Рассказывая мне о своей юности, в особенности о годах до полового созревания, люди вполне достойные и уважаемые нередко сообщают о непозволительных поступках, в которых тогда провинились, – о кражах, подлогах и даже поджогах. Обыкновенно я отмахивался от таких признаний, ссылаясь на то, что всем известна слабость моральных ограничений в этом возрасте, и не пытался найти для них некие важные общие связи. Но постепенно, благодаря наглядным и доступным для рассмотрения случаям, когда такие поступки совершали в ходе лечения люди, переступившие эту возрастную черту, я пришел к выводу о необходимости более основательного изучения инцидентов подобного рода. Аналитическая работа принесла поразительный результат: мне стало ясно, что такие проступки совершаются прежде всего потому, что они запрещаются, что их выполнение дарит виновнику немалое душевное облегчение. Индивидуум изводится гнетущим чувством вины, происхождения которого не ведает, а после того или иного проступка этот гнет уменьшается – по крайней мере, теперь чувство вины соотносится с чем-то конкретным.

При всей парадоксальности этих слов я готов утверждать, что чувство вины возникает еще до проступка и не является его причиной; напротив, сам проступок обуславливается присутствием чувства вины. Таких людей справедливо можно охарактеризовать как преступников. Предварительное существование чувства вины доказывается, конечно же, посредством целого ряда других проявлений и действий.

Научное исследование не сводится к выявлению курьеза. Необходимо ответить на два следующих вопроса: откуда берется смутное чувство вины еще до совершения проступка и возможно ли, что такая причинная связь играет значительную роль в людских преступлениях?

Поиски ответа на первый вопрос сулят нам накопление сведений о происхождении человеческого чувства вины как такового. Закономерный вывод аналитической работы гласит, что это смутное чувство вины возникает из эдипова комплекса и является реакцией на два великих преступных намерения – на желание убить отца и вступить в сексуальные отношения с матерью. В сравнении с этими двумя намерениями преступления, совершенные ради утоления чувства вины, оказываются, вне сомнения, облегчением для страдальцев. Здесь необходимо напомнить о том, что отцеубийство и инцест с матерью – два величайших человеческих преступления; они единственные преследовались и осуждались еще в первобытных сообществах. Вспомним также о том, сколь близко мы благодаря другим исследованиям подошли к предположению, что человеческая совесть, ныне признаваемая унаследованной психической силой, была приобретена именно из эдипова комплекса.

Ответ на второй вопрос подразумевает выход за границы психоаналитической практики. У детей бросается в глаза, что они часто ведут себя «плохо», чтобы спровоцировать наказание, а затем успокаиваются и удовлетворяются. Последующий анализ нередко выявляет следы чувства вины, заставляющие искать наказание. Среди взрослых преступников необходимо, пожалуй, удалить из рассмотрения всех тех, кто совершает преступления, не испытывая чувства вины, кто либо не выработал в себе моральных задержек, либо считает свои действия обоснованными в противостоянии с обществом. Но у большинства других преступников, на которых прежде всего и рассчитаны карательные меры, возможность отмеченной мотивации следует принимать в расчет: она способна пролить свет на некоторые темные места в психологии преступника и обеспечить новую психологическую основу практики наказаний.

Один друг обратил мое внимание на тот факт, что и Ницше был известен «преступник из чувства вины». Предварительное осознание вины и применение действий для рационализации этого чувства нередко проскальзывает в речах Заратустры о «бледном преступнике»[178]. Предоставим будущему исследованию решить, скольких преступников можно на самом деле причислить к таким вот «бледным».