Психоаналитическая деятельность обогатила нас тем знанием, что люди становятся невротиками вследствие фрустрации. Тут подразумевается фрустрация в связи с удовлетворением либидозного желания, а для цельного понимания необходимо более развернутое описание. Ведь для возникновения невроза требуется конфликт между либидиозными желаниями индивидуума и той частью его сущности, которую мы называем «я»: оно выражает его инстинкт самосохранения и охватывает идеальные представления о собственной сути. Такой патогенный конфликт случается тогда, когда либидо норовит следовать теми путями и двигаться к тем целям, что давно преодолены и отвергнуты «я», а потому подавлены навсегда; либидо же действует так лишь в том случае, если оно лишено возможности достичь идеального для «я» удовлетворения. Следовательно, лишение, отсутствие реального удовлетворения становится первым – хотя отнюдь не единственным – условием возникновения невроза.

Тем удивительнее врачу наблюдать (и даже вызывает замешательство), как люди время от времени заболевают именно в миг исполнения глубоко укорененного и давно лелеемого желания. Кажется, будто они не в состоянии принять свое счастье, ибо нельзя усомниться в причинной связи между успехом и заболеванием.

У меня была возможность изучить историю одной женщины, которую я намерен далее изложить в качестве типичного примера подобной трагической перемены. Дама знатного происхождения и хорошего воспитания, она совсем юной не сумела обуздать интерес к жизни, покинула родительский дом и принялась скитаться по миру, затем познакомилась с неким художником, сумевшим оценить ее женскую привлекательность и утонченные достоинства – даже в этом «полубеспутном» состоянии. Он взял ее к себе в дом и обрел в ней верную спутницу жизни, которой для полного счастья недоставало, видимо, восстановления доброго имени. После многолетней совместной жизни он добился того, что его семья подружилась с ней, и был уже готов сделать ее своей законной женой. В этот миг все пошло насмарку: она запустила дом, полноправной хозяйкой которого должна была стать, начала твердить, что ее изводят те самые родственники, которым предстояло принять эту женщину в семью, бессмысленно ревновала своего спутника жизни по каждому поводу, мешала его творческой работе и вскоре слегла с неизлечимой психической болезнью.

В другой раз я наблюдал вполне уважаемого мужчину, который, сам будучи университетским преподавателем, на протяжении многих лет питал вполне понятное желание стать преемником своего наставника в науках. Но когда после ухода старика коллеги сообщили, что в преемники и вправду предполагается взять этого мужчину, он оробел, стал умалять свои заслуги, объявил себя недостойным занять предлагаемую должность и впал в меланхолию, исключившую для него на ближайшие годы любую работу.

Сколь ни различны эти случаи, они все-таки совпадают в одном: заболевание наступило после исполнения желания и покончило с наслаждением от успеха.

Противоречие между этими наблюдениями и тем утверждением, что человек заболевает в результате фрустрации, безусловно, разрешимо. Оно устраняется посредством различения внешней и внутренней фрустрации. Если отпадает фактический объект удовлетворения либидо, то перед нами внешняя фрустрация. Сама по себе она не активна и патогенна до тех пор, пока к ней не присоединяется фрустрация внутренняя. Последняя должна исходить от «я» и оспаривать доступ либидо к другим объектам, его привлекающим. Лишь в этом случае возникает конфликт, чреватый невротическим заболеванием, то есть замещающее удовлетворение достигается окольным путем через вытесненное бессознательное. Значит, внутреннюю фрустрацию нужно учитывать во всех случаях, но она начинает действовать не раньше, чем почва для нее будет подготовлена фрустрацией внешней, фактической. В тех исключительных случаях, когда люди заболевают в миг торжества, внутренняя фрустрация действует самостоятельно; более того, она проявляется лишь после того, как внешняя фрустрация подменяется исполнением желания. На первый взгляд в этом есть нечто странное, но при ближайшем рассмотрении мы приходим к выводу, что в восприятии «я» некоего желания как безобидного, пока оно существует в виде фантазии и кажется далеким от исполнения, нет ничего необычного; но «я» будет отчаянно защищаться, едва ощутит приближение исполнения желания и угрозу его осуществления. По сравнению с хорошо известными ситуациями возникновения невроза отличие состоит только в том, что обыкновенно именно внутреннее усиление либидиозной энергии ведет к превращению фантазий, прежде малозначимых и терпимых, в опасного противника, а здесь сигнал к началу конфликта подается переменами вовне.

Аналитическая работа без труда показывает, что это сила совести запрещает индивидууму извлекать долгожданную выгоду из удачного изменения действительности. Однако куда труднее выяснить сущность и происхождение этих осуждающих и карающих устремлений; нередко, к нашему удивлению, они проявляют себя там, где мы вовсе не предполагали найти. Наши познания и предположения по этому поводу я намерен излагать, по известным причинам, без упоминания образцов врачебного наблюдения, а посредством образов, созданных великими художниками и не менее великими знатоками человеческой души.

* * *

Образцовая личность, потерпевшая крах после достигнутого успеха, за который боролась столь усердно, – это шекспировская леди Макбет. Ранее она не испытывала ни малейших колебаний, не выказывала признаков внутренней борьбы, лишь настойчиво преодолевала сомнения и метания своего честолюбивого, но мягкосердечного мужа. Во имя преступного замысла она была готова пожертвовать своей женственностью, пренебрегая тем обстоятельством, что эта женственность должна сыграть важнейшую роль впоследствии, когда дело дойдет до утверждения амбиций, достигнутых преступным путем.

Перед каждым преступлением она ощущает слабое сопротивление:

Став королевой после убийства Дункана, она порой проявляет что-то вроде разочарования и даже избавления от иллюзий – непонятно почему.

Тем не менее она не падает духом. В следующей сцене пира она одна сохраняет присутствие духа, прикрывает замешательство своего мужа и находит предлог удалить гостей. А потом как бы исчезает из нашего поля зрения. Снова мы ее встречаем в сомнамбулической сцене последнего акта, когда ее одолевают воспоминания о ночи убийства. Она вновь призывает своего мужа быть храбрым.

Стыдись, супруг! Ты же воин! Не робей! Чего нам бояться, что об этом узнают! Власть будет наша, и никто не посмеет призвать нас к ответу.

Ей слышится стук в ворота, напугавший ее мужа после злодеяния. Однако она все же пытается что-то сделать, пусть даже «что свершено, то свершено»: моет свои руки, запятнанные и пахнущие кровью, понимая тщетность этих усилий. Теперь ее, прежде столь чуждую раскаяния, как будто охватили угрызения совести. Когда она умирает, Макбет, тем временем ожесточившийся до степени, какая была когда-то присущей его жене, читает ей короткую эпитафию:

Мы задаемся вопросом: что же сломило этот характер, словно выкованный из самого твердого металла? Только ли разочарование, обратная сторона совершенного деяния? Не должны ли мы сделать вывод, что даже в леди Макбет сама человеческая природа, изначально тонкая и по-женски мягкая, приблизилась к тому порогу сосредоточенности, который нельзя выдержать долго? Или нужно искать иные признаки, которые сделают по-человечески более понятной мотивировку этого краха?

Мне представляется, что невозможно найти здесь разгадку. Шекспировская драма – это piece d'occasion[169], сочиненная к вступлению на английский престол Иакова, бывшего короля Шотландии. Материал пьесы имелся в наличии и разрабатывался другими авторами-современниками, сочинениями которых Шекспир, как было у него заведено, очевидно пользовался. В тексте содержались любопытные намеки на текущую ситуацию. «Девственная» Елизавета, о которой шептались, будто она бесплодна, и которая однажды, получив известие о рождении Иакова, в болезненном приступе назвала себя «бесплодной колодой»[170], именно из-за своего бесплодия была вынуждена сделать преемником шотландского короля. Он же был сыном той самой Марии Стюарт, казнь которой Елизавета, пусть неохотно, одобрила и которая, невзирая на все омрачавшие их отношения политические расчеты, все же могла считаться ее родственницей по крови и ее гостьей.

Вступление на трон Иакова I стало своего рода доказательством сбывшегося проклятия (бесплодие) и ознаменовало зарю новой плодородной эпохи. Действие в шекспировском «Макбете» строится на том же противопоставлении.

Три ведьмы предрекли Макбету, что он станет королем, но Банко они предсказали, что корона перейдет к его детям. Макбет возмущен этим приговором судьбы, он не довольствуется утолением собственного честолюбия и хочет стать основателем династии, ведь он убивал не ради выгоды кого-то другого. Это обстоятельство обычно упускают из виду, когда рассматривают пьесу Шекспира лишь как трагедию честолюбцев. Ясно, что Макбет не способен жить вечно, и потому у него имеется всего один способ уничтожить ту часть пророчества, которая ему противостоит, – самому завести детей, способных ему наследовать. Он как будто ждет отпрысков от своей решительной жены:

Столь же ясно, что он, обманувшись в этих ожиданиях, должен будет подчиниться судьбе, иначе его поступки утратят смысл и цель и превратятся в слепую ярость приговоренного к смерти, который жаждет уничтожить все в доступности. Мы видим, как Макбет меняется, а на пике трагедии слышим горестное восклицание Макдуфа (его часто признают двусмысленным, и оно, по всей видимости, содержит ключ к случившейся с Макбетом перемене):

Разумеется, это означает: только потому, что сам бездетен, он повелел убить моих детей; но в этих словах можно углядеть кое-что еще: самое главное, они, похоже, вскрывают глубинный мотив поступков Макбета, побуждающий переступить через собственную натуру, а также обнажают единственную слабину в характере его «неукротимой» жены. Если обозреть всю пьесу с вершины, обозначенной этими словами Макдуфа, налицо многочисленные отсылки к теме отношений отцов и детей. Убийство доброго Дункана – не что иное, как отцеубийство; убивая Банко, Макбет умерщвляет отца, поскольку не смог убить сына; у Макдуфа он отнимает детей, потому что отец бежал. В сцене заклинания ведьмы предъявляют ему окровавленного венценосного ребенка; голова в шлеме, явившаяся ранее, принадлежит, полагаю, самому Макбету. А где-то позади вздымается мрачная фигура мстителя Макдуфа, который сам – исключение из законов рождения: он не родился от матери, а был вырезан из ее чрева.

В полном соответствии с духом поэтической справедливости, основанной на законе талиона, было бы вывести бездетность Макбета и бесплодие леди Макбет в качестве этакой кары за их преступление против святости рождения. Макбет не может стать отцом, потому что лишил детей другого отца, а еще у одного отца отнял детей; леди Макбет утратила женственность, о чем сама взывала к духам убийства. По моему мнению, ее заболевание и превращение упорства и гордыни в раскаяние можно объяснить как реакцию на бездетность, из-за которой она уверяется в своем бессилии перед законами природы и в то же время осознает, что из-за своих преступлений обречена лишиться лучшей части добычи.

В хронике Холиншеда[171] (1577), из которой Шекспир взял сюжет «Макбета», леди Макбет упоминается всего единожды – как честолюбивая жена, подстрекающая мужа к убийству, чтобы самой стать королевой. Там ничего не говорится о ее дальнейшей судьбе и о развитии характера. С другой стороны, перемены в характере Макбета, его превращение в кровавого изверга приписываются как будто тем же мотивам, которые мы разобрали выше. У Холиншеда между убийством Дункана, благодаря которому Макбет становится королем, и последующими злодеяниями проходит десять лет, на протяжении которых он показывает себя суровым, но справедливым правителем. Лишь после этого промежутка времени начинаются перемены – под влиянием мучительного страха из-за исполнения пророчества для Банко (ведь пророчество сбылось для его собственной судьбы). Теперь он велит убить Банко и переходит от одного преступления к другому, как в пьесе Шекспира. Холиншед, кроме того, не говорит прямо, что на этот путь Макбета толкает именно бездетность, но в тексте много пространства для такой напрашивающейся мотивировки, да и срок достаточен. Иначе обстоит дело у Шекспира. В трагедии события развертываются перед нами с захватывающей дыхание стремительностью и, судя по репликам персонажей, укладываются приблизительно в одну неделю[172]. Из-за такого ускорения все наши соображения по поводу мотивировки перемен в характерах Макбета и его супруги лишаются почвы. Попросту недостает времени для того, чтобы давнишнее разочарование в надежде иметь детей могло свести с ума жену, а мужа ввергнуть в безрассудное бешенство; при этом сохраняется противоречие: обилие тонких взаимосвязей внутри пьесы и повод к ее написанию как бы указывают на мотив бездетности, однако сжатие времени в трагедии определенно отвергает все прочие мотивы развития характеров, кроме заложенных в сюжете.

Но каковы те мотивы, что способны за столь короткий срок превратить робкого честолюбца в безудержного тирана, а твердую как сталь подстрекательницу в раздавленную раскаянием больную женщину? Полагаю, на этот вопрос невозможно ответить. Мне представляется, что мы должны отказаться от попытки проникнуть сквозь трехслойную завесу, которую образуют плохая сохранность текста, неведомые нам намерения художника и сокровенный смысл сжато изложенной легенды. Но не следует думать, будто подобные исследования – праздная затея ввиду того огромного воздействия, которое трагедия оказывает на зрителя. В самом деле, поэт способен захватить нас во время представления своим искусством и парализовать наше мышление, но он не в состоянии воспрепятствовать нам попытаться позднее понять это воздействие через изучение психологического механизма. Вдобавок мне кажется неуместным в данном случае замечание, что художник волен как угодно сокращать естественную последовательность излагаемых событий, если он, жертвуя обыденным правдоподобием, он может добиться усиления драматического эффекта. Такую жертву можно оправдать только там, где нарушается правдоподобие[173], но не там, где нарушаются причинные связи; драматический эффект вряд ли пострадал бы, оставь автор продолжительность событий неопределенной вместо того, чтобы преднамеренно сужать ее до нескольких дней.

Настолько не хочется оставлять неразрешенной такую проблему, как в «Макбете», что я отважусь высказать еще одно замечание, которое, не исключено, окажет нам помощь. Недавно Людвиг Йекельс[174] в работе о Шекспире предположил, что сумел разгадать технику драматурга и что эту разгадку можно приложить к «Макбету». По его мнению, Шекспир зачастую разделял один характер на двух персонажей, каждый из которых по отдельности оказывается не вполне понятным без соединения с другим. Так могло бы быть, в частности, с Макбетом и леди Макбет; тогда, разумеется, нельзя рассматривать ее как самостоятельную личность и исследовать ее превращение, не принимая в расчет Макбета, дополняющего супругу. Пожалуй, я не пойду дальше по этому следу, но все-таки упомяну одно поразительное доказательство правоты такой точки зрения: страх, пробивающийся у Макбета в ночь убийства, в дальнейшем развивается не у него самого, а у жены[175]. Именно ему накануне преступления грезится кинжал, но это леди Макбет впадает позднее в психическое расстройство. Именно он после убийства слышит в доме крики: «Не спите! Макбет зарезал сон!», а потому «отныне… Макбет не будет спать», но он вовсе не страдает бессонницей, тогда как королева встает, не пробуждаясь, с постели и в сомнамбулическом сне выдает свою вину. Макбет стоял беспомощный, с окровавленными руками, и кричал, что «весь океан Нептуна не смоет кровь» с его рук, а она утешала мужа: «Один лишь ковш воды – и смыто все», зато потом она же четверть часа терла руки, тщетно стараясь отмыть кровавые пятна: «всем благовониям Аравии не отбить этого запаха». Выходит, все, чего он боялся и по поводу чего мучился угрызениями совести, воплощается в ней; она поддается раскаянию, а он упорствует; вместе они исчерпывают все возможности отклика на преступление, подобно двум самостоятельным частям единой психической индивидуальности – или двум разным копиям одного оригинала.

* * *

Если применительно к леди Макбет мы не смогли ответить на вопрос, почему она заболевает после торжества, то, возможно, добьемся успеха, если обратимся к произведению другого великого драматурга[176], который любит с неуклонной последовательностью разбирать психологические задачи.

Ребекка Гамвик, дочь повитухи, росла в доме своего приемного отца доктора Веста и воспитывалась в духе вольнодумства и презрения к тем путам, которыми нравственность, основанная на религиозной вере, желает связать посюсторонние желания. После смерти доктора она нанялась на службу в Росмерсхольм, родовое имение старинного рода, члены которого не умеют смеяться и жертвуют земными радостями в пользу безупречного исполнения долга. В Росмерсхольме проживают бывший пастор Юханнес Росмер и его болезненная, бездетная жена Беата. Охваченная «диким страстным порывом»», то есть пылким чувством к высокородному Росмеру, Ребекка решает устранить его жену, стоящую на ее пути, и поддержкой в этом решении ей служит «твердое свободомыслие», не стесненное никакими угрызениями совести. Она подкладывает Беате медицинскую книгу, в которой рождение детей объявляется целью брака, чтобы бедная женщина усомнилась в пользе своего супружества; заставляет ту думать, будто Росмер, круг чтения и размышления которого жена разделяет, стоит на пороге отказа от былой веры и готов взяться за «дело просвещения»; а когда ей удается поколебать доверие жены к нравственной цельности мужа, дает в конце концов понять, что она, Ребекка, вскоре покинет дом, чтобы скрыть последствия недозволенной близости с Росмером. Ее затея приносит желанные плоды: бедная жена, слывшая угнетенной и почти невменяемой, под воздействием ощущения собственного ничтожества и не желая мешать счастью любимого человека, бросается в воду с мельничной плотины.

Около года Ребекка с Росмером живут далее в Росмерсхольме, поддерживая отношения, которые сам Росмер склонен считать чисто духовной, идеальной дружбой. Но когда эти отношения омрачаются тенями первых пересудов молвы и когда у Росмера возникают мучительные сомнения по поводу причин гибели жены, он делает Ребекке предложение руки и сердца, дабы противопоставить печальному прошлому новую жизненную реальность (акт II). Какое-то мгновение она торжествует, но уже в следующий миг говорит, что это невозможно, что, если он будет настаивать, она «последует за Беатой». Росмер не может понять ее отказа, а еще непонятнее поведение девушки для нас, поскольку нам известны поступки и намерения Ребекки. Нам ясно одно: ее «нет» – вовсе не уловка.

Как же могло случиться, что «свободомыслящая» авантюристка, без всякой жалости прокладывавшая путь к желанной цели, вдруг отказывается пожинать плоды своего успеха? В четвертом акте она сама объясняет:

Да, видишь, – вот в этом-то весь и ужас: теперь, когда жизнь подносит мне полную чашу счастья… я стала такой, что мое собственное прошлое становится мне поперек дороги…

Иначе говоря, за минувший срок она переменилась, в ней пробудилась совесть, появилось чувство вины, которое вытеснило стремление к удовольствиям.

Что именно пробудило в ней совесть? Послушаем саму Ребекку, а потом решим, можем ли мы верить ее словам:

Это родовое росмеровское мировоззрение или, во всяком случае, твое мировоззрение заразило мою волю… И заставило ее захиреть. Подчинило ее законам, которых я прежде и знать не хотела… Общение с тобой облагородило мою душу…

Надо полагать, это преображение начало осуществляться, лишь когда она зажила вдвоем с Росмером:

В тишине… в уединении… когда ты стал безраздельно отдавать мне все свои мысли, делиться со мной каждым настроением своей мягкой, нежной души, – во мне совершился глубокий перелом.

Незадолго до этого она жаловалась на иное проявление перемен в душе:

…Росмерсхольм отнял у меня всякую силу. Здесь были подрезаны крылья моей смелой воле. Здесь ее искалечили. Прошло для меня то время, когда я могла дерзать на что бы то ни было. Я лишилась способности действовать, Росмер.

Эти слова Ребекка произносит после того, как добровольно призналась в совершенном ею преступлении перед Росмером и ректором Кроллом, братом погибшей Беаты. Посредством множества малых подробностей Ибсен мастерски подчеркивает, что Ребекка не то чтобы лжет – она просто не до конца откровенна. Несмотря на свободу от предрассудков, она убавляет себе возраст на один год, а ее признание двум мужчинам выглядит неполным, лишь под напором Кролла оно дополняется некоторыми важными разъяснениями. Поэтому мы можем предположить, что она, уточняя недоговоренности, поступает так только для того, чтобы умолчать о чем-то другом.

Конечно, у нас нет оснований не верить заявлению, будто атмосфера Росмерсхольма и общение с благородным Росмером подействовали на нее благотворно (и заодно «искалечили»). Тем самым она высказывает то, что сама знает и чувствует. Но с нею, разумеется, могло произойти и нечто иное, и вовсе не обязательно она сама могла в том разобраться. Влияние Росмера – чем не предлог, за которым скрывается иное воздействие? На это указывает одна примечательная деталь.

Уже после признания Ребекки, в последнем разговоре, которым заканчивается пьеса, Росмер вновь просит ее выйти за него замуж. Он прощает ей преступление, совершенное из любви к нему. Однако она не говорит того, что должна была бы сказать: мол, прощение не освободит ее от чувства вины, вызванного коварным обманом бедняжки Беаты; зато она выдвигает против себя новое обвинение, довольно странное для свободомыслящей женщины и вряд ли настолько значимое, насколько утверждает Ребекка:

Милый… никогда больше не заговаривай об этом. Это невозможно!.. Потому что… – да, надо тебе узнать и это, Росмер, – потому что… у меня есть прошлое.

Она, конечно же, намекает на сексуальные отношения с другим мужчиной; бросается в глаза, что эти отношения из тех времен, когда она была свободной и ни перед кем не несла ответственности, ей самой кажутся большим препятствием для брака с Росмером, нежели доведение до самоубийства его жены.

Росмер отказывается выяснять это прошлое, но мы способны о нем догадаться, даже если указания на него в пьесе остаются под покровом тайны и должны выводиться из намеков. Однако намеки эти вплетены в повествование столь искусно, что их невозможно истолковать неправильно.

Между первым отказом Ребекки и ее признанием происходит событие, сыгравшее важнейшую роль в судьбе девушки. Ее навещает ректор Кролл, решивший унизить Ребекку известием, что она, по его сведениям, незаконнорожденная дочь того самого доктора Веста, который удочерил ее после смерти матери. Ненависть обострила его чутье, однако он не рассчитывал ее огорошить:

Я, право, думал, что вы отлично все знаете. А то как было понять, что вы позволили доктору Весту вас удочерить… Вот он берет вас к себе, как только мать ваша умирает. Обходится с вами сурово. И все-таки вы остаетесь у него. Вы знаете, что он не оставит вам ни гроша. Вам и достался от него всего-навсего ящик с книгами. И все-таки вы терпеливо переносите все. Жалеете его, ухаживаете за ним до конца… Все, что вы делали для доктора, я отношу на счет невольного дочернего чувства. В остальном же вашем поведении я усматриваю отпечаток вашего происхождения.

Но Кролл заблуждается. Ребекка никогда не подозревала в докторе Весте своего настоящего отца. Когда Кролл принимается туманно намекать на ее прошлое, она, скорее всего, должна была предположить, что он имеет в виду нечто другое. Когда же она сообразила, к чему он ведет, то некоторое время еще сохраняет присутствие духа, полагая, что ее враг исходит в своих расчетах из того возраста, который она сама неправильно назвала ему ранее. Впрочем, Кролл легко отметает новые возражения:

Пусть так. Но расчет мой все-таки может оказаться верным. Доктор Вест приезжал туда на короткое время за год до своего назначения.

Тут уже Ребекка совершенно теряет самообладание:

Это неправда!.. (ходит по комнате, сжимая и ломая руки) Быть не может! Вы просто хотите мне это внушить. Это неправда! Никогда в жизни не может быть правдой! Не может быть! Никогда в жизни!

Ее волнение столь велико, что его нельзя приписать только известию ректора.

Кролл (встает). Но, любезнейшая фрекен Вест… ради Бога… почему вы так горячитесь? Вы прямо пугаете меня! Что мне думать, предполагать!..

Ребекка. Ничего. Нечего вам ни думать, ни предполагать.

Кролл. Ну, так объясните же мне, почему вы, в самом деле, принимаете это дело… саму эту возможность столь близко к сердцу?

Ребекка (овладев собой): Очень просто, ректор Кролл. Какая же мне охота слыть незаконнорожденной?

Загадка поведения Ребекки предполагает всего одно объяснение. Известие, что доктор Вест мог быть ее отцом, – для нее тяжелейший удар, так как она была ему не только приемной дочерью, но и любовницей. Когда Кролл затеял этот разговор, она подумала, что он намерен раскрыть эти отношения, и была, пожалуй, готова сознаться, сославшись на свое свободомыслие. Но ректор преследовал иную цель; он не ведал о ее любовной связи с доктором Вестом, а сама Ребекка ничего не знала о своем отце. Только эту любовную связь она может подразумевать, когда при новом отказе на просьбу Росмера оправдывается тем, что у нее есть прошлое, из-за которого она недостойна стать его женой. Пожелай того Росмер, она, думаю, снова рассказала бы ему лишь половину тайны и умолчала бы о другой, куда более важной.

Теперь-то мы понимаем, что это прошлое, естественно, кажется ей более серьезным препятствием для заключения брака – более тяжким преступлением.

Когда она узнает, что была, среди прочего, любовницей собственного отца, ее охватывает чрезвычайно сильное чувство вины. Она признается Росмеру и Кроллу, клеймит себя как убийцу, окончательно отвергает счастье, путь к которому проложила этим преступлением, и готовится к отъезду. Но истинный мотив вины, которая разрушает ее триумф в самый миг торжества, остается скрытым. Как мы видели, дело не только и не столько в атмосфере Росмерсхольма и благотворном влиянии Росмера.

Здесь всякий, кто следил за нашим изложением, не преминет выдвинуть возражение, которое может подкрепить некоторые сомнения. Первый отказ Ребекки Росмеру случается до прихода Кролла, то есть до раскрытия обстоятельств прежней жизни девушки, когда она еще не догадывается об инцесте (если мы правильно истолковали намеки драматурга). При этом отказ звучит решительно и твердо. Значит, чувство вины, побуждающее девушку отринуть плоды своего деяния, ощущалось и до того, как она узнает о своем главном преступлении; если согласиться с этим, то будет правильным, по-видимому, вообще вычеркнуть инцест из источников чувства вины.

До сих пор мы анализировали Ребекку Вест так, словно она – живой человек, а не творение фантазии драматурга Ибсена, известного своим критическим умом. Мы вправе попытаться сохранить эту точку зрения, рассмотрев приведенное выше возражение, вполне, нужно признать, справедливое: в какой-то мере совесть у Ребекки действительно проснулась еще до известия об инцесте. Ничто не препятствует нам посчитать причиной этой перемены то влияние, которое признает сама Ребекка и на которое она жалуется. Правда, тем самым мы нисколько не освобождаемся от признания второго мотива. Поведение Ребекки в ходе беседы с ректором, ее незамедлительная реакция в виде признания – все указывает на то, что так проявляет себя подлинный мотив ее отказа. Перед нами случай множественной мотивации, где за более явным мотивом скрывается более глубокий. Правила поэтической экономии заставляют автора изображать ситуацию таким образом, поскольку более глубокий мотив не должен обсуждаться вслух, обязан оставаться скрытым, ускользать от поверхностного восприятия зрителя или читателя, не то возникнет сильное сопротивление, основанное на неприятнейших чувствах, которые способны поставить под вопрос общее воздействие драмы.

При этом мы вправе требовать, чтобы явный мотив обладал внутренней связью со скрытым и проявлял себя как ослабление и производное от последнего. Если возможно доверять художнику в том, что его осознанная художественная комбинация последовательно вырастает из бессознательных предпосылок, то мы в состоянии, наверное, показать, что он выполнил это условие. Источник чувства вины – осуждение инцеста – существовал у Ребекки и до того, как ректор Кролл с аналитической остротой раскрыл его ее сознанию. Если постараться воссоздать ее подразумеваемое автором прошлое, с подробностями и с дополнениями, то можно допустить, что она не могла не подозревать об интимных отношениях своей матери с доктором Вестом. А потому на нее произвело большое впечатление, когда она стала преемницей матери у этого мужчины и оказалась под властью эдипова комплекса, не ведая о том, что эта универсальная фантазия превратилась в ее случае в реальность. Когда она пришла в Росмерсхольм, внутренняя сила первого переживания побудила ее к активным действиям, и она воспроизвела ту же ситуацию, которая ранее осуществилась без ее участия, – ей пришлось устранить жену и мать, чтобы занять ее место при муже и отце. С проникновенной убедительностью она описывает, как против своей воли была вынуждена шаг за шагом бороться за устранение Беаты:

Да неужели вы думаете, что я тут рассуждала, действовала хладнокровно! Тогда ведь я была не такою, как теперь вот, когда стою тут и рассказываю об этом. И кроме того, в человеке всегда действуют как бы две воли, я полагаю. Я хотела устранить Беату. Так или иначе. Но я никогда не думала, что дело все-таки дойдет до этого. При каждом новом шаге, на который я отваживалась, мне слышался внутри меня голос: ни шагу дальше! ни единого шага!.. И все-таки я не могла остановиться. Так и тянуло рискнуть еще чуть-чуть… еще немножко. Еще и еще… И наконец свершилось… Вот каким образом происходят подобные вещи.

Она ничуть не приукрашивает; это правдивый рассказ. Все, что случилось с нею в Росмерсхольме, – влюбленность в Росмера и враждебность к его жене – было следствием воздействия эдипова комплекса, неизбежным повторением отношений к матери и к доктору Весту.

Поэтому чувство вины, которое побудило ее в первый раз отвергнуть предложение Росмера, ничем не отличается в своей сути от того более сильного чувства, которое вынуждает ее к признанию после известия Кролла. Под влиянием доктора Веста она стала свободомыслящей и научилась презирать религиозную мораль, а из-за любви к Росмеру превратилась в совестливого и благородного человека. Именно так она сама трактовала свои внутренние перемены, благодаря чему справедливо могла характеризовать влияние Росмера как повод к переменам – как осознанный ею мотив.

Врачу-психоаналитику известно, сколь часто (или регулярно) девушки, идущие в прислуги, компаньонки или гувернантки, предаются мечтаниям, проистекающим из эдипова комплекса. Это осознанные или бессознательные грезы о том, будто хозяйка дома куда-то исчезает, а хозяин вместо нее женится на них. «Росмерсхольм» – блистательное художественное произведение, раскрывающее нам эти типичные девичьи фантазии. В трагическую драму оно превращается в силу внешних обстоятельств: обыденным грезам героини предшествует соотносимая с ними действительность[177].

* * *

После длительного отступления в область литературы вернемся к клиническому опыту – лишь для того, чтобы коротко обозначить полное соответствие между жизнью и творчеством. Психоаналитическая практика показывает, что власть совести, заставляющая индивидуума заболевать в миг успеха вместо того, чтобы это происходило в миг неудачи, теснейшим образом связана с эдиповым комплексом, с отношением к отцу и матери – как, возможно, и наше чувство вины вообще.