплом прямо в мой затылок. — Прошлая ночь была не о тебе. Не совсем.

Вчера на его лице была эмоция. Под маниакальным блеском, рычанием и лязгом челюстей у моей яремной вены пряталась боль — такая глубокая, что резала, как стекло.

— Что-то ранило тебя, — говорю, тщательно выбирая слова.

Что-то сломало тебя.

— Да.

Мое сердце спотыкается и запинается. Я прочищаю горло.

— Многие раны кровоточат под кожей, — тихо говорю, думая о своих днях в Хеллевиге. — Их не видно, но чувствуешь их с каждым вздохом. Хуже, когда кто-то еще видит, как ты разваливаешься на части, — мои руки теперь дрожат, но я заставляю себя продолжать. — Особенно если это кто-то, кого ты ненавидишь. Будто вручаешь ему нож, зная, что истечешь кровью по всему полу. Но так одновременно и легче, потому что этот человек уже изнывает от желания ранить тебя. И это значит, что тебе не придется самой запускать пальцы в рану. Получаешь агонию без вины.

Он ничего не говорит. Только кладет подбородок на мое плечо, и что-то в груди сбивается от этой будничной близости. От того, как легко мы подходим друг другу, когда не сражаемся.

— Ты не обязан рассказывать подробности, — говорю я. — Храни свои тайны, если нуждаешься в них. Но никогда больше не используй мои руки, чтобы ранить себя. Только не так.

Его грудь расширяется за моей спиной на вдохе.

— Не буду, — наконец произносит он так тихо, что я едва слышу.

Мы остаемся в таком положении еще несколько минут. Смотрим, как истекает солнце, слушаем, как ветер шелестит меж деревьев. Его ладонь гладит мою.

Затем он выпускает меня и поднимается на ноги. Сразу же чувствую пустоту.

— Вот, — он отстегивает двойные ножны на поясе. Когда вкладывает их мне в ладонь, рукояти еще теплые от его кожи. — Два метательных клинка, турпорийская сталь. Один — для ухода за моим садом, а второй — в качестве извинения.

Провожу пальцем по кинжалу.

— А другие два, о которых говорила Амара?

Он сверкает усмешкой.

— Я не расстаюсь сталью, выкованной богами, по прихоти, врагиня. Тебе придется заслужить их. Удиви — и они твои, — он шагает обратно к башне. — Постарайся больше не злить мои розы, — бросает он через плечо. — Как закончишь здесь, найди меня. Позабочусь о твоих ранах.

Остаюсь одна — и со мной лишь исчезающее ощущение его прикосновений.

Если хочешь понять кого-то, нужно познать его природу.

Выдыхаю и думаю о ладонях Эвандера, направлявших мои. Закрываю глаза, вдыхаю сладкий аромат роз и позволяю всем чувствам истечь, пока не остается ничего, кроме цели.

Выживает та змея, которую ты кормишь.

Шипы расступаются предо мной, как вода.