Глава 27.

— О чем ты? Поля?

— Ты сам знаешь!

Я толкаю его в плечо. И еще раз. И еще.

Меня душат слезы, мне больно.

Мне так невыносимо больно, что хочется, чтобы стало больно и ему тоже.

Хотя бы физически.

— Поля, черт возьми! — рявкает Вадим и хватает меня за запястья. — Прекрати меня бить и скажи, в чем дело!

— В чем дело?! — ору я. — Ты еще спрашиваешь, в чем дело?! Тебя позвали во Францию! А ты мне не сказал!

В его лице мелькает неожиданная растерянность,

— Ну да, не сказал, — поколебавшись, говорит он. — А должен был?

Это становится последней каплей.

У меня перед глазами все заливает красным, я с неожиданной силой выдираю руки из его хватки и залепляю Вадиму пощечину.

— Ты обещал нас не бросать! — кричу я. — Ты обещал! Ты соврал, соврал!

Я не могу больше сдерживаться.

Это я — и не я одновременно.

Как будто все то, что я прятала в себе многие годы, вдруг вырывается наружу. Оно отвратительное, едкое, грязное, но удерживать это в себе просто невозможно.

Я хватаю первое, что попадается под руку, и швыряю это в стену. Раздается звон. Металлическое? Не разбилось?

Неважно.

— Поля, — звучит где-то сбоку его голос. Обеспокоенный, испуганный. — Успокойся. Успокойся, пожалуйста.

— Нет! Нет!

Я, как торнадо, проношусь по его дому, снося все на своем пути. Летит на пол тумбочка, осколками взрывается стопка тарелок, стоявшая на краю стола.

Я сейчас ужасна. Просто отвратительна.

И слова, которые льются из моего рта, тоже отвратительные, жалкие и слабые.

— Все меня бросают, все! Я устала, я так устала, это тяжело, это невыносимо. Я всегда одна. Всегда. Я хотела умереть, знаешь, как это страшно?! Когда умерла мама, я стояла над ее гробом и думала, почему не я. Так бы все кончилось. Я ненавидела ее, когда она умерла, понимаешь? Ненавидела. Маму. Ты знаешь, какие дорогие похороны?! Господи, я ужасная. Ужасная. Это же мама, а я так… Я отдала все деньги на ее лечение, у нас не осталось ничего, мы были нищими. А Даня хотел новое Лего. Он плакал и говорил, что хочет это чертово Лего, а у меня не было денег даже на ужин! И я ненавидела его в этот момент. Своего ребенка ненавидела. Но не могла его оставить, потому что у него была только я. Понимаешь? Нет, ты ни хрена не понимаешь. Тебе плевать. Ты поигрался с нами и уедешь. Ты говорил, что никогда нас не бросишь, ты обещал. Ты говорил, что все для меня сделаешь, а выбираешь ее. Не меня. Не нас. Ты всегда выбираешь не меня.

— Поля, я никуда не еду.

Я не слышу его.

Меня трясет, лицо горит, горло содрано от крика, но я все равно ору. Как будто хочу докричаться или выкричаться. Как будто это все имеет хоть какой-то смысл.

— Зачем ты пришел? Я поверила, я расслабилась, я теперь не смогу все тащить. У меня нет больше сил. Я больше не могу одна. Я НЕ МОГУ!

От этих слов внутри меня словно что-то разрывается — и льются слезы.

Их много, они как ручьи, хлынувшие весной из-под льда.

Я захлебываюсь рыданиями, бессильно опускаюсь на пол, чтобы сжаться в комок и исчезнуть, но внезапно меня подхватывают теплые сильные руки.

— Не сюда, — шепчет Вадим. — Тут осколки, ты порежешься. На диван. Иди ко мне, вот сюда.

Я вжимаюсь лицом в его влажную голую грудь, чувствую, как ладони успокаивающе глядят меня по спине, и плачу. Плачу, плачу, плачу…

Оплакиваю все то, что я потеряла безвозвратно.

Все то, что не могла оплакать, потому что было нельзя. Потому что я должна была быть сильной.

Моя первая отвергнутая любовь, мои мечты о выпускном и университете, моя студенческая юность с подружками, дискотеками и глупостями, моя мама, мое спокойное и счастливое материнство, мое личное счастье.

Все это исчезло. Всем этим я пожертвовала.

Я всегда держала лицо, я не позволяла себе плакать и сходить с ума, мне было нельзя.

Но я не могу так.

Больше — не могу.

Я плачу какую-то долбаную бесконечность, пока не закладывает нос и уши, и от этого кажется, что я где-то глубоко под водой. Но ладонь Вадима все еще тут. Он гладит меня по спине и волосам и повторяет одно и то же.

— Я здесь, с тобой. Я никуда не уеду. Я здесь, с тобой…

Эти слова сливаются в однообразный успокаивающий звук, я не вычленяю из них смысла, но слушаю. Как слушают шорох леса или шум моря.

Дышу.

Дышу запахом его кожи, его силой, его теплом.

— Я никуда не уеду.

Вдруг что-то в моем сознании проясняется. Эти слова до меня доходят.

Но я их не понимаю.

Я поднимаю голову, шмыгаю напрочь заложенным носом и гнусаво спрашиваю:

— Почему?

У Вадима неожиданно красные глаза, как будто он долго был под водой.

Он с таким удивлением смотрит на меня, словно забыл, что я умею разговаривать.

— Почему не уедешь? — повторяю я.

Мокрые от слез щеки раздражают, но чтобы их вытереть, нужны руки.

Мои руки обвились вокруг талии Вадима, расцепить их сейчас кажется невозможным, поэтому я просто вытираю слезы об его голое плечо.

Он уязвимо вздрагивает и говорит:

— Я не собирался никуда ехать.

— Не собирался? — растерянно бормочу я. — Но Франция. Позвали.

Слова плохо собираются в предложение, а измученные голосовые связки выдают хриплые звуки, но Вадим меня понимает.

— Да, мне сделала предложение команда Монако, но я не поеду к ним.

— Почему?

— Почему? — удивленно повторяет Вадим. — Потому что ты здесь. Даня здесь. Куда я уеду от своей семьи? Я очень люблю футбол, но вас я люблю больше.

Я бы заплакала, но я физически не могу больше плакать.

Делаю усилие, чтобы вдохнуть, и на выдохе мое горло все же выдавливает из себя несколько слов.

— Тая сказала, ты уедешь с ней.

— Тая?! — хмурится Вадим. — Она тут при чем?

— Она пришла ко мне.

— Что она тебе наговорила?! — резко спрашивает Вадим и обхватывает ладонями мое лицо.

Это безумно приятное чувство — он словно закрывает меня от всего мира.

Тихо поскуливаю и зажмуриваюсь.

— Она сказала, что ты вернешься к ней. Уедешь во Францию, будешь там играть.

— Вранье, — отрезает Вадим.

— Она красивая, — шепчу я. — Очень.

— Поля. — Он убирает руки с моего лица и вздыхает. — Тая — модель. Она занимается только своей внешностью и больше ничем. Когда я получил травму и решил вернуться в Россию, она закатила скандал и сказала, что никуда не поедет. Ее место тут, в красивой Европе, а обратно она не вернется. Предлагала мне скрыть травму и идти в другой клуб. Это глупость, такое нельзя спрятать, но сам факт, что ей было плевать на меня, а важно было только, чтобы я продолжал зарабатывать… А потом она переспала с Луисом из моей команды. Тая думает, я не знаю, но Луис мне рассказал.

— Она думает, ты к ней вернешься, — тихо говорю я. — Потому что она согласна родить тебе ребенка.

— У меня уже есть самый лучший на свете ребенок, — отрезает Вадим. — Другого мне не надо. Тем более от нее.

До меня медленно начинает доходить, что я ошиблась.

Поверила словам незнакомой женщины, устроила скандал, вела себя как последняя истеричка…

— То есть ты и не думал уезжать? — бормочу я.

— Конечно, нет.

— Господи, — шепчу я, пока меня накрывает безумным стыдом. — Прости.

— За что?

— Я ударила тебя и разгромила твою квартиру.

— Я это заслужил, — серьезно говорит Вадим. — И мне кажется… — Он колеблется, но все же договаривает. — Мне кажется, тебе это было надо. Проораться.

Я хочу возразить, что от этого только хуже стало, но внезапно осознаю, что это не так.

После жуткой истерики внутри образовалась странная пустота, но не плохая, а хорошая. Как будто из захламлённой комнаты вынесли весь мусор, и появился воздух.

Стало чем дышать.

— Это было страшно, — задумчиво говорит Вадим.

— Я была отвратительной, прости… — бормочу я.

— Нет! Нет, я не это имел в виду. Это было страшно, как гроза. То есть и жутко, и красиво, понимаешь? Когда ты кричала, ты была похожа на молнии и гром.

— А ты был моим громоотводом? — слабо улыбаюсь я, но Вадим не поддерживает моего веселья.

— Это меньшее, что я могу для тебя сделать, — говорит он абсолютно серьезно.

— Ты и так много для меня делаешь.

— Что именно? Оставляю тебя в покое? — невесело усмехается Вадим. — Поверь, это сложнее, чем ты думаешь. Я уже на стену лезу.

— Мне казалось, тебе нормально.

— Мне хреново, Поль. Но я не хочу делать хреново тебе, а ты ясно сказала, что со мной тебе плохо.

— Мне и без тебя плохо, — шепчу я. — Я запуталась. Мне казалось, что я умру, если ты уедешь и снова оставишь меня. Нас.

— Никогда, — твердо говорит он и опять обхватывает мое лицо ладонями. — Слышишь? Никогда.

Сердце замирает где-то в горле.

Я смотрю в глаза Вадима, в которых сияет спокойная уверенная любовь. Такая, которая не закончится завтра. Такая, на которую можно рассчитывать.

— Вадим…

Я вдруг впервые за все это время осознаю, что на нем из одежды только полотенце. А я сижу у него на коленях. Неосознанно ерзаю, чуть двинув бедрами, и ощущаю под полотенцем ответное движение.

У Вадима вспыхивают алым скулы.

— Черт, прости, — виновато выдыхает он. — Физиология. Ты слишком близко, я успокоился, и вот. Я сейчас оденусь и…

Я подаюсь вперед и целую его своими солеными искусанными губами. Мой нос все еще не дышит, и мне ужасно не хватает воздуха, но это лучший поцелуй в моей жизни.

Нежный, внимательный, почти целомудренный, но такой настоящий.

Такой нужный.

— Я тебя люблю, — шепчет Вадим исступлённо, когда я отрываюсь от его губ, чтобы сделать вдох. — Я так сильно перед тобой виноват…

— Тсс. — Я прикладываю палец к его губам. — Не надо.

Мы снова начинаем целоваться, жадно и горячо.

А как иначе?

Подо мной практически обнаженный разгоряченный мужчина. Мужчина, которого я хотела и хочу. Мужчина, которому я родила ребенка и за которого вышла замуж. Да, именно в такой нелогичной последовательности.

Вадим проводит горячим влажным языком по моей шее, а потом прикусывает ее в самом чувствительном месте, и я слабо вскрикиваю.

От возбуждения сводит низ живота, меня снова трясет — но теперь уже от желания.

— Что ты хочешь, Поля? — шепчет Вадим, пробираясь ладонями под мой свитер.

— Тебя. — Я выпрямляюсь, сидя на его коленях. Стараюсь не краснеть от того,что именно в меня сейчас упирается, и твердо заявляю: — Ты должен мне первую брачную ночь.

Карие глаза Вадима вспыхивают жадным темным огнем. Так же они горели, когда смотрели на меня той давней весной.

Все эти годы я ненавидела тот огонь и себя, за то что очертя голову бросилась в него. Считала его источником зла и всего самого ужасного, что случилось в моей жизни.

Но вот мы снова рядом, снова тесно соприкасаемся телами, и его карие глаза опять обжигают меня своим яростным мужским желанием.

Я всхлипываю, тянусь к Вадиму и целую его.Я зажигаю в нем это пламя.

Оно часть жизни, оно сама жизнь.

Именно этот огонь восемь лет назад создал нашего сына.

Именно этот огонь заставляет меня сейчас чувствовать себя любимой и желанной.

Может быть, мы сможем согреть им друг друга и начать все заново.

Я хочу в это верить, когда Вадим подхватывает меня на руки и несет в спальню.

Мне все еще больно, мне все еще в глубине души страшно, но кое-что изменилось. Я точно знаю, что теперь я не одна.