Приземляюсь на узкий выступ вдоль хребта Дуэхавн, взметая в воздух снежные вихри.

Алексиос не оборачивается на мое приближение. Красно-черные крылья широко раскинуты на фоне ночного неба, пока он ставит сапог на предмет у своих ног — тело. Вернее, бесформенную груду сломанных конечностей и выдранных перьев. Похоже, кто-то взбесил его.

Сейчас этим «кем-то» стану и я.

— Вижу, развлекался, — произношу я.

Кожаный джеркин²⁶, что на нем, обтрепан по краям — одежда для тренировок, а не привычный парадный доспех. Руки остаются обнаженными, выставляя татуировки на всеобщее обозрение. Узнаю созвездия, наколотые на бицепсах, но не могу разобрать письмена, струящиеся по предплечьям, — язык, который умер задолго до моего рождения.

Мерцающая завеса Покрова простирается перед нами. Цвета колышутся и бурлят, ленты изумрудного и аметистового пронизывают угасающий звездный свет. Но всё, что я замечаю, — дыры. Места, где сквозь разломы виден ландшафт Вартены, хотя его там быть не должно.

— Ты не разобрался с принцессой, — говорит Алексиос.

Полагаю, короли и убийцы не тратят дыхание на любезности.

Мозг пронзает воспоминание — я в спальне Девалиант, ее бедра обхватывают мои, тело выгибается навстречу, пока она неистовствует. В этом не было притворства. Лишь чистота всей боли и ярости, выпущенных на свободу, словно она хотела поглотить мое сердце целиком.

Ты неприкасаем так, как я никогда не буду. Могущественный. Бессмертный. И растрачиваешь всё это на такое бессмысленное дерьмо. Жалкий.

Что она, к дьяволу, знает о цене, которую я заплатил? Всего лишь обреченная жертва, несущая заслуженную кару за зверства своей семьи. Так почему я всё еще ощущаю ее вес на себе? Жар кожи?

Почему так жажду вернуться и увидеть, как будут выглядеть вся эта ненависть и гнев, когда она кончит на моем члене?

— Ты обещал мне клятвопреступницу, — произношу, возвращая внимание к божественному властелину. — Я не нашел таковой.

Алексиос поворачивается ко мне, красные глаза сияют, когда сила выстреливает и врезается в меня с такой мощью, что лязгают зубы.

— Она не истекала кровью на алтаре. Я не почувствовал, чтобы ее кровь попала в сборные желоба.

— Соглашения не гласили, что подношение должно совершаться на алтаре. Она выплатила дань на территории храма. Ergo²⁷ — не клятвопреступница. Ergo — никакого кровавого следа на моем прелестном ножичке. Твой Якорь отыскала свою лазейку на твою лазейку. Тебе бы оценить иронию.

Намеренно дразню его, когда он и так взвинчен и готов безумствовать. Но по этой тропе «тяни-толкай» — мы ходим уже много столетий, и будь проклят, если меня не пронизывает дрожь всякий раз, когда напоминаю ему, что поводок на моей шее не такой тугой, как ему кажется.

Его татуировки вспыхивают красным.

— Ты и вправду верил, что эта жалкая отговорка сработает? Даже если она не клятвопреступница, она Неотмеченная. Ничто не мешает тебе вскрыть ей глотку.

Склоняю голову набок, делая вид, что размышляю.

— Тогда нужен второй приказ, не так ли?

Воздух вокруг меняется. Электричество ползет по его коже, сине-белые искры скачут между пальцев. Вдали грохочет гром.

— Я бы советовал тебе ступать очень, очень осторожно, Волк. Если ты не подчинился мне из духа противоречия, теперь это бессмысленно, — он тянется к лоскуту ткани на земле и швыряет его в меня. — Это оставили на алтаре храма Хеллевига, и я почувствовал, как моя Метка угасла. Бриони Девалиант мертва.

Растираю окровавленный муслин в пальцах. Запах мгновенно бьет в нос — жасмин, сирень, глициния. Она. Какая-то странная, безымянная эмоция ворочается под ребрами.

— Кто ее искромсал? Дядя? Сестра? Какой-нибудь дворянин, лижущий тебе сапоги?

— Это имеет значение? Ее убийство выжгло заразу, пока та не распространилась.

Не знаю, почему меня это должно волновать. Она вжималась в мой нож и смела судить меня. Была высокомерной смертной, уверенной, что может диктовать условия божеству.

Но я дал ей обещание, а своего слова не нарушал никогда.

Любопытно, думала ли она обо мне в те последние минуты — о смерти, которую выторговала, и о боге, который не сумел исполнить уговор.

Это не должно ранить так глубоко. Я отправил на смерть бессчетное множество людей. Смазливые лица, миловидные девицы, — все они давно слились в одно пятно. Она была Девалиант, и поэтому заслуживала жестокой смерти больше, чем кого-либо другой.

Это не должно иметь значения. Не имеет значения. Я просто не люблю оставлять долги невыплаченными. Бросил ее на растерзание крысам, которые не даровали ей ту казнь, что она заслужила, вспоров меня. Ее последние вздохи принадлежали мне.

— Что-то еще? — держу голос сдержанным, скучающим. Словно мне всё равно, отдаст ли он новый приказ или пошлет к черту. — Нужно перерезать еще чьи-то глотки? Закопать тела?

— Найди то, что осталось от принцессы, — он говорит так, будто просит принести сапоги. — Моя Метка разорвалась, когда она умерла, но следы моей магии будут цепляться за нее. Бесполезный идиот, что выпотрошил ее, оказался слишком труслив, чтобы принести мне тело, — татуировки на его руках снова пульсируют, и новые молнии потрескивают между пальцами. — Хочу публичный погребальный костер для этой суки Девалиант. Все в Хеллевиге должны увидеть, как она горит, и понять, что даже Якоря не избегут моего гнева.

Что-то скручивается в груди — острое и незваное, — пока я представляю эту картину. Ее труп. Фиалковые глаза, теперь тусклые и пустые, сердце, бившееся так яростно, совершенно неподвижно. Вся эта трепещущая жизнь угасла по прихоти короля.

Моргаю, сохраняя нейтральное выражение.

— Сейчас?

— После, — он указывает на смятого демиса на земле. — Смотри, как я закончу играть с этим.

Рунический ошейник мерцает на пленнике, глифы вспыхивают, высасывая его силу. Мой брат, Бастьен, наложил на эти оковы чары, чтобы удерживать заключенных обездвиженными, пока Алексиос развлекается.

Я издаю свист.

— Должно быть, знатный узник, раз удостоился королевского приема. Что он сделал? Нассал тебе в вино?

— Предатель. Из тех, кто достаточно стар, чтобы помнить войну, — он наносит зверский пинок самцу под ребра, вызывая у того влажный хрип, — и достаточно глуп, чтобы желать ее возродить. Разведчики нашли на нем турпорийскую сталь при аресте.

Резко вскидываю голову.

— Где он ее взял?

Клинки Бастьена пропитаны уникальной сигнатурой силы. Они были его даром и наследием нашему миру — до того, как люди узнали, что поглощение нашей плоти временно передает им силу. Что наши тела — еще один ресурс, который можно разрабатывать, расчленять и пожирать. Теперь богоубийственное оружие разрешено носить лишь немногим, но на черном рынке за ним идет настоящая охота. Каждый раз, когда какому-то плототорговцу попадают в руки перья Бастьена, используют его магию, чтобы изготавливать турпорийскую сталь. Нам то и дело приходится выслеживать их.

— Я не смог выпытать из него ответы, — говорит он. — Кто-то вычистил воспоминания. Но никогда не забывай, сколько наших сородичей было в сговоре с убийцами.

Он наклоняется и вздергивает демиса за волосы.

— Может, ты забыл крики наших мертвых. Или, может, тебя бесит, что от Вечных Астерии и Найхолма только и осталась жалкая кучка. В этом дело? Верность убитому Вечному?

Полубог шевелится с клокочущим кашлем и, собирав последние крохи упрямства, плюет кровавой слюной на сапоги Алексиоса.

Долгий миг мы с Алексиосом смотрим друг на друга, и я вижу отражение собственной скорби в его глазах. Свою собственную потребность заставить человечество расплатиться за грехи. Часть меня сожалеет, что он вообще подписал Соглашения, не позволившие вырезать их всех до единого.

Думаю, он знает это. Думаю, тоже это чувствует. В точности понимает, сколь глубоко проник яд. Уродливая, симбиотическая гниль, от которой мы никогда не избавимся.

— Просто… убей меня… — произносит пленник сквозь сдавленные хрипы. — Я приму это с радостью…

— О, я убью, — говорит Алексиос. — Но сперва разорву тебя, пока не станешь пускающей слюни, обгадившейся оболочкой, — его пальцы сжимаются вокруг горла демиса. — Может, стоит приказать Волку подлечить тебя, чтобы ты оставался в сознании, когда вырежу твои потроха и скормлю их тебе же.

Молча наблюдаю за тем, как сила Алексиоса вгрызается в грудную клетку пленника и выкручивает ее. Самец издает звук — что-то среднее между криком и скулежем, — когда внутри него что-то лопается с отчетливым треском.

Король запускает свою магию еще глубже. Влажные хлопки наполняют воздух, когда внутренние органы разрываются. Кровь хлещет из раззявленного рта демиса, забрызгивая руки и лицо Алексиоса.

Он даже не морщится.

— Что думаешь, Волк? — голос Алексиоса звучит легко и непринужденно. — Хочешь стряхнуть пыль со своего целительского дара? Начать скармливать ему собственные кишки прямо сейчас или приберечь это особое удовольствие для финала?

— По обстоятельствам. Как долго ты планируешь это растягивать? Меня дома ждет неплохое вино.

— Хм, дельное замечание, — он швыряет тело на землю с глухим стуком. — Я оставлю его труп здесь, — говорит Алексиос, вытирая капли крови со щеки тыльной стороной ладони. — Пусть послужит напоминанием каждому, кто по глупости принимает мою сдержанность за слабость.

— Ты уверен, что есть и другие?

Его улыбка мрачна.

— Всегда найдутся те, кто готов вступить в союз с той гнилью, что ломала наших братьев и сестер и жрала их заживо, сколько бы тушек я ни оставлял на своем пути. Поэтому мы никогда не можем выказывать пощады.

Мой рот кривится в жестокой усмешке.

— Знаю.

— Да, знаешь, — бормочет Алексиос, и на мгновение в его голосе звучит нечто похоже на понимание. Как родство.

Может, поэтому он и оставил нас с Бастьеном при себе. Увидел пустоту там, где у большинства хранится совесть, и решил, что нашел идеальных убийц, преданных не из любви к нему, а потому что он единственный, кто может дать нашему горю цель.

В конце концов, Алексиос слишком хорошо знает, каково это — смотреть, как горит весь твой мир.

Он переступает через тело демиса и выхватывает муслин из моих рук.

— Последнее подношение от принцессы. Давай найдем ему достойное применение, а?

Покров пульсирует. Краски выцвели, остались лишь блеклые оттенки, пронизанные венами некротической черноты. За расползающейся тканью проглядывает Вартена. Смертный мир кажется не более чем маревом отсюда.

Чую запах застоя и медленного гниения.

— Эти повреждения. Они из-за…

— Из-за последователей культа Девалиант? — губа Алексиоса задирается, обнажая зубы. — Да.

Он простирает руку и подгибает пальцы, и кровь, кажется, поет в ответ. Она поднимается с ткани лентами, вьется по воздуху, собираясь в шар над его раскрытой ладонью. Капли танцуют, нанизанные на невидимые нити силы.

С ударным, хлестким хлопком магии Алексиос взмахивает рукой по широкой дуге. Кровь мерцающим всплеском устремляется к Покрову. Завеса колышется в месте удара, багрянец разрывает гниль. Пожирает. Очищает. Медленно вспыхивают новые чары — искрящимися жилами рубина и обсидиана.

Временная мера — струп на гноящейся ране. Но она выигрывает время.

Магия Алексиоса гаснет. Он покачивается на ногах, дрожь пробегает по телу. Даже у Вечного есть пределы.

— Ты выгораешь, — бормочу я. — Тебе нужен отдых. Если продолжишь вливать себя в Покров такими темпами…

Он издает безрадостный смешок.

— Мне нужна бутыль «Черного Угля» и хороший, жесткий трах, необязательно именно в таком порядке. Но барьер сам себя не поддержит.

Он поворачивается ко мне, угасающий свет очерчивает жесткие грани его лица. Глубокие тени залегли под глазами, и меня поражает, насколько изможденным он выглядит. Скорее похож на утомленного сражениями солдата, чем на неприкасаемого божественного властелина.

— Мое терпение к смертным на исходе, — его слова звучат сухо, безэмоционально, а именно в таком состоянии он наиболее непредсказуем. Наиболее опасен. — Вартенцы самодовольны, а я не могу бесконечно растягивать тощие подношения по Покрову всякий раз, как какая-то принцесска отвлекает идиотов на той стороне. Если уж эти бараны не в состоянии управляться сами, а Соглашения не дают вмешиваться в их правление, значит, нужно напомнить, где их место.

— Хочешь, чтобы я преподал урок клятвопреступникам?

— В такие времена жестокость — искусство. Никаких полумер, никаких чистых убийств для предателей и клятвопреступников. Когда народ становится ленив, наш долг — преподнести урок.

Я наклоняю голову набок.

— Еще приказы?

Алексиос замирает — как хищник перед броском. Медленно, нарочито он наклоняется, пока губы не зависают над моими, и я чувствую пряность его дыхания.

— Еще кое-что, — произносит он смертоносно мягко. — Не думай, что я забыл или простил тебе пренебрежение прямым приказом.

Поднимаю взгляд навстречу его.

— Непокорность — часть моего шарма.

— Ты прав, — бормочет он. — Дерзость — одно из твоих лучших качеств. Мне всегда нравилось, как этот рот втягивает тебя в неприятности.

Алексиос прижимается губами к моим и целует глубоко и грязно. В этом нет нежности. Нет подлинной привязанности или желания. С Богом Бурь всё сводится к контролю.

Он целует меня не потому, что хочет.

А просто потому, что ему нравится трахать мне мозги.

Алексиос разрывает поцелуй, чтобы провести губами по моей челюсти.

— Но я не могу не задаваться вопросом… — его язык скользит вдоль шеи, а затем зубы смыкаются карающе сильно. Я сглатываю вырывающееся шипение. — Если ты не убил принцессу, как я приказал, то что именно ты с ней сделал?

— Поиграл. Позволил попробовать вкус моего клинка.

— М-м-м. Во что она была одета? Опиши мне эту картину.

Незваное воспоминание о принцессе всплывает на поверхность. Она восседает верхом на моих бедрах в одной лишь окровавленной ночной рубашке. Сияющая кожа, взъерошенные волосы и глаза, горящие убийственным намерением. На несколько минут я позволил себе забыть о всех причинах, по которым должен ее ненавидеть.

— Белый шелк, — вырывается с хрипом. — Едва прикрывал всё самое интересное. А уж пропитанный красным, выглядел еще лучше.

Он рычит, судорожное дыхание обжигает кожу, а пальцы до боли впиваются в плечи, требуя подчинения. Утверждая свое право даже теперь, когда заставляет меня рассказывать, как я его ослушался. Всё еще трахает мои мозги.

— Расскажи о вашей игре, — его зубы скользят вниз по моей шее, завершая движение поцелуем. — Во что вы играли?

Знаю, что он делает, — напоминает, что позволил Девалиант уйти. Что держал нож у ее сердца и выбрал развлечение вместо долга. Он играет со мной так же, как я играл с ней.

Вот только я не прелестный маленький Якорь на алтаре.

— Игра, где она вспарывает меня, — говорю грубо. Запрокидываю голову, подставляя шею под его губы. Молчаливое «пошел ты». — А я оцениваю. Решаю, достаточно ли она забавна, чтобы сохранить жизнь еще на одну ночь, прежде чем закончить работу.

— И как? — спрашивает он, целуя вдоль ключицы. — Забавна?

— Свирепая. Бешеная. Из тех, что вцепляется прямо в глотку и треплет, пока что-то не хрустнет. Прелестнейшая дрянь, лучшая из всех, кого я видел за столетия.

Намеренно провоцирую. Раздражаю.

Его губы касаются мочки моего уха.

— Ты умолял ее ударить поглубже?

И немного жестче.

— Мне нравится смотреть, как насилие пробуждает зверя в нежных созданиях. Я решил, что она заслуживает выхода на бис перед финальным поклоном.

На несколько мгновений, зажатая между моим телом и клинком, принцесса пылала ослепительным накалом. Она хотела заставить кого угодно — да хоть весь мир — захлебнуться ее страданиями. Девушка, с губами, созданными для греха, и сердцем, как черная дыра…

Я хотел увидеть, как далеко она зайдет, прежде чем сломается.

Алексиос тихо смеется и снова сильно вжимается губами в мои, шепча:

— Надеюсь, твое маленькое потворство того стоило.

Затем его сила вырывается наружу и мертвой хваткой сжимается вокруг моего горла. Крушит. Душит. Темные пятна затмевают зрение, легкие горят, чувства притупляются, пока рев пульса не заглушает всё остальное.

— Я предупреждал тебя: разочаруешь меня снова — и я напомню, что случается, когда мой поводок становится удавкой, — он скользит большим пальцем по моей скуле. — Непокорных подчиненных пускают в расход. А лжецы? Им вырывают языки.

Его хватка становится еще крепче, когда Алексиос задирает мою голову. Вторая рука проникает между моих губ и разжимает челюсть. Затем он зажимает мой язык между пальцами.

И извлекает кинжал.

Чувствую острый край турпорийской стали и расцветающую вспышку боли, когда он отрезает мой язык, а затем вкус металла и крови, пока она заливает подбородок. Боль отдаленная, приглушенная грохотом сердца и пульсирующим давлением силы короля.

Он заталкивает отсеченный язык мне в глотку и зажимает рот ладонью.

— Глотай, — шипит он мне в щеку.

Да пошел ты.

Свирепо смотрю на него, даже когда черные пятна застилают зрение, а кости скрежещут под гнетом воли.

— Глотай. Его.

Ошейник Алексиоса сдерживает мою силу наполовину от природной — без него мы были бы равны. Однажды я разорву его. И когда сделаю это, то не остановлюсь на переломанных костях. Я сломаю его хребет у самого основания.

Но этот день — не сегодня.

Поэтому я глотаю.

Алексиос отпускает, и я оседаю на колени.

— К тому времени как этот язык отрастет, — холодно произносит он, — надеюсь, ты научишься пользоваться им более благоразумно. Не хотелось бы в следующий раз отнять твои крылья.