Триста лет назад я осознал, что вартенская плототорговля столь обширна, что охватывает весь мир смертных.

Торговцы отточили свои схемы до искусства — сети покупателей и продавцов в каждом крупном городе, взятки для смазывания нужных ладоней, тайные стуки и коды, передаваемые шепотом. И на продажу шли не только части наших тел. В некоторых местах богов сажали в клетки, избивали и использовали в кровавых зрелищах для человеческих увеселений. Люди ставили немалые аурелии, чтобы смотреть, как мы бьемся насмерть.

Но у черных рынков есть уязвимости, — достаточно одного наркомана, развязавшего язык и упомянувшего части демисов, что продают в доках.

Я не забыл о том ублюдке в Вальчеке месяц назад. Зефир копала, расследуя исчезновение демисов, которых держали на Шелковой улице, и, пусть информации о жертвах нет, она взяла след. Мы здесь, чтобы посмотреть, куда он ведет.

Крылья подрагивают, пока разминаю плечи, расслабляя мышцы. Я готов ко всему. Стою вместе с Элиасом и Аркадией на крыше напротив полуразрушенного склада на окраине Хеллевига — возможного источника для операции в Вальчеке. Моя магия стелется над нами, закручивая свет, чтобы сделать незримыми.

Какая обстановка с твоей стороны, Зефир?

Спрашиваю в ментальную связь, которую Алексиос держит открытой между мной и командой.

Зефир обходит периметр на уровне улицы, черные крылья вплавляют ее в тени.

Никакого движения внутри, насколько могу видеть.

Ментальный голос Зефир спокоен и сдержан, как всегда.

Охраны почти нет. Либо они самоуверенны, либо это ловушка.

Снова оглядываю здание. Толстая каменная кладка, плоская крыша, по фасаду разбросано несколько маленьких окон. Сбоку выцветшая краска гласит «Дж. Смит и Ко. Медицинское снабжение». Дверь на восточной стене выглядит перспективной для проникновения.

Есть конкретные сведения, кому принадлежит эта дыра?

Нет. Мои осведомители отметили необычные схемы отгрузок отсюда за последние несколько месяцев. Кто-то пытался затемнить грузовые манифесты и замести следы, но я проследила финансовый след до Вальчека. Это было непросто.

— Ублюдки, — бормочет Аркадия.

— Они всегда прокалываются, рано или поздно. — Элиас нетерпеливо постукивает пальцем по бедру. — Не видел такого спроса на пыль с самых времен перед Пожиранием. Плототорговцы снова наглеют.

Пыль. Человеческий жаргон для останков наших мертвых. Крылья ценятся выше всего — большая концентрация магии, — затем идут кости и органы, иссушенные и перемолотые для легкого потребления.

Вклинивается Алексиос, его присутствие затапливает ментальную связь с его трона в Астерии.

Проверните это быстро и чисто. Берите пленных для допроса. Вытаскивайте выживших.

Затем только для Зефир.

Без рисков, Шепот.

Интересно, осознает ли он вообще, как меняется его голос, когда он говорит с ней. Случись что-нибудь с начальницей шпионов, Алексиос разодрал бы миры дважды.

Держи периметр, — говорю Зефир. Подай знак, если заметишь угрозу.

Спрыгиваю с крыши, Аркадия и Элиас — сразу за мной. Мы касаемся земли в переулке, и я выбиваю дверь ударом ноги, щепки разлетаются вокруг сапога. Химическая вонь ударяет в нос — достаточно резкая, чтобы заслезились глаза. Под ней — тяжелый гул магии. Свежей магии.

Вдоль стен тянутся полки, уставленные различными травами и снадобьями. Слева от меня — большой деревянный ледник для поддержания температуры в помещении, типичный для разделочных цехов. Ряды керамических, жестяных и стеклянных емкостей заполняют остальное пространство.

Элиас осматривает контейнеры, совершая медленный обход.

— Старые аптекарские холодильники — идеальное прикрытие для разделочного цеха, если вдуматься. Формальдегид и хирургический спирт многое маскируют.

Аркадия приоткрывает крышку и давится рвотным позывом.

— Всё равно что устроить скотобойню в парфюмерной лавке.

Оцениваю входы и выходы, любые потенциальные укрытия. Если эти плототорговцы поглощают части богов, значит, в их распоряжении достаточно силы, чтобы сравняться с демисом. Они смогут ранить или даже убить мою команду, если не будем осторожны.

— Рассредоточиться, — говорю я. — Зачистить здание, комнату за комнатой. Смотреть под ноги, искать ловушки.

Элиас и Аркадия уходят вправо, я беру левую сторону. Всё здание стонет и оседает вокруг нас. В остальном — тишина. Магия гудит под кожей, готовая вырваться на волю.

Голос Аркадии звучит в голове.

Стойте. Слышите?

Да, слышу — ритмичный звук, просачивающийся сквозь стены.

Тик-тик-тик.

Тик-тик-тик.

Взрыватели отсчитывают ход.

А под тиканьем, погребенный под вонью химикатов…

— Наружу! — рычу. — Чую порошковую турпорийскую сталь!

Разворачиваюсь, бегу к остальным и хватаю Аркадию, практически швыряя ее к выбитой двери. Элиас подныривает под мою руку и пересекает порог в считанные секунды.

Волк! — крик Зефир. Вытаскивай свою задницу оттуда!

Уже мысленно вычерчиваю радиус взрыва. В таком строении все несущие опоры будут начинены зарядами, достаточными, чтобы превратить здание в пыль. Даже остаточные количества порошковой турпорийской стали выжгут демису легкие, но та концентрация, что я чую в снаряжении? Она пробьет наше исцеление насквозь и, возможно, действительно уничтожит команду, если они не отойдут достаточно далеко от взрыва.

Но для Вечного это будет просто больно до дрожи.

Поставлю щит и приму взрыв. Посмотрю, есть ли выжившие.

Несусь по лестнице. Нижний уровень открывается в коридор, беру резко влево, проталкиваясь всё глубже, пока не достигаю укрепленной стальной двери, изъеденной ржавчиной. Выбиваю ее сапогом.

Зловоние обрушивается на меня. Внезапно оказываюсь отброшен в прошлое, в войну, в мой последний рейд — все воспоминания накладываются на настоящее.

Неровные каменные стены вздымаются со всех сторон. Потроха запеклись в щелях между каменными плитами, обратившись почти в черное. Кандалы свисают сверху — цепи, толстые от ржавчины и ошметков плоти, — и по каждой поверхности разбрызгана кровь. Литры. Стол занимает центр пола, исчерченный перекрестными бороздами, — стол для вскрытия. А то, что распластано на этой платформе…

Бойня. Изуродованные конечности и органы. И перья — агатовые, красные, пурпурные, золотые — вырванные и сваленные в кучи.

Но это не воспоминания столетней давности. Это происходит сейчас, снова.

Ты никогда по-настоящему не покидаешь войну, — однажды сказал мне брат. — Сколько бы времени и расстояния ни проложил между собой и полями смерти.

Никто из нас так и не выбрался из тех окопов. Война не перестает следовать за нами, вонзая зубы и когти и утягивая на дно снова.

— Блядь, — выдыхаю я.

Трое мертвых.

Докладываю остальным, хватая пригоршню слипшихся от крови перьев и убирая их в доспех, чтобы принести для опознания.

Ни выживших, ни следов плототорговцев. Должно быть, пронюхали о нас и смылись. Держитесь подальше, пока разбираюсь со взрывом.

Я не жду ответа. Сила уже нарастает. Раскидываю ощущения, картографируя каждый заряд, пока опускаюсь на колени. Крылья широко распахиваются, когда огонь ревет сквозь меня, прожигая горящие тропы под кожей, пока придаю энергии форму щита.

Всё становится белым.

Взрывы пронзают склад. Камень крошится в пыль, опорные балки ломаются, дерево разлетается в щепки. Кровь стекает по моему лицу — турпорийская сталь жжет кожу, пока я удерживаю щит.

Принимаю разрушение и даю ему фокус, придавая взрыву форму своей волей и перекаляя обломки, пока камень не начинает светиться красным и от забитых демисов не остается ничего. Подуровни обрушиваются контролируемой имплозией³⁵, направляя опустошение вниз, вниз, вниз…

Пока не остается лишь оседающая пыль, дым, треск тлеющих углей и стон здания, выпотрошенного до основания. Соседние постройки остаются нетронутыми — ни единого треснувшего окна. Но в эпицентре? Лишь кратер с дымящимся крошевом.

Позволяю щиту опасть и поднимаюсь из руин. Рубашка висит кровавыми лохмотьями, раны сочатся, пока плоть срастается обратно. Мышцы будут ныть еще несколько часов, но я переживал и худшее.

Прохожусь взглядом по завалам в последний раз. Вспышка чего-то под наполовину обгорелым куском дерева цепляет внимание — маленькая книжица, каким-то чудом всё еще целая, хотя всё вокруг разнесло к чертям. Выдираю ее и заталкиваю в куртку, взмывая в небо.

Остальные ждут в переулке, когда я спускаюсь.

Элиас окидывает меня оценивающим взглядом.

— Выглядишь так, будто дерьмом переболел.

— Иди на хер, со всей душой, — огрызаюсь, посылая ему испепеляющий взор.

— Ты что-нибудь нашел? — спрашивает Аркадия.

Вытаскиваю обугленную книгу и протягиваю ее Зефир.

— Почти всё сгорело.

Она забирает ее у меня, пальцы нежны, пока она открывает обложку и пробегает взглядом по почерневшей странице.

— Похоже на гроссбух. Полный комплект маховых перьев. Предыдущая запрашиваемая цена удвоена.

Сквозь сознание проносится образ отсеченных крыльев и оперения, свалявшегося от крови.

Она переворачивает страницу, мрачно продолжая.

— Проверка действенности костного мозга и требухи. Доставка организована через слепую передачу. «Росин» доставлена. Дважды подтверждено с контактом КД, готово к обработке…

В моих венах кристаллизуется лед.

— «КД». Кровавый Двор?

Элиас бранится шепотом.

— Кто-то возрождает ямы.

Место, где полубогов заставляли рубить друг друга на куски для забавы людей. Где мой брат провел недели в пытках и надругательствах, пока я искал его. А Амара — и того дольше.

— «Росин» тебе о чем-нибудь говорит? — спрашиваю Зефир, выдавливая слова сквозь ком в горле. — Какой-то шифр?

Она глядит на страницу, размышляя.

— Может быть. Или имя? Что бы это ни значило, они получают поставку пыли.

Я думаю о сломанных крыльях. Об оскверненной плоти. О выживших на полу разделочных комнат, ждущих смерти или того, что хуже. Знакомая ненависть сотрясает тело — потребность вырезать всех до единого, заставить каждого ублюдка, сотворившего это, заплатить.

Сжав челюсти, осторожно достаю перья из доспеха.

— Для опознания и похорон.

Зефир принимает их с благоговением.

— Передам Алексиосу доклад. Всё еще иду по следам других пропавших демисов. Если у меня появится новая информация, нам, возможно, придется действовать быстро. После этого они станут осторожнее. Элиас? Идешь со мной, — она бросает взгляд на меня и Аркадию, выражение ее лица смягчается на долю. — Отдохните.

Мы с Аркадией провожаем взглядом, как они взмывают в небо. Силуэты сияют на фоне звезд еще мгновение, прежде чем исчезнуть в ночи.

— Ты в порядке? — спрашивает она, серебряные крылья подрагивают.

— Исцелюсь.

— Я не об этом.

В этих меркуриевых глазах сквозит тревога. Понимание. Аркадия потеряла братьев в Пожирании, она знает, каково это — потерять часть себя. Мы все знаем.

— Нет, — тихо произношу. — Я, блядь, совсем не в порядке.

Ее ладонь ложится на мое предплечье.

— Что тебе нужно?

Ты, — хочется сказать. — Заставь меня почувствовать хоть что-то.

Аркадия позволила бы мне забыться в ней, если бы попросил. Я мог бы остаться во дворце и трахать ее, пока мысли не затихнут, — проделывал это сотню раз прежде. Знаю, как разбить ее и собрать обратно, как заставить кричать в наслаждении. Было бы так просто позволить ей заглушить боль хоть ненадолго.

Но когда я представляю женщину, лежащую подо мной в постели, вижу не Аркадию.

Я вижу Девалиант — она глядит на меня снизу вверх этими вызывающими фиалковыми глазами. Серебристые волосы разметались по простыням. Тело движется навстречу моему.

А она — напоминание о каждой проклятой вещи, что случилась с моим миром.

Я настолько отвратителен самому себе, что даже не могу смотреть на Аркадию.

— Иди домой. Я разберусь.

Воспоминания изнутри колотят о череп, пока шагаю по коридору башни.

Искромсанные тела. Вырванные и сложенные в стопки перья.

«Росин» доставлена. Дважды подтверждено с контактом КД.

Завернув за угол, резко останавливаюсь.

Нет. Блядь, нет.

Девалиант замерла возле той самой двери, к которой я запретил ей приближаться. Кончики пальцев едва касаются обсидиановой печати в центре, обводят края, сглаженные временем.

Оказываюсь рядом в мгновение ока, впечатывая ладони в дерево по обе стороны от нее, губы у ее уха.

— Девалиант. Кажется, я выразился кристально, блядь, ясно насчет этой двери. Она. Остается. Закрытой.

Девушка резко втягивает воздух, и по ней пробегает едва уловимая дрожь.

— Я не собиралась открывать ее. Мне было просто… любопытно.

— Ну, ебать меня, она заговорила, — произношу с горьким смехом. — Целый гребаный месяц молчанки, и вот она обрела голос.

На ее челюсти ходит желвак. О, теперь я ее разозлил. Хорошо. Девалиант может дать мне именно то, что нужно, чтобы заглушить боль этим вечером.

Гори жарче, свирепая девочка. Дай мне попробовать твою ярость на вкус.

— Я хочу договориться…

— Нет, — вечно она толкает, проверяет границы. Пытается торговаться. — Никаких метательных ножей. Никакого торга. Никаких сделок, Девалиант. Не сегодня.

Не тогда, когда я на расстоянии одного неверного вздоха от того, чтобы вовсе выйти из собственной кожи. Не тогда, когда она принадлежит к роду, ответственному за каждую гноящуюся рану, каждое воспоминание. За все способы, которыми я был покорежен и сломан, пока не стал… вот этим.

Медленно Девалиант поворачивается ко мне лицом. Эти фиалковые глаза пробегают по перепачканной кровью и покрытой пылью одежде. Быстро. Оценивающе. Будто она пытается прочесть меня. Пытается найти сломанные места, на которые можно надавить, пока что-то не треснет прямо перед ней.

— Вот так ты возвращаешься домой каждую ночь, да? — спрашивает она тихо. — После убийства клятвопреступников?

Вот где, по ее мнению, я был. Складывал тела. Перерезал глотки новым драгоценным вартенцам. И с какой стати ей думать иначе? Для нее я только это — убийца, чудовище, кошмар, о котором рассказывают истории. Она понятия не имеет, что мне пришлось увидеть сегодня. Потому что с чего бы ей вообще пришло в голову, что ее народ столетиями разделывал и пожирал нас? Что пока она считает войну далеким прошлым, некоторые из нас всё еще роются в руинах и находят трупы для погребения?

Да и зачем ее поправлять? Зачем говорить правду, когда ложь гораздо удобнее?

— Именно так, Принцесса. Каждую гребаную ночь, — посылаю ей порочную усмешку. — Иногда я даже не смываю кровь перед ужином. Позволяю ей засохнуть на коже, потому что мне нравится это ощущение.

Отслеживаю неглубокие подъемы и падения ее груди, пульс на горле. Я мог бы вонзить зубы в это место и попробовать на вкус ее ужас. Мог бы прижать пальцы, пока она не начнет умолять сделать вдох.

Какая легкая мишень. Такое идеальное отвлечение.

Не повезло, Девалиант. Ты — единственное, до чего я могу дотянуться, а милосердие на сегодня кончилось.

— Хочешь знать, каково это — убивать их? — спрашиваю низким голосом. — Праведно. Словно создан для этого. Вылеплен ради этого. Вот что заставляет чувствовать себя живым, когда всё остальное — лишь помехи. А когда всё кончается, я просто голоден. До следующего. И следующего. И следующего, и следующего. Нет гребаного дна. Мог бы вырезать вас всех до последнего и всё равно проснуться голодным.

— Прекрати, — шепчет она.

Эта мольба лишь подпитывает голод. Темную, извращенную часть меня, что хочет давить, пока она не сломается.

Из меня вырывается жестокий, глумливый смех.

— Ой, послушай, как ты молишь — совсем как они. Честно говоря, ожидал большего от тебя, Принцесса. Ты меня утомляешь. Все эти обещания, весь этот потенциал — а ты просто еще одно разочарование, да?

«Утомляешь». Слово, которое, как я обещал, станет ее смертным приговором. Пусть хоть кто-то скажет, что мне неизвестно на какие именно раны надавить. Хочу, чтобы она вцепилась в меня, искалечила, вскрыла. Вонзила ногти в кожу. А я всё равно буду здесь, требовать больше, жестче, прямо сейчас. Лучше ей видеть мясника, чем того, кто разваливается на куски.

Эффект мгновенен. Замечаю момент, когда до нее доходит, — то, как ее глаза распахиваются, полыхая от ярости.

Да, вот оно. Вот он, огонь. Хорошая девочка. Дай мне его.

— Утомляешь, — повторяю, когда она не клюет на приманку. Когда она лишь тяжело дышит этими мелкими судорожными вдохами. — Может, Амара ничему, блядь, тебя не научила в итоге. Ее добрая воля наконец вытравила из тебя боевой дух, а? Или вот такой ты была на алтаре? — спрашиваю, чтобы провернуть нож еще глубже. — Лежала там как покорный ягненок каждый раз, когда они вонзали кинжал? Готов поспорить, ты и тогда молила. Уверен, плакала. Точно знаю, ты была жалкой.

Она взрывается.

С рыком впечатывает ладони мне в грудь с такой силой, что выбивает дыхание. Я отшатываюсь назад на пятках — во мне разворачивается свирепая гордость.

Наконец-то.

— Ой, да ладно. Знаю, ты способна на большее, — шиплю я. — Вгрызайся в меня.

Она толкает жестче.

— Прекрати!

— Зачем? Это самое честное, что ты делала за последние недели, — выхватываю кинжал с пояса и насильно вкладываю ей в ладонь. — Вот. Ты хочешь ранить меня? Сделай это как следует. Чтобы пошло в счет. Врежь лезвие так глубоко, чтобы я чувствовал это днями.

Как в ту ночь в твоих покоях, когда ты исполосовала меня так сильно, что я до сих пор помню эту боль.

Ее гнев питает ту тьму во мне, что голодала неделями. Годами. Она всё нарастает — эта буря внутри черепа, огонь, трещащий под кожей и по венам.

Я хочу почувствовать ее зубы.

Девалиант швыряет нож прочь, и он со звоном отлетает в тень.

— Прекрати, — говорит она снова, в голосе появляется что-то надорванное, чересчур близкое к беспокойству, на мой взгляд. — Просто. Прекрати.

— С какой стати? — хватаю ее за бедра и поднимаю, вбивая спиной в дверь. Она извивается, пытаясь вырваться, но я толкаюсь бедрами вперед, пригвождая ее на месте. — Разве я не даю тебе то, чего ты ждешь? Чудовище? Злодея? Ну так вот он я, Девалиант. Тот самый ублюдок, которого ты встретила в Хеллевиге, — провожу губами вдоль ее челюсти, почти не касаясь. — Тебе же понравилось той ночью у тебя в комнате, правда, свирепая девочка? Резать меня. Заставлять истекать кровью. Готов поспорить, это был единственный раз в твоей жалкой жизни, когда ты почувствовала себя сильной. Потому что Алексиос выцедил тебя досуха и использовал снова, и снова, и снова…

Она бьется в моих руках, как зверь, попавший в силок, — свирепая, рычащая, ослепительная в своей ярости. И она так сногсшибательна, так прекрасна, что я едва могу дышать.

— Сегодня была одна женщина, — лгу, слова выплескиваются наружу быстрее, чем я могу их остановить. Что угодно, лишь бы поддерживать этот огонь. Что угодно, лишь бы заставить ее причинить мне боль. — Напомнила тебя, вообще-то. Похожее лицо, та же манера дышать, будто ей все обязаны, — подаюсь вперед и задеваю губами ее ухо. — Когда я убивал ее, думал о тебе. Представлял, что это твое горло в моих руках. Твой голос умоляет прикончить. Будешь молить меня, Девалиант? Будешь просить?

Посмотри на меня, — требую безмолвно. — Не смей отступать. Не сейчас. Рань меня. Пожалуйста, пожалуйста, блядь, сделай мне больно.

И она делает. Ее ногти разрывают плоть моего плеча, оставляя следы, пока она борется против моей хватки.

— Да пошел ты, — рычит она. — Ты мне отвратителен. Я тебя ненавижу.

Из меня вырывается дрожащий оскал.

— Хорошо. Ненавидь сильнее. Ненавидь, пока делаешь мне больно. Ненавидь меня каждое мгновение. Сделай так, чтобы это было единственным, что я чувствую.

Образы стробоскопом проносятся в сознании — крылья и незрячие глаза, потроха и смерть. Все те погубленные жизни. Зловоние погребальных костров, руины и горе — настолько сокрушительное, что его некуда послать, кроме как наружу.

Не могу дышать. Она — то, что удерживает меня в целости. Единственный человек в двух мирах, кто может уничтожить меня так, как я хочу. Она — зазубренное стекло, готовое разрезать плоть, пока не выплесну всю эту гниль.

Ее глаза впиваются в мои, осознание проносится по ее чертам. На лице проступает постепенное смягчение — ужасное, расцветающее понимание.

И я пришпилен. Пойман. Не способен шевельнуться.

Не говори этого. Не смей, блядь, этого говорить.

Ее ладонь обвивает мой затылок — прикосновение нежное.

— Что-то пошло не так сегодня. Тебе больно. Я вижу, — когда не делаю ничего, кроме как смотрю на нее сверху, тяжело дыша, она шепчет: — Что случилось, Эвандер? Почему ты так отчаянно пытаешься заставить меня причинить тебе боль?

Звук моего настоящего имени на ее языке — точно клинок в грудь.

О, да пошла ты. Пошла нахуй за то, как на меня смотришь. Пошла ты, блядь.

Впечатываю ладонь в дверь рядом с ее головой — лишь бы посмотреть, как она вздрогнет. Чтобы стереть эту ужасную нежность с ее лица.

— Хочешь знать, что заводит меня больше, чем убийство? — произношу севшим голосом. — Играть с тобой. Трахать тебе мозги. Потому что сдери всю эту наигранную сладость — ты так же искорежена, как я. Такая же голодная. Такая же свирепая. Поэтому, когда резала меня, ты ожила. Потому что впервые в своей убогой жизни ты была той, кто держит нож, — встречаю ее взгляд, позволяя увидеть каждую уродливую, извивающуюся вещь внутри меня. Заставляя ее отвести глаза. — Мы одинаковы, Девалиант. Оба гнием изнутри. Единственная разница в том, что я, по крайней мере, честен в этом.

Роняю ее на пол и выбираюсь прочь, шагая по коридору без оглядки. Не останавливаюсь, пока не оказываюсь забаррикадирован в своей комнате, захлопнув за спиной дверь. Только тогда позволяю плечам обмякнуть.

Потроха, запекшиеся на камне. Груды окровавленных перьев. КД. Кровавый Двор.

Что-то вздымается в горле. Шатаясь добираюсь до уборной и рушусь на колени перед унитазом. А затем меня рвет — извергаю всё, что есть в желудке, пока не остается ничего, кроме крови и желчи.