Длинный служебный коридор Шереметьево тянулся, казалось, в бесконечность. Здесь не было гранита и стекла, к которым привыкли пассажиры. Только крашеный в холодный цвет бетон, гудящие короба вентиляции под потолком и лампы дневного света, которые мигали с тошнотворной частотой, выхватывая из полумрака силуэты конвоиров.
Кира Юрьевна Ольшанская шла, вцепившись в локоть мужа так, что у нее побелели костяшки пальцев. Её дорогие босоножки на танкетке, купленные специально для вечерних променадов в Кемере, гулко цокали по линолеуму, и этот звук в тишине коридора казался оглушительным.
— Куда вы нас ведете? — в сотый раз спросила она.
Голос дрожал, срываясь на визг.
— Вы не имеете права! Мы граждане Российской Федерации! Мы ничего не сделали!
Идущий впереди боец в тяжелой экипировке, чье лицо скрывала черная балаклава и прозрачное забрало шлема, даже не обернулся. Он шел размеренно, как робот. Сзади топали еще двое, подталкивая их стволами укороченных автоматов, если темп замедлялся.
— Вадик, скажи им! — дернула мужа за рукав легкой льняной рубашки Кира. — Почему ты молчишь? Позвони адвокату! Позвони Жоре в прокуратуру!
Вадим Сергеевич шел тяжело. Обычно уверенный в себе, вальяжный мужчина, владелец сети автосалонов, сейчас он выглядел странно ссутулившимся. Он то и дело проводил ладонью по щеке, той самой, на которую попали брызги крови того страшного старика в зале прилета.
— Кира, тихо, — прохрипел он.
Голос у него был глухой, словно из бочки.
— Не нагнетай. Сейчас разберутся. Это ошибка. Карантинные меры… Проверят и отпустят.
Но Кира чувствовала: он врет. И себе, и ей. Она помнила этот момент в зале прилета покадрово, как в замедленной съемке кошмарного кино. Чих. Красный веер брызг. Влажный шлепок на щеке мужа. И несколько капель, попавших ей самой на шею и край губы. Она тогда инстинктивно облизнула губы, почувствовав соленый металлический привкус, прежде чем вытереть лицо салфеткой.
— Ошибка? — истерично хохотнула она. — Там человека убили! Там зомби… Господи, я схожу с ума. Вадик, мне страшно.
Они подошли к развилке коридоров. Здесь стояла группа людей в желтых костюмах биологической защиты. Они выглядели как инопланетяне на фоне серых стен.
Рядом с ними, на медицинской каталке, лежал Максим Олейников, тот самый молодой врач, которому прокусили руку. Его кисть была замотана окровавленными бинтами, лицо оказалось бледным, покрытым испариной. Он что-то быстро, лихорадочно говорил человеку в химзащите, тыча здоровой рукой в сторону своих конвоиров.
— …инкубационный период стремительный! Вы не понимаете! Мне нужна сыворотка, антиретровирусная терапия, хоть что-то! Изолируйте меня, но дайте шанс!
— Уводите, — глухо скомандовал «желтый костюм».
Максима покатили в левый коридор, вниз, туда, где на дверях висел знак «Биологическая опасность». Он закричал, пытаясь встать, но его грубо прижали к каталке ремнями.
Кира и Вадим остались стоять.
— Эй! — крикнул Вадим, и Кира с ужасом заметила, как сильно он вспотел.
Рубашка на спине потемнела от влаги, хотя в коридоре было прохладно.
— А нам куда? Мы просто свидетели! На нас просто… попало!
Старший конвоя, офицер с нашивками спецназа ФСБ, посмотрел на Вадима через стекло шлема. В его взгляде не было сочувствия. Только холодная, профессиональная оценка угрозы.
— Гражданин Ольшанский, гражданка Ольшанская. Следуйте прямо. Блок «Б». Санитарная обработка и изоляция.
— Я хочу пить, — вдруг сказал Вадим. Он закашлялся — сухим, лающим звуком. — Воды… дайте воды.
— Там будет вода. Вперед.
Их подтолкнули в спину.
Они снова пошли. Коридор сужался, трубы на потолке нависали ниже, давя на психику.
В голове Киры проносились обрывки воспоминаний. Еще утром они завтракали на террасе отеля «Риксос». Вадим ворчал, что омлет пересолен, а она смеялась, намазывая круассан джемом. Море было лазурным, спокойным. Они обсуждали ремонт на даче, поступление сына в МГИМО, покупку новой квартиры. Господи, какая чушь! Какая нелепая, прекрасная, далекая чушь!
Всё рухнуло за одну секунду. И теперь вместо запаха моря и сосен, запах хлорки и застоявшегося воздуха. Вместо улыбчивых официантов, люди с автоматами, готовые убить их за лишнее движение.
— Кир… — споткнулся супруг на ровном месте.
Она подхватила его, удивившись тому, каким тяжелым и горячим стало его тело.
— Вадик, что с тобой? Ты горишь!
Он поднял на нее взгляд, и Кира едва не вскрикнула. Белки его глаз налились кровью, сетка капилляров превратилась в сплошное красное полотно. Зрачки расширились так, что почти закрыли радужку. На виске, там, где пульсировала вена, кожа приобрела землисто-серый оттенок.
— Жарко… — прошептал он, облизывая пересохшие, потрескавшиеся губы. — Как в сауне… Голова… раскалывается…
— Ему плохо! — закричала Кира, оборачиваясь к конвоирам. — Вы что, слепые? Врача позовите! У него сердце!
— Стоять, — рявкнул один из бойцов, вскидывая автомат.
Щелкнул предохранитель.
— Руки! Чтобы я видел руки!
— Да пошел ты! — взвизгнула женщина, закрывая мужа собой. — Помогите ему!
Вадим вдруг согнулся пополам. Его скрутил приступ рвоты. Но вместо желудочного содержимого на серый бетон плеснула густая, почти черная слизь вперемешку с кровью.
Кира отшатнулась, инстинктивно прижимая руки к груди. Запах. От этой лужи исходил запах не болезни, а смерти. Сладковатый, приторный запах разложения, который ударил в нос даже сквозь вентиляцию.
— Код «Черный»! — заорал старший конвоя в рацию. — Объект нестабилен! Трансформация!
— Вадик… — прошептала Кира.
Вадим упал на колени. Его тело била крупная дрожь. Он хватался руками за горло, раздирая ногтями кожу, оставляя на шее кровавые полосы. Казалось, что ему не хватает воздуха, но на самом деле воздух ему был уже не нужен. Вирус перестраивал его организм, сжигая нейронные связи человечности и заменяя их одним-единственным императивом.
— Отойти от него! Женщина, быстро отойти!
Боец сделал шаг вперед, пытаясь оттеснить Киру прикладом.
— Ушла в сторону!
Она сопротивлялась, цепляясь за пиджак мужа, рыдая.
— Не трогайте! Ему просто плохо! Вадим, посмотри на меня!
Вадим перестал хрипеть. Он замер, стоя на четвереньках, опустив голову. Его плечи перестали трястись. Наступила секунда тишины, в которой было слышно лишь тяжелое дыхание охраны.
— Вадик? — тихо позвала Кира.
Он поднял голову.
Это был уже не Вадим Сергеевич Ольшанский, любящий муж и успешный бизнесмен. Лицо заострилось, кожа натянулась на скулах, став серой, как пепел. Рот был открыт в неестественном оскале, обнажая зубы, покрытые черной слизью. В его глазах не было узнавания. В них была пустота хищника.
— Бл… — начал говорить ближайший охранник, тот самый, что пытался оттащить Киру.
Он замешкался. Всего на долю секунды. Ему, молодому парню из Росгвардии, было психологически трудно выстрелить в человека, который только что просил воды. Этой доли секунды твари хватило.
Вадим пружиной распрямился с пола. Он прыгнул не на Киру. Она стояла слишком близко, в «мертвой зоне». Он кинулся на угрозу. На того, кто стоял с оружием.
Рык, вырвавшийся из его горла, не имел ничего общего с человеческим голосом. Вадим врезался в охранника, сбив того с ног весом своего стокилограммового тела. Они рухнули на бетон. Автомат отлетел в сторону, лязгнув о пол.
— Сними его! — заорал поваленный боец, пытаясь удержать клацающие зубы монстра руками в тактических перчатках. — Сними!
Но Вадим был невероятно силен. Он рванул головой, игнорируя удары кулаком в лицо, и вгрызся в незащищенную шею парня, прямо над краем бронежилета.
Фонтан алой крови ударил в потолок, забрызгав стены и ошеломленную Киру. Крик охранника перешел в бульканье.
— Огонь! — скомандовал старший группы.
Он не колебался. Два ствола АК-12 уставились на сплетение тел.
— Отойди, сука! — крикнул спецназовец, пинком отбрасывая Киру к стене, чтобы она не попала под раздачу.
Она больно ударилась спиной, сползла по стене, зажимая рот руками, чтобы не закричать, но крик застрял в горле комом.
Бах! Бах!
В узком коридоре выстрелы прозвучали как удары молота.
Первая пуля попала Вадиму в плечо, вырвав кусок мяса, но он даже не дернулся, продолжая рвать горло своей жертвы.
Вторая пуля вошла точно в затылок.
Голова Вадима взорвалась. Черепная коробка просто исчезла в красно-сером облаке. Тело обмякло мгновенно, мешком свалившись на бьющегося в агонии охранника.
Наступила тишина, нарушаемая лишь хрипами умирающего бойца и звоном гильз, катящихся по полу.
Кира сидела на полу, широко распахнув глаза. Она смотрела на то, что осталось от ее мужа. На его любимую рубашку, пропитанную теперь кровью двух людей. На его руку с обручальным кольцом, которая бессильно лежала на полу ладонью вверх.
Мир вокруг нее сузился до этой точки. Она не слышала команд по рации, не видела, как подбежали другие бойцы.
— Санитаров! Срочно! У нас «двухсотый» и зараженный!
Двое бойцов подхватили укушенного товарища, который уже начинал закатывать глаза и мелко трястись.
— Добивай, — жестко сказал старший, глядя на раненого. — Протокол. Он не жилец.
— Командир, это же Леха…
Голос второго дрогнул.
— Уводи в шлюз! Быстро! Там решим.
Раненого уволокли, оставляя широкий кровавый след. Тело Вадима, вернее, то, что от него осталось, два человека в химзащите, появившиеся словно из ниоткуда, сноровисто упаковали в черный плотный мешок. Молния с противным звуком «вжжжик» скрыла лицо человека, с которым она прожила двадцать лет.
— Что с тёлкой? — спросил кто-то над ухом Киры.
Она медленно подняла взгляд. Над ней стоял офицер. Его автомат смотрел ей в грудь.
— Вся в крови. Контакт первой степени.
Кира посмотрела на свои руки. Они были красными. Блузка, юбка, ноги, всё было в чужой крови. Крови мужа и того парня. Она чувствовала, как липкая жидкость высыхает на лице, стягивая кожу.
— Я… — попыталась она что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.
— В изолятор ее. Одиночный бокс. Бронированный.
— Она укушена?
— Нет вроде. Но на нее попало. Много. Муж обратился за десять минут. Значит, и она скоро.
Ее подняли рывком. Грубо, как мешок с картошкой. Заломили руки за спину, надели пластиковые стяжки-наручники. Больно, до синяков.
Кира не сопротивлялась. Внутри нее всё вымерло. Ей было все равно. Вадима нет. Значит, и ей незачем. Пусть убивают. Или пусть она превратится в эту тварь. Какая разница?
Ее грубо поволокли дальше по коридору, мимо кровавой лужи, в которую превратился её муж, запихивая в фургон без окон. Минут через двадцать, женщину втолкнули в тяжелую металлическую дверь.
Комната, специально оборудованная, была крошечной. Кафель на стенах, кафель на полу, сливное отверстие посередине. Узкая кушетка, привинченная к полу, и унитаз из нержавейки. Ни окон, ни зеркал.
Дверь с лязгом захлопнулась. Щелкнул замок. Наступила абсолютная, звенящая тишина.
Кира сползла по стене на пол. Она не плакала. Слез не было. Был только шок. Холодный, замораживающий внутренности. Она сидела и ждала.
Ждала, когда начнется жар. Когда скрутит живот. Когда захочется кашлять кровью. Она помнила, как это было с Вадимом. Пот, серый цвет лица, безумные глаза.
Прошел час. Кира рассматривала узоры крови на своей блузке.
«Это от Вадима, — думала она отстраненно. — А это от того мальчика-охранника».
Она вспомнила, как в аэропорту, когда тот старик чихнул, капли попали ей на губу. Она их слизала. Вирус был внутри нее. Она знала это точно.
Прошло два часа. Ей захотелось пить. Но жара не было. Голова была ясной. Только болела от напряжения и слез, которые так и не пролились.
Она встала, подошла к маленькой раковине, открыла кран. Вода была ржавой, но холодной. Она пила жадно, пригоршнями, смывая кровь с лица, с рук. Смывая Вадима.
В зеркальной поверхности металлического диспенсера для мыла она увидела свое кривое отражение. Размазанная тушь, бледное лицо, спутанные волосы.
Глаза. Она вглядывалась в свои глаза. Белки вроде бы были чистыми, голубоватыми. Зрачки реагировали на свет нормально. Никакой красноты. Никакой серой сетки.
«Почему?» — подумала она. — «Вадим сгорел за минут десять. Почему я еще здесь?»
Прошла ночь. Кира не спала. Она сидела на кушетке, обняв колени, и качалась из стороны в сторону. За дверью иногда слышались шаги, приглушенные крики, лязг каталок. Здание жило своей кошмарной жизнью, превращаясь в полевой лазарет и морг одновременно.
Но к ней никто не заходил. Про нее забыли. Или ждали, когда она затихнет, чтобы потом прийти и «утилизировать».
Утром, когда под дверью пробилась полоска света, замок щелкнул. Кира сжалась в комок, ожидая расстрельной команды.
В камеру вошли трое. Двое военных с автоматами наизготовку и один человек в полном костюме биозащиты, но не желтом, а белом, более дорогом и сложном. С дыхательной системой за спиной.
— Отойдите к стене, — приказал военный. — Снимите с себя всю одежду и бросьте её на середину.
Кира подчинилась. Ноги затекли, она едва не упала.
Человек в белом подошел к ней. В руках у него был планшет и сканер. Он провел прибором вдоль ее тела, посветил фонариком в глаза, измерил температуру бесконтактным термометром.
— Тридцать шесть и шесть, — пробормотал он через голосовой модуль.
Голос казался удивленным.
— Пульс восемьдесят. Зрачки в норме. Кожные покровы чистые.
Он повернулся к военным.
— Вы уверены, что на нее попала биологическая жидкость носителя?
— Так точно, товарищ полковник, — гаркнул один из конвоиров. — Камеры наблюдения подтвердили. Прямой контакт слизистых в зале прилета. Плюс массированный контакт при ликвидации ее мужа. Она буквально купалась в вирусе.
Полковник снова повернулся к Кире.
— Как вы себя чувствуете, Кира Юрьевна? — спросил он.
Теперь в его голосе звучал не холод, а жгучий, почти фанатичный интерес.
— Я… я устала, — тихо сказала она. — И я хочу домой.
Полковник пропустил просьбу мимо ушей.
— Тошнота? Головокружение? Желание есть сырое мясо? Агрессия?
— Нет. Я просто хочу домой.
Полковник медленно снял перчатку с правой руки. Под ней была еще одна, тонкая латексная. Он достал шприц и вакуумную пробирку.
— Дайте руку.
Кира послушно протянула руку. Игла вошла в вену. Темная, густая кровь наполнила пробирку. Потом полковник поднес эту самую пробирку к свету лампы. Кровь была обычной. Не черной, не свернувшейся.
— Невероятно, — прошептал он. — Двадцать часов после экспозиции. Вирус «Красная Анталья» убивает за сорок минут. А она… чиста.
Он посмотрел на Киру так, как смотрят на сокровище. Или на лабораторную крысу, которая вдруг заговорила стихами.
— Вы не пойдете домой, Кира Юрьевна, — сказал он мягко, но в этом мягком тоне была сталь тюремной решетки. — И к мужу вы не пойдете. Вашего мужа больше нет. Но вы… вы можете спасти миллионы.
— Что? — не понимала она.
— У вас, видимо, иммунитет, — выдохнул полковник. — Естественный, врожденный иммунитет. Ваша кровь — это золото. Это платина. Это ключ к вакцине.
Он сделал жест конвоирам.
— Перевести объект «Зеро» в сектор особой важности. Охрана, уровень «Кремль». Ни один волос не должен упасть с ее головы. Кормить лучшим, что есть. Выполнять любые просьбы, кроме свободы.
— А если она обратится? — усомнился боец.
— Она не обратится, — бережно спрятал пробирку в контейнер полковник. — Она, наш единственный шанс не сдохнуть всем этой зимой.
Киру вывели из камеры. Но теперь ее не толкали в спину. Ее вели бережно, окружая кольцом тел.
Она шла по коридору, голая, глядя перед собой невидящим взглядом. Она выжила. Но в этот момент, вспоминая разорванную голову Вадима, она не знала, дар это или проклятие. Она была одна в новом, страшном мире, и её вены теперь принадлежали государству.
Впереди был не дом. Впереди были лаборатории Новосибирского «Вектора», месяцы тестов, пункций и жизни в золотой клетке. Разработка лекарства к весне. Передача его на американский континент. Но это будет потом. А сейчас она просто шла, и шлёпанье её босых ног по бетону звучало как отсчет нового времени. Времени, в котором Кира Ольшанская перестала быть просто женой бизнесмена и стала надеждой человечества.
***
Карантинная зона располагалась в бывшем ведомственном санатории где-то под Звенигородом. Пятиэтажное кирпичное здание сталинской постройки, окруженное теперь тройным кольцом колючей проволоки и патрулями с собаками.
Их, «силовиков», разместили отдельно от гражданских, на четвертом этаже мужского корпуса. Условия были спартанские, но терпимые: палаты на четверых, железные койки, казенное белье с печатью, пахнущее хлоркой. Кормили сносно. Гречка с тушенкой, сладкий чай, хлеб.
Первые сутки прошли в тупом оцепенении. Адреналин схлынул, оставив после себя свинцовую усталость. У них взяли кровь, мазки, заставили пройти санобработку. Делать было абсолютно нечего.
Степанов лежал на койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, где вокруг тусклой лампочки кружила одинокая муха. Рядом, на соседней койке, храпел Ларцев. В углу, на тумбочке, работал старенький телевизор «Панасоник», показывая новостной канал.
Новости были странными. Смесь ужаса и надежды. В России, судя по сводкам, ситуацию удержали на краю пропасти. Вспышка в Пулково, локализована жесткими мерами. Шереметьево — зачищено. Границы закрыты наглухо, армия взяла под контроль транспортные узлы. Ведущие говорили сдержанно, без паники, но по их напряженным лицам было видно, что они знают больше, чем сообщают.
А вот за океаном наступил ад. Кадры из США напоминали голливудские блокбастеры, ставшие реальностью. Горящие пригороды, брошенные хайвеи, забитые машинами. Репортеры передавали, что сначала поток беженцев хлынул на юг, в Техас и Аризону, спасаясь от скученности мегаполисов. Там начался хаос: мародерство, банды, перестрелки за бензин и воду. Вирус распространялся в тепле с чудовищной скоростью.
— …Именно в этот момент редакция получила эксклюзивные свидетельства из Далласа, одного из последних опорных пунктов на юге США. С нами по спутниковой связи связался наш человек, который пообщался с двумя выжившими: Мэтт Томпсон, бывший учитель физкультуры из Эри, и отец Фрэнк Моррисон, католический священник, прошедший службу в Ираке. Джентльмены, как обстоят дела в городе?
Мэтт Томпсон:
— Даллас? Это не город — это последняя крепость в преисподней. Да, здесь пока не горит, как Нью-Йорк или Филадельфия, но каждый день, как будто играешь в русскую рулетку с тысячью барабанов. Утром, очередь за водой, днём, патрулирование кварталов, вечером, слушаешь, не ломятся ли «ходячие» в забор. Мы не живём. И знаете, что самое жуткое? Не зомби. Люди. Бандиты, мародёры, бывшие копы. Они охотятся на слабых, как на дичь. Вчерамне сказали, как трое в форме Национальной гвардии требовали у женщины с ребёнком «плату за проход». Бензин, еду… или саму женщину. А когда она отказалась, просто пристрелили её и уехали.
Репортёр:
— Вы серьёзно?
Мэтт Томпсон:
— Да чтоб я сдох! Дэн! Скажи, что ты это тоже слышал!
Бородач обернулся к высокому мужчине, который стоял за спинами, глядя куда-то в сторону, явно не желая участвовать в разговоре.
Отец Фрэнк Моррисон:
— Мэтт прав. Физическая угроза, лишь вершина айсберга. Гораздо страшнее, моральный коллапс. Вера угасает. Люди перестают друг друга замечать. Я служу мессу каждый вечер в церкви Святого Семейства, и знаете, сколько приходит? Пятнадцать, двадцать человек. Остальные говорят: «Если Бог допустил это, зачем Ему молиться?» Но я им напоминаю: испытания не наказание, а проверка. И пока есть хоть один человек, готовый отдать последний кусок хлеба голодному или встать между мертвецом и ребёнком, надежда жива.
Репортёр:
— А угроза заражения? Как она проявляется?
Мэтт Томпсон:
— О, легко. Проснулся с температурой, через час уже грызёшь соседа за шею. Сначала делирий, потом кровь изо рта, глаз, носа… А потом, мрак. И просыпаешься голодным монстром. Врачи говорят, инкубационный период, от пяти минут до двух часов. Нет вакцины, нет лекарства. Только пуля в голову. Или топор. Я предпочитаю топор. Патроны экономлю.
Отец Фрэнк Моррисон:
— Мы теряем сотни людей ежедневно. Не только от укусов. От паники. От отчаяния. Это… Это не болезнь. Это чума души. Но даже в таком аду мы не сдаемся. У нас есть карантинные зоны, медпункты, патрули. Власти, что остались, пытаются сохранить хотя бы видимость порядка. Но это хрупкий пузырь. И каждый слышит, как он потрескивает.
Мэтт Томпсон:
— Слышите это рычание? Это грузовики с беженцами, которые врываются в город. Мы принимаем их. Потому что были такими же. Но каждый новый человек — это риск. А каждый риск — это шаг ближе к концу Далласа.
Репортёр:
— Что вы посоветуете тем, кто ещё держится?
Отец Фрэнк Моррисон:
— Не теряйте человечности. Даже когда весь мир превратился в скотобойню, оставайтесь человеком.
Мэтт Томпсон:
— А я скажу проще. Держи пистолет наизготовку, еду, в рюкзаке, а спину, к стене. И если увидишь, что кто-то падает, протяни руку. Не из жалости. Из расчёта. Потому что завтра этот «кто-то» может спасти именно тебя.
Репортёр:
— Хорошо. А вы хотите что-нибудь добавить к словам своих друзей? Кажется, вас зовут Дэн?
Камера вновь принимается снимать мужчину, который тяжело вздохнул.
Дэн:
— Ну… Я хотел бы найти человека… Одну девушку… Скай Локхорд…
— …Это были Мэтт Томпсон и отец Фрэнк Моррисон из Далласа. Связь, к сожалению, прервана.
Но к исходу второго дня прозвучала новость, перевернувшая всё. Ученые (или то, что от них осталось) выяснили: вирус, а точнее, его носители, крайне плохо переносят низкие температуры. При падении градуса ниже нуля метаболизм «ходячих» замедлялся. Они становились вялыми, впадали в анабиоз или просто замерзали, превращаясь в ледяные статуи.
Вектор миграции развернулся мгновенно. Теперь миллионы американцев рвались на север. В Миннесоту, Северную Дакоту, к канадской границе. Городок Интернешнл-Фолс, который раньше называли «морозилкой нации», теперь стал землей обетованной.
В России эта новость вызвала вздох облегчения, прокатившийся от Калининграда до Владивостока. Генерал Мороз, извечный союзник русских, снова вступал в войну.
По телевизору показывали переполненные поезда, идущие на север. Норильск, Воркута, Магадан, города, которыми раньше пугали, теперь стали самыми желанными местами для жизни. Цены на квартиры в Норильске взлетели до небес за сутки.
Степанов подошел к окну. За стеклом шумели подмосковные березы. Небо было серым, низким. Дул холодный ветер, срывая первые желтые листья.
— Холодает, — пробормотал Сергей, прижимая ладонь к стеклу.
За последние двое суток температура в Москве упала до плюс пяти. Обещали ранние заморозки. Никогда еще Степанов так не радовался плохой погоде. Главное, пережить слякотную осень. А там придет зима. Русская, суровая, спасительная зима. Она укроет страну белым одеялом, под которым любая зараза сдохнет.
На третьи сутки пришел врач.
— Степанов, Ларцев, Донской. Анализы чистые. ПЦР отрицательный. Собирайтесь.
— Совсем? — недоверчиво спросил Ларцев, натягивая форменные брюки.
— Совсем. Приказ сверху: всех здоровых сотрудников МВД, в строй. Работы невпроворот. Усиление патрулей, комендантский час. Город на военном положении, мародеров ловить некому. Так что дуйте домой, отсыпайтесь, и завтра в отдел.
Прощание было коротким. Они не обнимались. Теперь лишние контакты стали табу. Просто кивнули друг другу.
— Береги себя, Серега, — сказал Донской. — За Аркашу мы еще выпьем. Не чокаясь.
— Выпьем, Юра. Обязательно.
***
Дорога до Королёва заняла почти три часа. На блокпостах проверяли документы у каждого водителя. Но Степанов ехал общественным транспортом. Он смотрел на знакомые улицы, на серые панельки, на людей, спешащих в магазины, и чувствовал странное умиротворение. Мир изменился, стал опаснее, злее, но он все еще стоял.
Первым делом Сергей зашел в «Пятерочку» у дома. Полки были полупустыми. Крупы и консервы смели, но свежие продукты еще имелись. Он набрал картошки, сетку лука, упаковку куриных бедер, банку маринованных опят и, подумав секунду, взял две бутылки хорошего чешского пива.
Квартира встретила его тишиной и запахом пыли. Его холостяцкая берлога. Никогда она не казалась такой уютной.
Он долго стоял под горячим душем, смывая с себя запах казенного дома и воспоминания о хрусте костей в аэропорту. Потом, надев чистые домашние штаны и футболку, пошел на кухню.
Готовка всегда успокаивала его. Это был ритуал. Почистить картошку, нарезать ее брусочками. Разогреть сковороду, плеснуть масла. Зашкварчало, поплыл густой, сытный дух. Курицу он натер чесноком и перцем, сунул в духовку.
Через сорок минут кухня наполнилась ароматами, от которых кружилась голова. Жареная картошка с золотистой корочкой, грибочки с маслом и луком, запеченная курица. Он выставил все это на стол, открыл запотевшую бутылку пива, включил телевизор. Там крутили старый советский фильм «Офицеры».
«Идеально», — подумал Сергей, отпивая холодное пиво.
В этот момент в дверь позвонили. Звонок был коротким, неуверенным. Степанов нахмурился. Он никого не ждал. Соседка? Участковый с проверкой?
Он подошел к двери, глянул в глазок. И замер. Брови его поползли вверх, едва не встретившись с линией волос.
«Ого!»
Он щелкнул замком и распахнул дверь.
На пороге стояла она. Та самая блондинка из Шереметьево. Олеся. Выглядела она иначе. Никакого «Валентино». На ней были простые джинсы, кроссовки и чёрная куртка из кожи, которая почему-то казалась на ней слишком большой, делая девушку похожей на подростка-беспризорника. Волосы были просто собраны в хвост. Косметики почти не было, и Сергей с удивлением отметил, что без боевой раскраски она выглядит моложе и… живее.
— Ммм, — только и смог он промычать, не находя слов.
Олеся переминалась с ноги на ногу, сжимая в руках какой-то пакет.
— Можно войти? — тихо поинтересовалась она.
Голос ее больше не звучал капризно. В нем была усталость и какая-то новая, жесткая нотка.
— Ммм. Ну…
Замешкавшись на секунду, Сергей отступил в сторону, жестом приглашая гостью внутрь.
— Заходите… то есть, заходи.
Она шагнула в прихожую, стягивая кроссовки. Носом она потянула воздух.
— Пахнет приятно, — заметила Олеся, и ее глаза на мгновение блеснули голодным блеском. — Мясо какое-то?
— Курица. И картошка с грибами.
— Любопытно, — слабо улыбнулась она уголком рта. — Вы умеете готовить, значит?
— Умею, — хмыкнул Степанов, запирая дверь. — У холостяка выбор небольшой. Или питаться полуфабрикатами и заработать язву, или научиться готовить самому. Что я и сделал.
Он помолчал секунду, разглядывая её. Ситуация была сюрреалистичной.
— А как вы… Ты… Вы меня нашли? И зачем?
Олеся полезла в пакет и достала оттуда аккуратно сложенную куртку, явно выстиранную и отпаренную.
— Куртку вернуть. И вот…
Она протянула ему паспорт в потрепанной обложке.
— Он был во внутреннем кармане. Там прописка. Адрес.
Сергей хлопнул себя по лбу.
— Точно… — принял мужчина документы. — Я и забыл совсем. В той суматохе… Спасибо. Но… можно было просто в отделение занести.
— Можно, — согласилась она. — Но я подумала…
— Что? — не понял Степанов.
Олеся посмотрела ему прямо в глаза. В этом взгляде не было кокетства, только прагматичный расчет человека, который очень хочет выжить.
— Я заслужила кусочек вашего ужина? Я не ела нормально два дня. Нас держали в женском корпусе, там давали какую-то баланду.
Сергей усмехнулся, покрутив в воздухе паспортом.
— А как же… — попытался он подобрать слова. — Ну… Статус повыше? Валентино там, Версачи всякие… Банкиры с личными джетами? Я-то простой мент, живу в однушке в Королёве. Зарплата, просто слезы.
Олеся прошла на кухню, по-хозяйски оглядела накрытый стол, бутылку пива, дымящуюся курицу. Потом повернулась к нему и пожала плечами.
— Мир меняется, Сергей. — сказала она серьезно. — Деньги превращаются в бумагу, если их негде тратить. А «Валентино» не греет, когда на улице плюс пять. Сейчас нужно держаться тех, кто сильный. Кто может защитить, кто не падает в обморок от вида крови и кто умеет жарить курицу. А не того, у кого платиновая карта, но которого сжирают первым, потому что он не может ничего сделать.
— Вот так прямо? — искренне удивился полицейский. — Цинично.
— Зато честно, — парировала она. — Я хочу жить, Сережа. И я быстро учусь.
Она смотрела на него выжидающе. Сергей вздохнул, глядя на эту странную гостью, которая принесла с собой запах осеннего ветра и надежды на то, что жизнь, какой бы она ни была теперь, продолжается.
Он вдруг понял, что не хочет сегодня ужинать один. Что смотреть «Офицеров» в компании красивой девушки, пусть и свалившейся на голову таким странным образом, куда лучше, чем пить пиво в одиночку, поминая Глебова.
— Ну что ж… — улыбнулся Степанов, и морщины на его лбу разгладились. — Аргумент принят. Проходи, садись. Вон табуретка. Сейчас достану еще один прибор и тарелку. Пиво будешь? Или чай заварить?
— Чай, — твердо сказала Олеся, усаживаясь за стол и блаженно вдыхая аромат картошки. — И побольше курицы.
За окном сгущались сумерки. Ветер гнал по улице холодную листву. Где-то далеко выла сирена, напоминая, что опасность никуда не делась. Но здесь, на маленькой кухне, было тепло, светло и пахло вкусной едой. Жизнь, вопреки всему, брала своё. А зима… Зима была уже близко, и это было хорошо.
***
Телеканал «Горизонт-24». Вечерний выпуск.
(Заставка новостей: тревожная, динамичная музыка. В студии ведущий Аркадий Ветров, лицо напряжённое, но голос подчёркнуто спокойный.)
Ветров: Добрый вечер. В эфире итоговый выпуск. Главная тема, за которой следит весь мир, беспрецедентная биологическая угроза в Северной Америке. То, что ещё неделю назад называли локальными вспышками бешенства, сегодня парализовало крупнейшую экономику планеты.
(На экране кадры из США: горящие пригороды, пробки на хайвеях, снятые с вертолёта, люди в панике штурмуют супермаркеты. Качество видео плохое, с помехами.)
Ветров: Вашингтон объявил о введении режима ЧП национального масштаба. Связь с рядом штатов, включая Техас и Флориду, работает с перебоями. Официальные лица говорят о «вирусе неизвестной этиологии», вызывающем неконтролируемую агрессию.
Переносимся в наш финансовый блок. Московская биржа сегодня закрылась падением индексов, но рубль неожиданно укрепляется. С нами на связи экономический обозреватель Елена Свиридова. Елена, что происходит с долларом?
(Экран делится надвое. Свиридова стоит на фоне графиков, где красные линии летят в пропасть.)
Свиридова: Аркадий, мы наблюдаем исторический момент. Это не коррекция, это крах. Доллар США за сутки потерял 40% стоимости к корзине мировых валют. Инвесторы в панике сбрасывают американские активы. Крупнейшие фонды, BlackRock, Vanguard, просто перестали отвечать на запросы. Ликвидности нет. Мир теперь вкладывается в золото, юань и, что примечательно, в рубль и энергоносители.
Ветров: Значит ли это, что эра доллара окончена?
Свиридова: Пока рано ставить точку, но доверие подорвано фундаментально. США больше не гарант стабильности, США теперь, зона биологического риска.
Интернет-портал «Бизнес-Вектор». Лента новостей.
10:15. МОЛНИЯ. Росавиация полностью прекращает авиасообщение с Северной и Южной Америкой. Все рейсы, находящиеся в воздухе, разворачиваются.
10:45. Китай вводит морскую блокаду своих портов. Любое судно, заходившее в воды США в последние 30 дней, подлежит уничтожению при попытке прорыва периметра.
11:20. Источник в Минобороны РФ: «Северный флот приведён в полную боевую готовность. Задача, герметизация арктических границ».
12:00. Евросоюз созывает экстренный саммит. Германия и Франция настаивают на закрытии границ Шенгена. Польша и Венгрия уже начали возводить бетонные стены на границах без согласования с Брюсселем.
Телеканал «Федерация». Специальный репортаж «Барьер».
(Корреспондент Михаил Зимин стоит в терминале аэропорта Шереметьево. Он в респираторе, вокруг люди в костюмах химзащиты. Пассажиры сидят, соблюдая дистанцию.)
Зимин: Мы находимся в так называемой «красной зоне» досмотра. После инцидента месячной давности, когда вирус попытался прорваться через санитарный кордон, меры безопасности усилены до предела. Теперь это новая реальность.
(Камера показывает, как у мужчины берут экспресс-анализ крови, светят в глаза фонариком, проверяют кожу.)
Зимин (за кадром): Нулевая терпимость. Любой намёк на температуру, покраснение глаз или неадекватное поведение, и человека изолируют.
(В кадре, Виталий Корнилов, глава службы биологической безопасности аэропорта. Он выглядит уставшим, глаза красные от недосыпа.)
Корнилов: Мы не рискуем. У нас есть чёткий протокол. Если пассажир прибыл транзитом из опасного региона, он отправляется в обсерватор на 21 день. Никаких исключений. Ни для вип-персон, ни для дипломатов. Цена ошибки, жизнь города и всей страны.
Зимин: А как люди реагируют?
Корнилов: Сначала скандалили. Кричали про права человека. Теперь, когда увидели кадры из США… Молчат и подставляют вены. Жить хотят все.
Социальная сеть «Стрим». Популярные треды.
User_Siberia: Кто в курсе, почему цены на квартиры в Норильске взлетели в три раза? Я свою однушку продать не мог год, а вчера забрали за нал, даже не глядя.
Answer_77: Ты новости вообще не смотришь? Холод — наш бро. Эти твари (говорят, их называют ZO-1) на морозе замедляются. Север теперь, элитная недвижимость.
User_Moscow: У нас в офисе ввели дресс-код: милитари или сasual. Никаких шпилек и юбок. Шеф сказал: «Вы должны быть готовы бежать или драться в любой момент». И всем раздали тактические аптечки вместо премии.
News_Bot: Срочно. Президент США (и.о.) выступил с обращением из бункера. Связь прервалась на словах о «крайних мерах сдерживания». Сейсмологи фиксируют толчки в районе Восточного побережья.
Телеканал «Горизонт-24». Аналитическая программа «Суть вещей».
(В студии ведущий беседует с политологом Дмитрием Савельевым.)
Ведущий: Дмитрий, давайте честно. Америка замолчала. Спутники фиксируют очаги пожаров и… радиационные пятна на месте мегаполисов. Мир изменился навсегда?
Савельев: Мир не просто изменился, а он перевернулся. Посмотрите на карту. Северная Америка теперь чёрная дыра. Атлантика пуста. Судоходство там остановлено из-за риска нападения дрейфующих судов с заражёнными. Европа фрагментирована: Старый Свет пытается выжить, закрывшись в крепостях, а Восточная Европа-де-факто перешла под протекторат России.
Ведущий: А что с экономикой?
Савельев: (усмехается) Экономика услуг умерла. Кому нужен новый айфон, если нет связи с серверами в Калифорнии? Сейчас ценятся реальные активы. Зерно, нефть, металл, патроны. Россия, благодаря своим ресурсам и, как ни цинично это звучит, «Генералу Морозу», оказалась в выигрыше. Мы — ковчег. К нам едут специалисты из Европы, которых мы тщательно фильтруем. Рубль и юань, теперь главные резервные валюты.
Ведущий: Но Китай тоже не дремлет?
Савельев: Китай действует жёстко. Они создали «Пояс выживания» в Азии. И они сейчас активно заходят в Африку. Пока Запад рушился, Пекин и Москва поделили сферы ответственности. Но главное сейчас, не геополитика, а биология. Пока мы держим периметр, мы существуем.
Интернет-издание «Северный Путь». Статья дня.
Заголовок: ЛОГИСТИКА АПОКАЛИПСИСА. КАК СЕВМОРПУТЬ СПАС МИРОВУЮ ТОРГОВЛЮ.
«…Очереди из контейнеровозов у входа в Карские Ворота растянулись на мили. Теперь это единственная безопасная артерия, связывающая Азию и Европу. Южный путь через Суэц опасен из-за пиратства и беженцев, Атлантика, зона смерти.
Российские ледоколы работают на износ, проводя караваны судов под охраной военных кораблей.
„Мы не просто везём грузы, а мы везём жизнь“, — говорит капитан атомного ледокола „Арктика“ в эксклюзивном интервью. На палубах гражданских судов теперь дежурят пулемётные расчёты. Риск встретить „корабль-призрак“ с заражённым экипажем слишком велик…»
Телеканал «Федерация». Утренний эфир.
(Ведущая Валентина Стриженова улыбается, но улыбка сдержанная. На ней стильный жакет, напоминающий военный китель. Мода изменилась.)
Стриженова: Доброе утро, страна. На календаре март. Мы пережили эту зиму. И, кажется, природа на нашей стороне. Учёные Новосибирского центра «Вектор» сообщили о прорыве в создании вакцины-блокатора.
(Сюжет из лаборатории. Люди в скафандрах работают с микроскопами.)
Голос за кадром: Вакцина не лечит уже превратившихся, но создаёт иммунный барьер для живых. Россия уже начала поставки препарата союзникам: в Индию, Сербию, Иран и Китай. Это новая нефть. Ампулы с маркировкой «Сделано в России» теперь ценятся дороже золота.
(Интервью с главным вирусологом страны.)
Вирусолог: Мы изучаем феномен естественного иммунитета. Случай с объектом, выжившим в Шереметьево осенью, дал нам ключ. Кровь стала основой для сыворотки. Мы готовы к весне. Мы знаем, что с оттепелью угроза может вернуться, но мы вооружены.
Телеканал «Горизонт-24». Итоговый выпуск.
Ветров: Коротко о ситуации в мире к этому часу:
Лондон: Великобритания объявила о полной национализации сельского хозяйства. В Гайд-парке распаханы огороды. Король призвал нацию к «смирению и труду».
Пекин: Китайская армия завершила зачистку приграничных районов с Вьетнамом и Лаосом. Создана буферная зона шириной в 50 километров.
Африка: В Нигерии и Кении коллапс власти, однако страны Сахеля при поддержке ЧВК «Оркестр» удерживают контроль над урановыми рудниками и нефтяными вышками.
США: (пауза) Со спутников поступают данные о движении крупных масс… биологических объектов в сторону Канады и Мексики. Радиоэфир над континентом по-прежнему мёртв, за исключением редких шифровок с уцелевших военных баз на Аляске и Гавайях.
(Камера наезжает на ведущего.)
Ветров: Мы входим в новую эру. Эру, где безопасность важнее комфорта, где тепло — это валюта, а закрытая граница — залог жизни. Россия выстояла. Но расслабляться рано. Весна пришла, и кто знает, что оттает вместе со снегом.
Берегите себя и своих близких. И помните: маски и перчатки — это не рекомендация, это закон. До встречи.
(Финальные титры идут на фоне кадров: ледокол, пробивающий путь во льдах, пограничники с собаками на фоне тайги и ночные огни Москвы, яркие и живые, вопреки всему.)
***
Ноябрь. Новосибирская область, наукоград Кольцово.
Государственный научный центр вирусологии и биотехнологии «Вектор».
Закрытый сектор «Блок-9».
Зима в этом году в Сибирь пришла рано и сразу показала зубы. За окнами, затянутыми тройными стеклопакетами и стальными решётками, выла метель, заметая бетонный периметр, опутанный «спиралью Бруно» под напряжением. Но здесь, внутри, царил стерильный, искусственный климат. Воздух был сухим, отфильтрованным, с едва уловимым запахом спирта.
Профессор Аркадий Петрович Валентинов, глава спецпроекта «Заслон», потёр воспалённые от бессонницы глаза. Перед ним на столе стоял микроскоп и лежала папка с красной полосой.
— Показатели крыс стабильны, но этого недостаточно, — звучал его голос глухо в тишине кабинета. — Вирус мутирует быстрее, чем мы подбираем ингибиторы. Штамм «Анталья» — это просто детский лепет по сравнению с тем, что сейчас гуляет по США.
Напротив сидела Елена Сергеевна Довженко, ведущий вирусолог проекта. Она была бледной, её халат висел на костлявых плечах мешком.
— Аркадий Петрович, мы упёрлись в потолок, — тихо сказала она. — Образцы пациентки Ольшанской — это чудо, да. Её плазма буквально пожирает вирусную оболочку. Но мы не можем синтезировать достаточное количество сыворотки на основе одной только донорской крови. Нам нужно воспроизвести механизм иммунного ответа искусственно. Нам нужен живой носитель. Не крыса. Не макака. Человек.
Валентинов тяжело вздохнул. Он посмотрел на часы. Три ночи.
— Генерал Фёдоров дал добро, — проговорил он, не глядя ей в глаза. — Час назад звонили из Москвы. Борт из Оренбурга уже сел в Толмачёво. Спецконвой везёт «материал».
Довженко на секунду замерла, сжав ручку.
— Материал?
— Да. Спецконтингент. Пожизненники. Те, кого списали ещё при старом мире. Теперь они послужат родине. Хоть раз в жизни.
***
Начало декабря. Изолятор «Блока-9».
В подвальном помещении, переоборудованном под лабораторию высшего уровня биологической защиты (BSL-4), стоял гул мощной вентиляции. Вдоль длинного коридора располагались герметичные боксы с бронированными стёклами.
Полковник спецназа Виктор Иванович Иванов, начальник охраны объекта, шёл вдоль камер, проверяя посты. Это был огромный, квадратный человек с лицом, не выражающим ничего, кроме профессиональной бдительности. Рядом семенил Олег Игнатов, лаборант, с планшетом в руках.
— Значит так, Олег, — басил Иванов. — Протокол «Красный лёд». Любое агрессивное действие, огонь на поражение. Никаких «стрелять по ногам». Только голова. Если объект вырвется в коридор, герметизация сектора и подача газа. Ты в противогазе спать должен, понял?
— Понял, Виктор Иванович, — сглотнул Игнатов.
Они остановились у бокса № 1. Внутри, прикованный к медицинской кушетке мощными кожаными ремнями, лежал мужчина лет сорока. Его лицо было обезображено шрамом, взгляд бегал.
— Кто это? — спросил Иванов, разглядывая «материал» как кусок мяса на рынке.
Игнатов сверился с планшетом.
— Объект 001. Антон Пырьев. В прессе известен как «Мясник из Химок». Изнасиловал и расчленил девять женщин и двоих подростков. Сидел в «Чёрном дельфине» восемь лет.
Иванов хмыкнул.
— Жаль патроны тратить было бы в обычное время. Ну, открывай шлюз. Довженко готова?
— Да.
В шлюзовую камеру вошли двое в полных защитных костюмах, напоминающих скафандры космонавтов. Шланги подачи воздуха тянулись к потолку. Это были Валентинов и Довженко.
Пырьев, увидев их, забился в путах.
— Эй! Вы кто? Куда вы меня привезли? — заорал он.
Голос через динамики звучал искажённо.
— Я требую адвоката! У меня права! Я жалобу напишу прокурору!
Елена Сергеевна подошла к нему, держа в руках металлический шприц-пистолет с мутной жёлтой жидкостью. Вирус.
— Ваши права, гражданин Пырьев, закончились в тот момент, когда вы взяли в руки нож в 2015 году, — холодно произнес Валентинов через интерком. — А сейчас мир изменился. Вы больше не заключенный. Вы — ресурс.
— Нет! Не трогайте меня! Суки! Ааа!
Пырьев извивался. Жилы на шее вздулись. В его глазах, привыкших видеть страх жертв, теперь плескался собственный животный ужас. Он понимал, что это не допрос. Это конец.
Довженко, стараясь, чтобы руки не дрожали, прижала инъектор к шее маньяка.
— Фиксирую время. 14:00. Введение патогена ZO-1. Штамм модифицированный.
Пшик пневматики. Пырьев взвыл, дёрнулся и затих, тяжело дыша.
— Теперь ждём, — вздохнула Довженко.
Прошло тридцать минут. Пырьев начал потеть. Пот был липким, маслянистым. Его кожа серела на глазах, приобретая оттенок мокрого асфальта. Он начал бредить.
— Мама… не надо… я больше не буду… — шептал убийца, а потом его выгнуло дугой.
Суставы хрустнули.
— Температура сорок один и пять, — диктовал Игнатов, глядя на мониторы жизнеобеспечения. — Пульс сто восемьдесят. Критическая нагрузка на сердце.
— Вводим прототип вакцины «Вариант-А», — скомандовал Валентинов.
Вторая инъекция. Пырьев затих. На минуту показалось, что ему стало легче. Но потом он открыл глаза.
Зрачков не было. Радужка заплыла молочно-белой пеленой, сквозь которую проступали лопнувшие капилляры. Это были глаза не человека, а глубоководной рыбы.
Он зарычал. Звук шёл не из горла, а словно из пустой бочки. Ремни на запястьях затрещали. Мышцы, стимулируемые вирусом, налились неестественной силой. Он рванул руку, и кожа на запястье лопнула, обнажая мясо, но он даже не заметил.
— Трансформация завершена, — констатировала Довженко бесцветным голосом. — Прототип «А» не сработал. Полная потеря когнитивных функций. Агрессия.
Зомби, бывший когда-то маньяком, клацал зубами, пытаясь дотянуться до людей в скафандрах, которые стояли за стеклом. С его губ капала чёрная слюна.
— Утилизировать, — бросил Валентинов и отвернулся.
Полковник Иванов нажал кнопку интеркома.
— Группа зачистки, в бокс.
В шлюз вошли двое бойцов в тяжёлой броне и шлемах с глухими забралами. В руках у них были пистолеты Ярыгина с глушителями.
Зомби-Пырьев бросился на них, насколько позволяли ремни, пытаясь укусить бронированный рукав.
Хлоп.
Чёрная точка появилась ровно посередине лба зомби-маньяка. Его голова дёрнулась назад, и тело обмякло.
— Упаковать, — скомандовал Иванов. — И в печь. Температуру на максимум. Чтобы даже пепла не осталось.
Двое санитаров в химзащите сноровисто упаковали тело в плотный чёрный мешок. Через десять минут в заднем дворе лаборатории, где стояла пристройка крематория, из трубы повалил густой, жирный дым. Пахло не дровами. Пахло горелым мясом.
***
Январь. Кабинет генерала Фёдорова.
Куратор из Москвы, генерал-лейтенант ФСБ Фёдоров, был не в духе. Он прилетел спецбортом всего на пару часов.
— Аркадий Петрович, вы понимаете, что мы ходим по краю? -постучал пальцем по столу Фёдоров. — Американцы потеряли контроль над континентом. Китай закрылся в кокон. Европа трещит по швам. Мне нужны результаты. Не отчёты о дохлых уголовниках, а вакцина!
— Мы работаем, товарищ генерал.
Валентинов выглядел постаревшим лет на десять.
— Мы перебрали двенадцать вариантов формулы. Вирус очень агрессивен. Он встраивается в ДНК клетки быстрее, чем мы успеваем создать барьер.
— У вас заканчивается «материал»? — сухо спросил Фёдоров.
— Нет. Этого добра хватает. Вчера привезли партию из «Полярной совы». Террористы, серийники.
— Ну так ускорьтесь! — рявкнул генерал. — Если надо, работайте в три смены. Используйте параллельно несколько групп. Мне плевать, сколько упырей вы сожжёте в своей печке. Хоть сотню. Эти люди потеряли право на жизнь, когда взрывали дома и резали детей. Пусть послужат науке.
В лаборатории работа не останавливалась ни на минуту.
Бокс № 4.
Внутри метался худой, бородатый мужчина. Иса Мусаев. Организатор теракта в метро, двенадцать лет назад унесшего жизни сорока человек.
— Аллах всё видит! — кричал он, плюя в стекло. — Вы будете гореть в аду!
— В аду будешь гореть ты, гнида, — пробормотал лаборант Игнатов, настраивая подачу аэрозоля. — Причём буквально.
В этот раз решили не колоть, а распылить вирус через вентиляцию, имитируя воздушно-капельный путь. Хоть он и был редким.
Мусаев закашлялся. Через час он лежал на полу, раздирая ногтями лицо в кровь. Вирус сжигал его мозг, превращая фанатика в простого голодного зверя. Валентинов и Довженко наблюдали за мониторами.
— Вводим «Вариант-С». Внутривенно, дистанционно, через катетер.
Жидкость пошла по трубке. Мусаев затих. Его дыхание выровнялось.
Прошёл час. Два.
— Есть реакция зрачка на свет, — прошептала Довженко. — Температура падает. Он… он возвращается?
Мусаев открыл глаза. Они были красными, но осмысленными.
— Воды… — прохрипел он.
Валентинов сжал кулаки. Неужели?
Но через секунду террорист вдруг страшно закричал. Его тело начало биться в конвульсиях. Изо рта пошла пена.
— Цитокиновый шторм, — констатировала женщина, глядя на прыгающие графики. — Иммунитет уничтожает организм вместе с вирусом. Отказ почек. Отказ печени.
Мусаев умер в страшных муках, захлебнувшись собственной кровью и рвотой, но так и не превратившись в зомби окончательно.
— Неудача, — швырнул планшет на стол учёный. — Опять. Мы убиваем вирус, но убиваем и носителя. Нужно что-то мягче. Тоньше. Как у Ольшанской.
— Крематорий готов, — равнодушно доложил по рации полковник Иванов. — Выносите мусор.
***
Февраль. Решающая фаза.
Атмосфера в «Блоке-9» накалилась до предела. Люди спали по четыре часа, прямо на рабочих местах. Глаза у всех были красными, лица серыми. Запах крематория, казалось, въелся в стены, в одежду, в волосы.
Елена Сергеевна сидела перед компьютером, моделируя белковую структуру. Рядом стояла чашка с давно остывшим кофе.
— Если мы уберем этот «хвост» у молекулы и заменим его синтезированным белком из крови Киры… — бормотала она себе под нос. — И добавим блокатор рецепторов…
Женщина запустила симуляцию. Зелёная полоска на экране поползла вправо. 80%… 90%… 99%… «УСПЕХ».
— Аркадий Петрович!
Её крик разбудил дремлющего Валентинова.
— Аркадий Петрович, смотрите!
Мужчина подбежал к монитору. Он долго вглядывался в формулы, шевеля губами.
— Теоретически… это должно сработать. Это не лечит, Лена. Это блокирует. Вирус входит, но не может пристыковаться к нейронам. Он плавает в крови, пока иммунитет его не добьёт.
— Это вакцина, — выдохнула она. — Превентивная.
— Готовьте партию. «НейроЛок-7». Будем пробовать.
12 февраля. День «Х».
В большом боксе, разделённом перегородками, сидели пятеро.
Это были подонки, которых удалось найти в картотеке ФСИН.
Объект 12: «Душитель из парка». Убил семь старушек ради пенсии.
Объект 13: Член банды Хрюкина, участвовавший в резне.
Объект 14: Педофил-рецидивист.
Объект 15: Наёмный убийца, расстрелявший семью бизнесмена.
Объект 16: Поджигатель, спаливший клуб с людьми.
Они сидели, прикованные к креслам. Им было страшно. Они видели, как увозили предыдущих, и как дымила труба во дворе. Они знали, что отсюда не выходят.
— Пожалуйста… начальник… я всё подпишу… — скулил Душитель, мелкий, щуплый мужичонка.
— Заткнись, мразь.
Иванов стоял у пульта, положив руку на кобуру.
— Ты своё отжил.
— Начинаем, — дрожал голос Валентинова от напряжения.
Сначала, вакцина. Всем пятерым ввели прозрачную голубоватую жидкость.
— Ждём час для усвоения.
Час тянулся вечность. Преступники сидели, потея, молясь, проклиная. Затем, вирус. В этот раз доза была лошадиной. Прямая инъекция живого штамма.
— Время пошло.
Десять минут. Двадцать. Тридцать. Обычно к этому времени начинался жар и судороги. Но испытуемые сидели спокойно. Вернее, они тряслись от страха, но физиологических изменений не было.
— Температура в норме, — докладывал Игнатов, не веря своим глазам. — Давление повышено, но это от стресса. Кожные покровы чистые. Зрачки реагируют.
Прошёл час. Два. Четыре. В бокс пустили газ, лёгкое снотворное, чтобы успокоить подопытных. Они уснули. Довженко вошла внутрь в костюме, взяла кровь у каждого.
Потом экспресс-анализ под микроскопом. На экране было видно, как агрессивные шипастые шарики вируса тыкаются в клетки крови, но отскакивают от них, словно от невидимой брони. А лейкоциты уже начинали окружать врага.
— Он не проходит, — прошептала Елена Сергеевна, и на лице появилась слабая улыбка. — Он не может взломать клетку. Они чисты. Они люди.
— Ну я бы не стал называть их людьми, — заметил Иванов. — Они по-прежнему остаются мразями.
Валентинов осел на стул, закрыв лицо руками. Его плечи затряслись.
— Получилось, — выдохнул он. — Неужели, б**дь, получилось.
— Что с ними делать? — спросил Игнатов, кивая на спящих убийц.
Валентинов поднял голову. В его глазах была усталость.
— Они носители антител. Наблюдать неделю. Взять максимум крови для плазмы. А потом…
Он посмотрел на Иванова.
— А потом, по протоколу. Они преступники, приговорённые к пожизненному. Вакцина не отменяет приговор суда. Никто не должен знать, что здесь происходило. Свидетелей быть не должно.
В ту ночь в лаборатории «Вектора» пили разведённый медицинский спирт. Пили молча, не чокаясь. Они создали спасение для человечества, замешанное на крови чудовищ грешников.
В Москву ушла шифровка: «Изделие „Блок“ готово к серийному производству. Эффективность 99.9%. Приступаем к масштабированию».
Мир получил шанс. А пепел из трубы крематория смешался со снегом и осел на белых сибирских полях, скрывая тайны цены этого шанса.