Глава 13



Мелек

Я бросил сумку на диван и открыл ее, закинув еще кое-что к болтающимся внутри нутри-сферам. Шприц-тюбики с адреналином, витаминные сыворотки, иглы и нити.

Смена Кэти закончилась не так давно, но в квартире уже было темно и тихо. Даже после панической атаки она упорно продолжала стоять за барной стойкой. Сама настояла на этом, так что я уступил. Каждую ночь я проверял, как она, мысленно предлагая свое плечо, чтобы поплакаться, если понадобится. И каждую ночь она встречала меня улыбкой, обретая все большую уверенность в тени моего присутствия.

Я снял с крючка у двери накидку — эту потрепанную вещь, ставшую моим постоянным спутником после инцидента в переулке. Что ж, я с радостью побуду мишенью для охоты, если это отвлечет внимание от Кэти и Грейс.

Со скрипом входной двери она прошептала мое имя.

— Мелек.

Пульс участился, хотя я развернулся в замедленной съемке. Кэти стояла в центре гостиной. Она обнимала себя за плечи, потирая руки.

— Кошмар приснился?

— Нет. Просто не спится. — Взгляд ее упал на пол, и она переступила с пятки на носок. — Ты, эм, куда-то собираешься?

Сердце словно подернулось коркой льда, который проникал глубоко в каждую камеру, делая этот подлатанный орган слишком хрупким. И все же он гнал по артериям жидкую надежду.

Какой бы ненадежной ни казалась наша связь поначалу, теперь она гудела между нами с такой силой, что я ощущал вибрацию каждый раз, когда приближался к ней. И она просто не могла этого не замечать. Я видел это по тому, как она стала искать моих прикосновений, прислоняясь головой к моей груди, когда смеялась над моими дурацкими шутками.

К черту все.

Пора снимать эти белые одежды, за которыми я прятался, слой за слоем, обнажая свои черные кости. После всего, через что прошла Кэти, меньшее, что я мог сделать, — это показать ей, какой я, Мелек, на самом деле, пока все не зашло слишком далеко. А оно зайдет, потому что мое сопротивление стремительно таяло.

— Если хочешь узнать, придется надеть накидку и обуться.

Она помедлила секунду, вскинув на меня взгляд исподлобья, затем кивнула.

— Дай мне минутку.

Минуткой дело не обошлось, но в конце концов она вернулась одетой. Тяжелая ткань капюшона тщетно пыталась скрыть ее красоту.

Мы спустились по лестнице и вышли через заднюю дверь. Воздух в это время суток стоял густой и сладкий.

— Идем.

Кэти даже не посмотрела на мою протянутую руку. Она взяла ее не глядя, будто ей хватало тепла моего тела, чтобы безошибочно ее найти.

— Разве это не опасно?

— Навстречу никто не попадется, все обходят это место стороной. А у тех, кто не обходит, на счету может оказаться побольше кредитов, чем у меня.

С сумкой в одной руке и со своей парой в другой я вел ее по узким улочкам. Вскоре шлейф рыночных специй растаял, сменившись чем-то едким и режущим глаза.

С каждым шагом ладонь моя становилась все более влажной, и я несколько раз перехватывал ее руку.

— Помнишь тот вечер, когда ты спросила, что я за мужчина? Назвала «Брот Аднак» моей семьей и все такое?

Она вскинула свободную руку и закрыла лицо.

— Не напоминай. Мне жутко стыдно за те слова.

Я остановился и поглядел на нее. Губы ныли от желания прикоснуться к ее губам хоть один раз. Пряди ее светло-каштановых волос спадали на плечо, отливая серым в фиолетовой атмосфере Одхейма. Но ее зрачки словно впитывали свет, отражая его в нескольких оттенках голубого.

— Я хочу, чтобы ты кое-что узнала обо мне. И это не самая приятная правда. Хорошо?

Она тяжело сглотнула, но кивнула.

— Хорошо.

Я снова увлек ее за собой. Вонь от рвоты и испражнений вскоре стала невыносимой. Глаза заметались в поисках источника, а легкие перехватило, когда они его нашли. Как и всегда.

Стена была вечным грязным пятном. Ряд за рядом, камень за камнем вдоль кирпичной стены выстраивались ветусианцы, угасая под величием Империи.

Истощенные тела.

Больной разум.

Давно покинутые души.

Даже в теплом мерцании Одхейма их кожа казалась землисто-серой, а разорванная форма была испачкана засохшей рвотой. Их хрипы и стоны пробирали до мозга костей, отдаваясь зудом в моем горле, словно мышечная память требовала, чтобы я к ним присоединился.

— Не пытайся заговорить с ними. — Я бросил сумку на землю и закрепил на руке несколько нутри-сфер. — Они половину времени все равно несут бессвязный бред.

Я толкнул первого.

— Проснись и поешь, брат.

Ветусианец вздрогнул и очнулся. Его глаза были преимущественно бледно-голубыми, с редкими зелеными крапинками. Он забормотал что-то невнятное, сквозь стиснутые зубы прорывались лишь нечленораздельные звуки.

Нутри-сфера быстро выскользнула из его дрожащих пальцев. Я бросился за ней, вытер и снова протянул мужчине, помогая ходуном ходящим рукам поднести еду ко рту.

Кэти застыла рядом с моей сумкой, будто слилась с этой пропитанной микробами землей.

Я продвигался вдоль торчков, схема всегда оставалась одинаковой: толкнуть, разбудить, покормить; толкнуть, разбудить, покормить. Иногда требовалось два толчка — смотря как давно они приняли дозу.

— Что с ними случилось?

— Они зависимы, — ответил я. — Двадцать один процент ветусианцев сидит на душа-пыли. И это официальная, прилизанная цифра. Я стараюсь приходить сюда, когда вы ложитесь спать. Приношу еду. Обрабатываю раны, если есть.

Кэти подошла ближе и опустилась на корточки перед одним из них, наклоняя голову и внимательно его разглядывая. Шрамы на его лице были от того, что он отключался и бился обо что-то острое. Проплешины на голове — выдирал волосы. Струпья на шее от расчесов во время ломок.

И я мысленно считал.

Три. Два. Один.

Она подняла на меня глаза. Поняла все сама.

— У них у всех двухцветные глаза, как у тебя.

— Помнишь ночь, когда ты сказала, что у меня красивые глаза? — Из груди вырвался горький смешок при воспоминании о ее словах. — Ну так вот, они сразу выдают во мне бывшего торчка. Восемь солнечных циклов назад я валялся точно так же, ходил под себя и даже не замечал этого.

Я тут же схватил последнюю нутри-сферу и отвернулся, не в силах вынести ее осуждения.

— Тот молодой ветусианец, который умер? Это я его убил, Кэти. Потому что был под кайфом, когда ставил диагноз. Меня судили, лишили лицензии и вышвырнули на улицу, и не осталось ничего, кроме этой гребаной навязчивой тяги к следующей дорожке. Адора подобрала меня. Накормила. Отмыла. Дала работу. Блядь…

Груз каждого неверного решения давил на грудь, покрывая поверхность сердца сетью трещин. Я никогда по-настоящему не избавлялся от своей зависимости. Всегда носил ее с собой в виде сине-зеленых глаз и зудящего шрама на запястье.

— Все, что я зарабатывал, я спускал на наркоту, — продолжал я. — Но Адора не осуждала, пока я держал себя в руках достаточно, чтобы заботиться о ее девочках. Те три вещи, с которыми ты не хочешь иметь ничего общего? Я и есть все эти три вещи, Кэти.

Я пнул гравий, и камешки покатились по лужам мочи, ударяясь о безучастные тела.

— Я — это наркотики. Я — криминал. И в каком-то смысле я — проституция, потому что… — Я с трудом выдохнул стыд, въевшийся в легкие. — У меня не было проблем с тем, чтобы обрюхатить джал’зарок в брачный сезон, если передо мной махали дозой.

Все вокруг закружилось, шрам на руке невыносимо зазудел. Сколько ни чеши, он всегда требовал еще, еще, еще.

— Вот почему ты так разозлился на меня в тот день, — тихо произнесла она. — Когда мы говорили про «Брот Аднак».

Я не оборачивался.

Не мог смотреть ей в лицо.

— Я не на тебя разозлился. На себя, — огрызнулся я. — Как только объявили о Гарнизоне Земля, я лег в рехаб. Сделал из себя новую, улучшенную версию, Мелека 2.0, готового стать лучшим мужчиной, какого только может пожелать женщина. Но нас, конечно, должно было занести на Одхейм, где я даже притворяться не могу, что достоин тебя.

Вот и все. Вся грязь вышла наружу.

На мгновение все стихло, если не считать редких стонов у стены. Она ушла? Должно быть, ушла. Какая женщина останется?

Топ. Топ.

Я обернулся, слезы закипали в моих глазах. Кэти стояла перед ветусианцем и носком обуви легонько подталкивала его ступню, удерживая в руке охапку нутри-сфер.

— Ты принес слишком мало, — сказала она. — Если дело в деньгах, скажи мне, я добавлю.

— Женщина, ты вообще слышала, что я тебе только что наговорил?

— Конечно, слышала.

Тогда почему ты все еще здесь?

Она продолжала раздавать еду с каким-то почти саркастическим спокойствием, переступая через лужи мочи так, словно в этом не было ничего особенного.

Отдав последнюю сферу ветусианцу, она вытерла руки о платье и подошла ко мне. Ее ладони легли мне на лицо, голубые глаза поймали мой затуманенный взгляд.

— Сейчас ты чист?

— Да. — Голова моя задергалась вверх-вниз. — Уже несколько солнечных циклов.

Она долго всматривалась в меня, а потом произнесла:

— Я однажды отдала Грейс на усыновление. Ей было около двух лет, и я… я просто больше не справлялась. В итоге я забрала ее обратно, но мне до сих пор так стыдно. Пожалуйста, не говори ей.

Я глубоко вздохнул и покачал головой.

— Не скажу, но… это вряд ли сравнится с тем, что рассказал тебе я.

— О, ты еще не слышал мой самый страшный секрет, — прошептала она, и в ее голосе появилось что-то легкое.

— Самый страшный секрет?

Она игриво вскинула бровь.

— Ага.

— И какой же?

Она подошла ближе, потянула меня за руки, заставляя наклониться, и прошептала:

— Я как-то пошла в «Волмарт», и соска, которую я хотела купить, завалилась под детскую переноску. Я заметила это, только когда усадила Грейс в машину, и мне было так страшно возвращаться и признаваться, потому что я думала, что меня арестуют за кражу.

Я не смог сдержать ни смешка, вырвавшегося из груди, ни слез, подступивших к глазам.

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Затем, что все мы совершали глупости в жизни, Мелек. Все мы в какой-то момент опускались на самое дно. — Ее нижняя губа задрожала, дрожь поползла к подбородку. — Я вижу, какой ты мужчина. Вижу парня, который вкалывает сверхурочно. И знаешь что? Я не думаю, что ты делаешь это ради денег. Ты делаешь это, потому что этим женщинам больше не к кому обратиться. Ты для них герой.

Тяжелый вздох вырвался у меня из груди, и я высвободил лицо из ее ладоней.

— Я не герой, Кэти. Во мне нет ничего благородного, так что перестань искать.

— Для меня ты им был уже много раз, — ответила она с улыбкой, которая медленно растаяла, сменившись поджатыми губами и нахмуренными бровями. — Мелек, ты сказал, что не можешь даже притворяться, будто хорош для меня. Почему? Зачем показывать мне все это?

Я запустил руки под ее капюшон, перебирая мягкие пряди, которые она распускала только по ночам.

— Потому что я хотел поцеловать тебя в ту ночь. Потому что хочу, чтобы ты была моей. Но продолжать все это было бы нечестно, если бы ты не знала, кто я такой.

Ее каблук глухо шаркнул по мостовой. Кэти потерла грудину, глядя куда угодно, только не на меня. Ее молчание заставляло меня разрываться между желанием закричать на всю ночь и мыслью забиться в угол.

— Ты хочешь меня? — спросила она, не поднимая головы.

— С каждым днем все сильнее, — ответил я, но поспешно добавил: — В твоем темпе. Я совершил много ошибок в жизни, но торопить тебя не стану. Сколько бы времени тебе ни потребовалось.

Она подняла глаза, и в них блеснуло возбуждение. Возбуждение и что-то еще. Нежность? Неужели был шанс, что она тоже хочет меня? Ощущала эту неоспоримую связь между нами, какой бы слабой или сильной она ни была?

Она обхватила мою шею рукой и поднялась на цыпочки, заглядывая в лицо. Я наклонился, мазнув губами по ее губам, как уже делал однажды, предлагая поцелуй.

И она, блядь, ответила.

Сначала робко, неуверенно, она прильнула к моим губам, словно никогда в жизни никого не целовала. Но быстро осмелела, коснувшись меня языком. От того, как она тихонько простонала, у меня потяжелело в паху.

Я обнял ее за талию и прижал к себе. Когда она судорожно вздохнула от этого уверенного прикосновения, мой язык нашел ее, превращая поцелуй в жаркий. В этот миг она хотела меня.

Она отстранилась со смешком.

— Ты слишком высокий. Я не могу так долго стоять на цыпочках.

Пальцы мои запутались в ее прекрасных волосах, сердце забилось сильнее. Этот момент был бы идеальным, чтобы открыться. Сказать правду, потому что я ни за что не привязал бы ее к себе без ее ведома, а ведь это теперь оставалось лишь вопросом времени.

Но что, если она не готова?

Одно неверное движение, одно триггерное слово, и я могу спугнуть ее надолго или навсегда. Учитывая, что произошло с ее первой парой, кто осудит, если она сбежит в ту же секунду, как появится вторая?

Дерьмо. И что мне с этим делать?

Я стоял на распутье, глядя на две дороги перед собой, и грудь заполняла чистая тревога. Я не хотел ей лгать. Но и рисковать тем, что росло между нами, тоже не хотел.

Судорожный хрип разнесся по улице.

Рядом с нами ветусианец упал на четвереньки, хрипя, на шее его вздулись вены. Его спина выгнулась так, что позвонки проступили сквозь тонкую ткань рубашки.

Я выдернул руки из волос Кэти и подбежал к нему, крепко обхватив его грудь сзади.

— Он подавился нутри-сферой.

Я уперся коленом между его лопаток и надавил, одновременно засунув пальцы ему в рот. В панике и бреду он вонзил зубы в мои костяшки.

Я протолкнул палец глубже в горло, нащупывая упругую сферу. Затем, еще раз резко надавив коленом между лопаток, я поддел сферу пальцем и вытолкнул ее наружу.

Она вылетела из его рта прямо на мостовую, и ветусианец обмяк под моими руками. Я оттащил его обратно к Стене, после чего вытер руки о штаны и вернулся к Кэти.

Момент был упущен.

— Извини за это, но такое случается чаще, чем можно подумать.

Кэти запустила пальцы в мои волосы.

— Насколько ты терпелив?

Впервые за долгое время рука у меня не чесалась.

Вот так просто Кэти подарила мне полное принятие.

Я был бывшим торчком. Излечившимся. И она это видела.

— Ради тебя? — Я прижался своим лбом к ее лбу. — Я хочу тебя, Кэти, и мне плевать, сколько времени пройдет, пока ты не будешь готова. Солнце, земной месяц, цикл. Любая космическая мера времени, какая тебе нужна, — она твоя.

Ее следующий выдох вышел прерывистым от облегчения.

— Это очень важно для меня.

Я обнял ее, увлекая обратно к «Брот Аднак», и подобрал с земли сумку.

Тишина между нами превратилась в стекло, каждый выдох со свистом вырывался из ноздрей, заставляя бояться, что я ее разобью. Я оглянулся, пытаясь разглядеть, тянутся ли за нами следы того идеального момента. Нет. Вместо этого перед нами выросла стена несказанных слов, разделяющая нас, а в моей душе не осталось и капли смелости, чтобы разрушить ее — я боялся, что она передумает.

Ничего, все нормально, пока я помню о том, что не могу привязать ее к себе без ее ведома.